Текст книги "Сладких снов, мой пекарь (СИ)"

Автор книги: Велена Князь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Глава 18. Банкет

Дверь в банкетный зал распахивается передо мной, и герольд откашливается, прочищая горло перед тем, как объявить: – Принцесса Ева, герцогиня Стремширская! – его голос разносится под высокими сводами, отражаясь от стен и возвращаясь многократным эхом. Меня передёргивает от упоминания этого титула – каждый раз, когда его произносят вслух, у меня внутри что-то сжимается. Обычно я обхожусь без герцогского звания, но сегодня – особый случай. Мы отмечаем подписание договора между Белогорьем и Страннопольем, и все должны помнить, кто есть кто, какие земли за кем закреплены, какие титулы к каким обязательствам прилагаются. Киваю нескольким знакомым, которые здороваются со мной, пока я иду к своему месту, – мама всегда рассаживает нас так, чтобы мы были у всех на виду. Хотелось бы запомнить всех поимённо, но я путаюсь в лицах, когда Вероники нет рядом. У неё талант – помнить, кто есть кто и кто на ком женат. К счастью, мама никогда не спрашивала, почему я обычно сажусь рядом с Вероникой. Наверное, ей просто нравится, что так меньше шансов, что кто-то заметит, как я передвигаю еду по тарелке, чтобы соусы не соприкасались. В зале шумно – голоса знати сливаются в единый гул, звон бокалов, смех, обрывки фраз. Мои кузены сидят по другую сторону стола, рядом с отцом. Граф поднимает бокал, глядя на меня, и я киваю в ответ, поднимая свой – с водой, потому что от вина у меня начинает болеть голова. Вероника садится рядом и тяжело вздыхает, откидываясь на спинку стула. – Надеюсь, сегодня будет вкусная еда, – говорит она, раскладывая салфетку на коленях. – Я ужасно голодна. С утра только чай выпила и думала, что не доживу до обеда. – Конечно, вкусная, – говорю я. – Думаешь, я позволила бы кухне накормить нас чем попало? – Думаю, кухню волнует только, не скажешь ли ты чего плохого об их стряпне, – фыркает сестра. – Я бы не стала говорить плохое просто так, – возражаю я. – Если блюдо хорошее – я говорю, что оно хорошее. – Ты предельно честна, – усмехается она, беря бокал с вишнёвым соком и делая маленький глоток. – Это одно и то же – честность и критика. Большинство людей не отличают. – Я говорю, что думаю, – пожимаю плечами. – Но я не грублю, объясняю, что не так, и предлагаю варианты, как можно исправить. – Конечно-конечно, – она поворачивается ко мне. – Так когда ты сбежишь сегодня? Сразу после десерта или подождёшь, пока все начнут танцевать? – Я не сбегу. – То есть ты не собираешься сегодня печь? – переспрашивает она с удивлением в голосе. – Нет, – вздыхаю я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. – Не сегодня. – Вот это новость, – Вероника поднимает бровь. – Мне казалось, вы должны проводить с твоим пекарем каждый свободный вечер. – Я провожу время с Марком, – тихо говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Просто… сегодня мы не будем печь. Она несколько раз моргает, будто переваривает информацию. – Вы не пойдёте на кухню? – Я подумала, что ему, наверное, захочется посмотреть на фейерверк, – пожимаю плечами, делая вид, что поправляю складку на юбке. – О, Ева, – её голос смягчается. – Не надо так на меня смотреть, – прошу я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. – Пожалуйста. – Я не смотрю. – Смотришь. Она хочет что-то сказать, но в этот момент тяжёлые двери банкетного зала распахиваются с гулким стуком, и входят мои родители. Все поднимаются – я слышу шорох платьев, скрип стульев и тихий шёпот по сторонам.

