Текст книги "Сладких снов, мой пекарь (СИ)"

Автор книги: Велена Князь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 10. Круассаны и булочки с изюмом

В этом замке все знают, что для меня кухня – это особенное место, где я отдыхаю душой. Но даже эта радость не идёт ни в какое сравнение с тем, что я чувствую, когда рядом Марк. Кстати, на самом деле выпечка – прекрасный способ снять стресс и успокоить нервы после тяжёлого дня. Работать с тестом в одиночестве очень здорово, но с Марком этот процесс выходит на новый уровень.

Искра уже привыкла к нему. Ещё вчера она косилась с подозрением – провожала его взглядом, пока он двигался по кухне, и шипела, если он подходил слишком близко к её любимому месту у печи. А теперь, когда мы заходим вдвоём, она просто спрыгивает с лежанки и неспешно топает к своему углу, даже не оборачиваясь.

– Ты смотри-ка, – говорит Марк, запуская руки в дежу с тестом. Рукава его рубашки закатаны до локтей, и я вижу, как двигаются мышцы на предплечьях, когда он месит. – Она ко мне привыкает.

– Покормишь её ещё пару раз – и она будет спать у тебя на плече, – отвечаю с улыбкой. – Наверное, это очень интересные ощущения, – смеётся он. – Сейчас я закончу с этим тестом и займёмся круассанами, хорошо? – Так мы же вчера уже замесили тесто, – я подхожу ближе и заглядываю Марку за плечо, почти касаясь его спины. – Зачем тебе ещё?

– Ева, не забывай, что я тут не на отдыхе, – мягко объясняет он, и я замечаю, как его пальцы на мгновение замирают в тесте. – Мне к утру нужно сделать несколько пирогов с разной начинкой для завтрака делегации.

– Ах да, – морщусь, потому что мне снова становится стыдно за свою забывчивость. – Точно.

И в этом вся проблема. Я знаю, что он здесь из-за этой дурацкой делегации. Но его присутствие кажется таким обычным – будто он никогда и не уезжал – и таким родным, что я постоянно об этом забываю. А потом кто-нибудь напоминает, и меня накрывает волной осознания, от которой становится холодно в животе.

– Тебе понравилось работать в Страннополье? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– Это был интересный опыт, – он вынимает руки из теста, смазывает их растительным маслом из плошки, стоящей рядом, и снова запускает пальцы в липкую массу.

– Хороший или плохой?

– И то, и другое. Работа мне нравится, платят хорошо, и я занимаюсь любимым делом.

– Но?

– Но это не Белогорье, – он тяжело вздыхает. – Я знаю, какую работу хочу. Но единственное место, которое освободилось при дворе за последние два года, – это должность кондитера. А я для неё ещё слишком неопытен.

– Ты более квалифицирован, чем твой отец, – замечаю я. – Он прежде всего пекарь. Хороший, опытный, но он работает с хлебом и простой выпечкой. А ты… ты будто создан для сложных десертов, для многослойных пирожных и для всего, что требует терпения и вкуса.

Он пожимает плечами.

– Тем не менее, я не могу выдумать для себя стаж, которого нет, – пожимает плечами Марк. От этих слов у меня сжимается сердце.

– Как бы я хотела отбросить все формальности и просто дать тебе работу!

– И поэтому тебе это, наверное, и не разрешают, – отвечает он со смехом.

– Всё из-за глупого указа Гарольда Третьего, – говорю я, плюхаясь на табуретку. – Столько лет прошло, а он всё еще действует!

– Сколько королей уже сменилось с тех пор? – уточняет Марк.

– Кажется, три.

– Уверен, у него были причины в то время, чтобы запретить принцессам самостоятельно нанимать прислугу.

– Были. Он узнал, что его дочь – кажется, моя прапрабабушка или что-то в этом роде – крутила роман с одним из конюхов. И не хотел, чтобы его дети могли нанимать или увольнять тех, с кем у них отношения.

Марк замирает.

– И чем закончилась эта история? – спрашивает он тихо.

– Конюх и принцесса тайно поженились, и у них появились дети, – говорю я. – Так что они были счастливы. Наверное. Насколько можно быть счастливыми, если ты всю жизнь скрываешься и боишься, что твоего мужа казнят.

– Я никогда не слышал об этом.

– Потому что тебя не заставляли учить моё генеалогическое древо, – вздыхаю я.

Марк аккуратно заворачивает тесто в льняную ткань и подхватывает дежу.