Герольд откашливается и объявляет громким торжественным голосом:

– Их Величества, король и королева Белогорья! Знатные господа кланяются и приседают в реверансах. Мы тоже – но наши поклоны не такие глубокие, как у остальных. – Так почему сегодня никакой выпечки? – шёпотом спрашивает Вероника, когда мы снова садимся, и слуги начинают разносить первое блюдо. – Не знаю, – вздыхаю я, глядя в тарелку, но не чувствуя голода. – Может, потому что ты спросила меня, влюблена ли я в него? Она морщится – я вижу, как её лицо на секунду становится виноватым. – Ты злишься на меня за это? – Нет, – качаю головой. – Но я слишком много думаю о нашем разговоре. И я не хочу, чтобы он подумал, что меня волнует только выпечка. – Думаю, он и так понял, что это не так, когда вы просидели несколько часов в твоей комнате на днях, – замечает Вероника, ковыряясь в супе ложкой. – О чём вы тогда говорили? – Обо всём, – пожимаю плечами, чувствуя, как внутри разливается тепло при одном воспоминании. – О работе, о еде, о том, что мы хотим приготовить. Я не знаю. Когда я с ним, время течёт иначе. – По-моему, это называется «любовь», – усмехается Вероника. – Я этого и боюсь, – шепчу я. – Почему? – Потому что он уезжает, – отодвигаю курицу в сторону, чтобы соус не растекался. – И что с того, что я в него влюблена? В прошлый раз, когда он уезжал, прошло пять лет, прежде чем он вернулся. Если я скажу ему, что люблю его, что изменится? Он уедет, а я останусь с пониманием, что люблю его, но ничего не могу сделать. – Если захочешь, я поеду с тобой в Страннополье, – тихо говорит Вероника, и я чувствую, как её рука накрывает мою под столом. – Отец отпустит нас. Мы скажем, что хотим увидеть кузенов или что нам нужно изучить их кухню для дипломатических целей. Придумаем что-нибудь.

– Я ценю это, – киваю, чувствуя ком в горле. – Правда, ценю, Вероника. Но это не решит проблему. – Наверное, ты права, – вздыхает сестра. – Поэтому я просто буду наслаждаться оставшимся временем, а там посмотрим. – Мне жаль, Ева, – она сжимает мою руку под столом. – Это не твоя вина, – говорю я, отодвигая уже остывший суп. – Если только ты не собираешься держать Марка подальше от нашей кухни.

– Я? – она округляет глаза, и я вижу искреннее удивление на её лице. – Конечно, нет. Я, может, и люблю вмешиваться в твои дела, но не настолько. Слуги убирают тарелки. Наступает время десерта.

– Баранина была очень вкусная, – замечает Вероника, вытирая губы салфеткой. – Лучшая, что я пробовала за последнее время. – Я же говорила, – усмехаюсь я. – Я разбираюсь в еде. – Надеюсь, ты уговорила Марка приготовить что-то особенное, – она кивает на тарелку, которую ставит перед ней слуга. – Думаю, тебе понравится, – отвечаю я. – И всё же я считаю, что ты должна ему сказать, – она смотрит на меня. – Что сказать? – О своих чувствах, конечно! – Не могу, – качаю головой, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. – Не хочу, чтобы между нами что-то изменилось. Он мой лучший друг, Вероника. Если я ошибаюсь, если это не любовь, а просто… привязанность, дружба, благодарность – я разрушу то, что строилось годами. – Если не скажешь, вы оба так и будете делать вид, что ничего не происходит, – резонно замечает сестра. – Я видела, как вы смотрите друг на друга. Это не дружба, Ева.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как в груди разливается тяжёлая, ноющая боль. Она права. Но я всё равно не знаю, как решиться. Официанты убирают остатки еды, и я оглядываюсь по сторонам. Мне не нравится смотреть на других – шум, болтовня, гул – всё это давит. – Я с нетерпением жду, когда попробую торт Марка. Ты уже пробовала? – Да. Марк устроил для меня отдельную дегустацию готовых блюд. Вероника замирает. Вилка застывает в воздухе на полпути ко рту. – Он что сделал? – переспрашивает она. – Марк спросил разрешения у шеф-повара Марты, можно ли мне попробовать всё до банкета, чтобы я знала, что одобрить, а что нет, – объясняю я. Вероника смотрит на меня долгим взглядом. – О, видимо, ему очень хотелось узнать, какие мысли у тебя в голове. – Не понимаю, о чём ты. – Конечно, не понимаешь, – Вероника протыкает вилкой кусок торта. – Доедай, – говорю я, кивая на её тарелку. – Скоро начнётся представление. Фокусники и акробаты, а потом фейерверк. – Ты идёшь? – она поднимает на меня глаза. – Да, – киваю. – Я ведь обещала Марку показать фейерверк. – Боже, Ева, ты безнадёжна, – говорит сестра с улыбкой, качая головой. – Знаю, – вздыхаю я, отодвигая тарелку в сторону. – Я знаю.

Спектакль начинается – в зале гаснет свет, зажигаются свечи на столах, и на маленькую сцену у окна выходят первые артисты. Фокусник ловко жонглирует огненными шарами, акробаты строят пирамиды из своих тел, и я смотрю на всё это, но мои мысли далеко. Я думаю о том, что должна успеть сказать Марку то, что чувствую. Или не должна. Или должна, но не сейчас, а потом, когда будет правильный момент. Или сейчас – потому что правильного момента может не быть. Я совсем запуталась.

Глава 19. Фейерверк и откровения

Вечер стоит прекрасный – луна огромная, жёлтая, висит низко над деревьями, и её свет заливает балкон мягким, молочным сиянием. Идеальная погода для фейерверка – и самое главное для меня: вокруг никого, кто мог бы помешать или смотреть косо. Искра потягивается на мраморных перилах, выгибая спину дугой, и расправляет крылья – так она выглядит куда крупнее, чем обычно. В лунном свете её чешуя отливает тёмным нефритом, и на секунду я вспоминаю, что драконы – это древние, опасные создания, которых боятся даже короли. Но потом она поворачивает голову, смотрит на меня своими жёлтыми глазищами и чихает, выпустив маленькое облачко дыма. Всё равно милая. Даже когда пытается быть грозной. Она издаёт тихий рык – видимо, просит есть. – Если я буду кормить тебя слишком много, ты вырастешь до невероятных размеров? – спрашиваю я, ставя перед ней миску с мясными обрезками, которые принесла из кухни. Наверное, не лучшая идея – кормить её там, где она может столкнуть миску с балкона. Но уже поздно, внизу никого нет, и я надеюсь, что она будет аккуратнее. Обычно она ест довольно опрятно, когда не нервничает. Искра запрокидывает голову и выпускает короткую струю пламени. Мясо шипит, дракониха довольно урчит и принимается за еду, жадно вгрызаясь в дымящиеся куски. Я невольно морщусь, слушая, как она чавкает. Думаю, что надо бы научить её есть тише, более прилично, что ли. Но я понятия не имею, как дрессировать драконов и насколько они вообще поддаются воспитанию. Артур говорит, что они умнее собак, но упрямее кошек, и если она не захочет меня слушать, то и не будет – хоть ты тресни. За спиной раздаются шаги. Я оборачиваюсь – в дверях стоит Марк. Он переоделся: вместо белого поварского фартука и простой рубашки с закатанными рукавами – тёмный камзол, который сидит по фигуре, и чистая светлая рубашка. Волосы аккуратно причёсаны, не падают на лоб, как обычно на кухне. Ему идёт. Очень идёт. – Привет, – говорит Марк с улыбкой. – Здравствуй, – отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Спасибо, что пришёл. – Я бы никогда не отказался от вечера, проведённого с тобой, – он подходит ближе. – Но я очень удивился, когда ты меня позвала именно сюда. Честно говоря, думал, что мы будем печь струпвафели или работать над тестом для круассанов.

– Это один из наших последних вечеров, – тихо говорю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Я подумала, тебе, наверное, захочется посмотреть фейерверк вместе со мной. Его глаза загораются – но, возможно, это просто отражение газовых ламп, которые горят на стенах замка, отбрасывая тёплые пятна света на его лицо.

– Хочешь глинтвейн? – предлагаю я, кивая на маленький столик в углу балкона, где стоит кувшин и две кружки. – Он должен быть ещё тёплый. – С удовольствием. Я наливаю ему кружку из кувшина, который оставили для нас двоих. Протягиваю Марку, стараясь не пялиться слишком откровенно. Я наливаю ему кружку из кувшина – красная жидкость пахнет корицей, гвоздикой и апельсинами – и протягиваю Марку, стараясь не пялиться слишком откровенно. Но как ни стараюсь, всё же не могу отвести взгляд. – Как прошёл банкет? – спрашивает он, делая глоток. – Хорошо, – отвечаю, отводя глаза к Искре, которая уже почти доела свою порцию. – Еда всем понравилась, кажется. – А тебе? – Конечно, – киваю, чувствуя, как теплеют щёки. – Твой торт был великолепен. Вероника сказала, что лучший десерт, который она пробовала за последние годы. – Я рад, что тебе было комфортно. – Я бы не назвала это комфортом, – усмехаюсь я. – Спектакль был неплох, и во время представления все в основном молчали. Наверное, на будущих банкетах стоит приглашать таких же актёров. – В этом и преимущество быть главной, – улыбается он. – Наверное, – я прислоняюсь к перилам и делаю глоток глинтвейна. – Но именно сейчас наступила моя любимая часть вечера. – Даже несмотря на то, что мы не готовим? – Да, – я ставлю свою кружку и смотрит на него в упор. – Я позвала тебя не для того, чтобы печь. Я хотела… просто побыть с тобой. Я прислоняюсь к перилам, сжимая кружку в руках, Марк встаёт рядом. Искра продолжает жевать слева от меня. – Прекрасная ночь, – говорит он, глядя на луну. – Да, – соглашаюсь я, тоже поднимая глаза к небу. – Небо ясное, фейерверк будет видно очень хорошо. – Обычно осень – весьма непредсказуемое время, – замечает он. – Дожди, туманы. Но сегодня нам и правда повезло.

– Да, – я смотрю вниз на тёмный сад. – Надеюсь, твоя дорога обратно будет безопасной. – Я в этом уверен, – Марк поворачивается ко мне и грустно улыбается. – Обещаю написать, как только вернусь в Страннополье. Дорога может быть опасной. Он может заболеть, карета может перевернуться, на них могут напасть разбойники – тысячи страшных историй, которые я слышала от Марьяны, внезапно всплывают в голове. Есть ничтожный шанс – один на тысячу, – что я больше никогда его не увижу. Могу ли я отпустить его, так и не сказав правды? – Как бы я хотела, чтобы ты остался, – шепчу в темноту. – Ты же знаешь, мне бы тоже этого хотелось, – отвечает он. – Я хотела попросить тебя остаться. Тогда, пять лет назад, – говорю я, глядя на луну, потому что смотреть на него – слишком больно. – Сидела на кухне, смотрела, как ты укладываешь вещи, и думала: сейчас, сейчас скажу. Но язык не повернулся.

– Я хотел, чтобы ты спросила, – тихо говорит он. – Ты же знаешь. – Но я не жалею, что промолчала, – говорю я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Не могла просить тебя отказаться от учёбы. Ты ждал этой поездки год. Если бы я попросила тебя остаться, ты бы, наверное, согласился, а потом ненавидел бы меня за то, что упустил свой шанс. – Я знаю, Ева. – Но пять лет – это слишком долго. Не знаю, смогу ли я снова это пережить. – Ты знаешь, возможно, тебе и не придётся, – произносит загадочно Марк. – Ты не можешь этого знать, – качаю головой. – Я постараюсь, – обещает он. Я смотрю на свою кружку. – Может, у тебя получится вырваться на Рождество, когда ты приедешь к родителям? – предлагаю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Мы могли бы увидеться на пару дней, испечь что-нибудь. – Я не могу пропустить Рождество с семьёй, – качает он головой. – Тогда, может, в следующем году, если я уговорю родителей отпустить меня в Страннополье? Вероника думает, что это возможно, если она поедет со мной. – Ты говорила с Вероникой о том, чтобы приехать ко мне? – в его голосе звучит удивление. – Она помогала мне думать, – уклончиво отвечаю, отводя взгляд. – Знаешь, а ведь я мог бы остаться, – вдруг говорит Марк. – Как? – Не знаю. Мог бы найти работу в замке неподалёку. Или в пекарне в городе. Или поговорить с шеф-поваром Мартой – вдруг она возьмёт меня обратно. – Нельзя соглашаться на понижение, только чтобы быть рядом со мной, – твёрдо говорю я, хотя внутри меня всё кричит: да, да, останься. – Ты столько лет учился. Ты работал в трёх странах. Нельзя всё это бросать ради… ради того, чтобы быть рядом со мной. – Это всё ерунда. – Нет, Марк, – качаю головой, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, и смаргиваю их, надеясь, что в темноте не видно. – Я не позволю тебе жертвовать карьерой. Ты станешь лучшим кондитером, которого только знало это королевство. Я в тебя верю. Но не здесь, не в пекарне на окраине, где никто не оценит твой талант. – Может, ты этого стоишь, Ева, – он произносит это тихо, но я слышу в его голосе что-то такое, от чего у меня подкашиваются колени. – Нет, – шепчу я. Я замолкаю, потому что следующие слова застревают в горле. Я не могу их произнести. Я хочу сказать ему, что люблю его, что хочу, чтобы он остался, что готова бежать с ним на край света, если он скажет. Но я не могу. – Ева? – он ждёт. – Не могу, – говорю, глядя в сторону. – Не сейчас. Я смотрю на двор внизу, на тени от деревьев, на мраморные плиты балкона, на что угодно, только не на него. Мысли путаются, сталкиваются друг с другом, и я не могу найти ту единственную, которая может мне помочь. Я хочу, чтобы он не уезжал. Я хочу, чтобы мы были вместе. Но я не могу просить его остаться. У него своя жизнь, своя карьера, свои мечты. И я не имею права вставать между ним и его мечтами. В воздухе раздаётся свист. Хлопок. Вспышка. – Фейерверк, – говорю я. – Я совсем забыл про него, – его голос дрожит – или мне кажется? – Давай посмотрим, – предлагаю я, поворачиваясь к перилам и чувствуя, как холодный мрамор касается ладоней. Он кивает, и мы вместе смотрим, как разноцветные огни освещают небо. Сначала красный – крупный, сочный, распадается на сотни маленьких искр. Потом синий – вспыхивает прямо над нашими головами и гаснет, оставляя после себя дымный след. Следующий залп – огромный сноп золотистых искр, громкий, как пушечный выстрел. Искра вздрагивает. Её крылья поднимаются, дракониха выглядит испуганной, готовой к атаке. Чешуя на загривке встаёт дыбом. – Кажется, она напугана, – тревога пронзает меня, почти заглушая боль расставания. Она дрожит, и у меня от этого зрелища разрывается сердце. – Прости, – шепчу я ей, протягивая руки. – Прости, Искра. Я думала, тебе понравится. Она смотрит на меня широко раскрытыми жёлтыми глазами – в них нет ни упрёка, ни обиды, только страх, чистый, животный страх перед тем, что она не понимает. – Пойдём, – говорю я, осторожно беря её на руки. – Отведу тебя внутрь, там тихо. Испытываю облегчение. Потому что не знаю, что ещё сказала бы Марку, если бы мы остались. Потому что, если честно, я не готова к этому разговору. Потому что всё равно он уедет через несколько дней. Даже если мы оба хотим совсем другого. Искра карабкается ко мне на руки, впиваясь когтями в ткань платья. – Осторожнее, – морщусь я, прижимая её к себе. – Думаю, мне нужно отвести её в комнату. Марк кивает. Его лицо в полумраке – бледное, серьёзное, но он не говорит ни слова, только смотрит на меня. – Ты будешь завтра на кухне? – Конечно. Я смотрю на него, и он понимает – да, я буду. Несмотря на боль, несмотря на то, что скоро прощаться. Пока он здесь – я хочу быть рядом. Каждый вечер. До самого конца.

Глава 20. Неожиданная новость

Я спускаюсь на кухню и стараюсь не думать о том, что чувствовала в прошлый раз, когда приходила попрощаться с Марком. Тогда мне казалось, что хуже уже не будет – я стояла на пороге малой кухни, смотрела, как он укладывает в сумку свои вещи, и чувствовала, как внутри всё разрывается на части. Но теперь я точно знаю – на этот раз мне будет намного больнее. Потому что я влюблена в своего лучшего друга, и я так и не сказала ему об этом. Делаю глубокий вдох. Нужно взять себя в руки, нужно собраться. Он заслуживает нормального прощания, а не того, чтобы я рыдала у него на плече, размазывая слёзы. По дороге к малой кухне кухонные работники почти не обращают на меня внимания. Двое поварят, чистящих картошку у окна, поднимают головы, кивают и снова опускают глаза. Пожилая женщина, которая отвечает за тесто для пирожков, даже не отрывается от замеса. Наверное, они уже привыкли, что я прихожу и ухожу когда вздумается. Я останавливаюсь в дверях малой кухни.

Марк что-то готовит. Рукава его рубашки закатаны, фартук завязан на поясе. Он выглядит так, будто никуда не собирается уезжать, будто это просто очередное утро на кухне, а через час мы будем пробовать круассаны и спорить о количестве сахара в тесте. Он поднимает глаза, видит меня, и на его лице появляется улыбка. – Доброе утро, – говорит Марк. – Доброе, – осторожно отвечаю я. – Хорошо выглядишь, – замечает он, окидывая меня взглядом. Опускаю глаза – будто не знаю, что на мне надето. – Спасибо. У меня совещание через час. Зачем мы вообще говорим об одежде в такой момент? Через несколько часов он будет далеко, сядет в карету, махнёт рукой, а я буду смотреть, как она скрывается за поворотом, и делать вид, что не плачу. – Как Искра? – он поворачивается к печи, проверяя что-то в духовке. – Пришла в себя после фейерверков? – Почти, – вздыхаю я, проходя внутрь и закрывая за собой дверь. – Она всё ещё прячется в камине. – Ты как раз вовремя, – говорит Марк и поворачивается к печи. – Что ты имеешь в виду? – я подхожу ближе. – Пирог готов, – он открывает дверцу, и наружу вырывается облако горячего пара.

Кухню наполняет аромат – свежая выпечка, карамелизированные яблоки, ежевика, корица, сливочное масло. Я вдыхаю полной грудью и узнаю этот запах из тысячи других. Он пахнет детством, пахнет вечерами, когда мы с Марком оставались на кухне одни. – Ты испёк яблочно-ежевичный пирог? – удивлённо спрашиваю я, не веря своим глазам. – Я пёк наш яблочно-ежевичный пирог всё время, пока меня не было, – говорит он, ставя горячую форму на деревянную подставку. – Не на работе, конечно, а когда был дома один. – Я тоже, – тихо признаюсь я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Мне казалось, что так я становлюсь чуть ближе к тебе. Глупо, да? – Нет, Ева. Нисколько не глупо. Мне тоже так казалось. – Может быть, теперь, когда я буду печь круассаны, я буду думать о тебе, – говорю я с грустью в голосе. – Я надеюсь, ты будешь думать обо мне, когда будешь их есть, – он улыбается, но его глаза остаются грустными. – Жаль, что мы больше не сможем печь их вместе, – вырывается у меня, и я тут же жалею об этих словах. – Я бы не был таким пессимистичным на твоём месте, – усмехается Марк. – Ценю твой позитивный настрой, – вздыхаю я. – Но мы не знаем, когда у нас снова получится встретиться. Он опирается на стол и смотрит на меня так, будто собирается сказать что-то важное. – Я надеялся, мы сможем увидеться, скажем, через месяц. – У тебя будет время через месяц? – уточняю я, не понимая, к чему он ведёт. – Я постараюсь выкроить для этого время, – он широко улыбается. Я хмурюсь. – Но ты ведь не знаешь наверняка, отпустят тебя или нет. Всё может поменяться… – Ева, – Марк широко улыбается. – Что? – Ты не понимаешь намёков, да?

– Нет, – честно отвечаю я, чувствуя себя маленькой и глупой. – Ты же знаешь. Мне всегда нужно всё объяснять прямо. – Я не буду больше работать в Страннополье. Я с минуту перевариваю информацию. Если не в Страннополье, то где? – Ты поедешь в Галлию? – предполагаю я.

– Нет, – он качает головой.

– В Солейль?

– Нет. – В Раджаад? – в моём голосе появляется отчаяние, потому что все эти страны дальше, чем Страннополье, и это значит, что видеться мы будем ещё реже. – Нет, Ева, – он качает головой. – Ни в одно из этих мест. У меня сердце замирает. – Ты остаёшься в Белогорье? – шепчу я, не веря в свои слова. – Я возвращаюсь, – поправляет он. – Сначала нужно съездить в Страннополье – уладить все формальности, собрать вещи, получить рекомендательные письма. Но я приеду до Рождества. – В Белогорье? Прямо в замок? – Да, – улыбка Марка становится шире. – Я решил обе наши проблемы. Я издаю звук – что-то среднее между всхлипом, смехом и вскриком, – и бросаюсь к нему на шею. Марк ловит меня и нежно прижимает к себе. – Полагаю, тебя радует эта новость? – шепчет он мне в макушку. – Да, да, да! – выдыхаю я. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его лицо, но не отпускаю. Мои пальцы вцепились в его рубашку, и я боюсь, что если разожму их, он исчезнет.

– Как тебе удалось договориться? – спрашиваю я. – Ты сам говорил, что нет вакансий. – Я тоже так думал, – он не отпускает меня. – Но шеф-повар Марта попросила меня зайти сегодня утром. – Ты же не согласился на понижение? – в моём голосе звучит тревога. – Нет, – он качает головой. – Во-первых, ты была против, когда я предлагал это в прошлый раз. А во-вторых, это повышение. Я стал новым шеф-кондитером замка Белогорье. – Марк, это потрясающе! – не сдерживаю эмоций. – Я не знала, что ты подходишь на эту должность. – Я тоже не знал, – он смеётся. – Но, видимо, теперь уже подхожу. Марта сказала, что помнит, насколько оригинальными были мои блюда. А теперь, когда у меня появилось больше навыков, я стану ещё более ценным сотрудником. – Он делает паузу. – И я смогу нанять своего помощника. – Ты знаешь, кого возьмёшь? – Ещё не отправил письмо, – он загадочно улыбается. – Но я точно знаю, к кому обращусь. Тебе она понравится. – Она? – переспрашиваю я, чувствуя, как внутри шевелится ревность. – Да, – кивает он. – Уверен, вы поладите. Я смотрю на него, и на душе становится тепло. – Как твой отец отнёсся к этой новости? Марк морщится – его лицо на секунду становится напряжённым, но потом он пожимает плечами. – Думаю, он ещё не знает. Я не успел сказать ему перед тем, как идти к Марте. Но ничего страшного. Он хотел, чтобы я учился, чтобы я стал лучше него, нашёл хорошую работу. В итоге так и будет.

В голове не укладывается. Марк возвращается. Через месяц – нет, даже меньше – он будет здесь, будет работать в замке, будет заходить на эту кухню каждый день. То, о чём я мечтала годами, то, что казалось невозможным, оказывается реальностью. – Ева, – зовёт Марк, и я поднимаю на него глаза.

– Что? – Я сказал всё, что хотел. А как ты? – он смотрит на меня внимательно, изучающе. – Ты хотела что-то сказать? Я молчу. Потому что знаю – должна. Должна сказать ему правду. Но язык не поворачивается. – Я… – начинаю и тут же замолкаю. – Ева? – он ждёт. – Я рада, – наконец выдавливаю из себя. – Очень рада, что ты возвращаешься. – Это всё? – он смотрит на меня так пристально, будто пытается прочитать мои мысли. – Нет, – вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. Марк замирает. Я делаю глубокий вдох. Сердце колотится где-то в горле, пальцы ледяные, но я чувствую – если не сейчас, то никогда. – Я должна была сказать тебе это пять лет назад. На самом деле, даже раньше. Но я боялась. И потом, когда ты уехал, я думала – может, и к лучшему, что промолчала. – Ева… – тихо говорит он. – Не перебивай, – прошу я. – Иначе я не смогу. Он кивает и замолкает. – Я влюблена в тебя, Марк, – говорю на одном дыхании. – Не знаю, когда это началось. Наверное, я чувствовала это всегда. Но поняла только сейчас, когда ты вернулся. Когда я увидела тебя на пороге этой кухни, когда мы снова начали печь вместе… Марк не двигается и просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами. – Ты можешь ничего не говорить, – продолжаю я, чувствуя, как щёки горят огнём. – Я просто хотела, чтобы ты знал. Чтобы ты уехал не с мыслью, что между нами ничего нет. Потому что есть. По крайней мере, с моей стороны. Я замолкаю. В голове пустота. Марк делает шаг ко мне. – Ева, – его голос хриплый, не такой, как всегда. – Ты думаешь, я приехал сюда только из-за работы? Я смотрю на него, не дыша. – Я влюбился в тебя ещё мальчишкой, когда мы впервые испекли этот пирог вместе, – тихо говорит он. – И ни одного дня с тех пор я не переставал тебя любить. Марк делает ещё шаг. Теперь он совсем близко – я чувствую тепло его рук. – Можно? – шепчет он. – Да, – выдыхаю я. Марк наклоняется и осторожно целует меня, а потом обнимает и прижимает к себе так крепко, будто я – самое ценное, что у него есть. Я закрываю глаза и полностью растворяюсь в нём. Он будет здесь. И теперь я точно знаю – он мой. А я – его.

КОНЕЦ.