– Пойду, отнесу в ледник. Там прохладнее, и тесто подойдёт как надо.

Он уходит, и я остаюсь на кухне одна, если не считать Искру, которая, прищурившись, наблюдает за мной с печи. Её хвост медленно двигается из стороны в сторону, и в этом движении столько спокойной уверенности, что мне становится немного завидно. Она никогда не переживает о том, кто и что подумает.

Марк возвращается через пару минут и ставит на стол дежу с холодным тестом, а рядом – миску с заварным кремом. – Зачем это? – удивляюсь я, кивая на вторую ёмкость.

– Графа и графини нет, так что, думаю, половину теста пустим на круассаны, а из второй сделаем булочки с изюмом.

– Это же не страннопольская выпечка, – замечаю я. – Галльская, да?

– Именно так. Поэтому меня и наняли. Предыдущий кондитер у принца Виллема был из Галлии, и его семья привыкла к такой выпечке, – объясняет Марк. – Они хотели кого-то, кто продолжит эту традицию, но с местными ингредиентами. Знаешь, я полюбил эту галльскую школу. Процесс приготовления круассанов – он успокаивает. Как медитация.

– Это потому, что ты ещё не готовил их со мной, – шучу я.

– Наоборот, – он поднимает на меня глаза. – Мне будет даже приятнее их готовить, потому что я буду думать о том, как ты нетерпеливо ёрзаешь в ожидании.

– Я бы предпочла, чтобы ты думал обо мне что-то хорошее, – говорю, отводя взгляд в сторону. – А не то, как я ёрзаю.

– Я и так о тебе думаю только хорошее, – он смотрит на меня, и мои щеки моментально заливает краской.

– Круассаны, – напоминаю я, жестом указывая на миску.

– Ах да, точно. Мы будем готовить их вместе, – напоминает он. – Ты будешь раскатывать, потом мы сформируем круассаны. Но сначала раздели тесто пополам.

Посыпаю стол мукой, кладу первую половину теста и начинаю раскатывать, слегка прижимая – точь-в-точь по инструкции из его письма с рецептом. Я не до конца понимаю, зачем это нужно, но предполагаю, что так масса становится мягче и воздушнее.

Марк наблюдает за каждым моим движением, но ничего не говорит – значит, пока я делаю всё правильно.

Когда тесто становится нужного размера, я откладываю скалку и беру линейку. Провожу границы, стараясь, чтобы края получились ровными.

– Это те самые обрезки для пальмье? – спрашиваю, кивая на узкие полоски, которые останутся по краям.

– Да, – отвечает он. – Иногда мы делали из обрезков мини-круассаны – перекусить, пока пекутся основные.

– Хорошая идея, – одобряю я. – Как у меня получается?

– Отлично, – он кивает, и я краем глаза вижу, как он слегка наклоняет голову, разглядывая мою работу. – Только режь аккуратнее, не дави на нож слишком сильно. Пользуйся линейкой как ориентиром, но веди лезвие мягко, чувствуй тесто.

Я провожу лезвием по тесту, и мне нравится, как линии получаются ровными, почти как по струне. Внизу каждого треугольника я делаю небольшой разрез – ровно на палец, не больше. Марк довольно кивает, и уголки его губ поднимаются.

– Ещё немного – и станешь мастером по круассанам.

– Это вряд ли, – смеюсь я. – Есть люди, которые делают это каждый день, и у них точно лучше выйдет. Булочник из соседней деревни делает такие круассаны, что пальчики оближешь.

– Я всё равно считаю, что у тебя неплохо получилось, – говорит он.

Марк берёт один треугольник, растягивает тесто с кончика и начинает скатывать. Я внимательно слежу, пытаясь запомнить каждое движение – вроде я делаю то же самое, но у меня выходит медленнее, и тесто норовит скрутиться неровно. Он сворачивает круассан от основания к кончику, и в последнем движении ловко прижимает край, чтобы запечатать.

Пробую сама – и о чудо – мой круассан получается с первого раза. Не такой красивый, как у Марка, он чуть кривоват и с одного бока тоньше, чем с другого, но он держит форму, и я чувствую гордость, которая разливается в груди тёплой волной.

– У тебя здорово получается! – одобряет Марк.

– У меня отличный учитель, – отвечаю я, не поднимая головы, потому что если сейчас на него посмотрю, то улыбнусь, и он поймёт, как много для меня значат его слова. – И рисунки в твоём письме очень помогли понять, что делать.

– Я так и думал, что тебе будет проще с иллюстрациями. Ты всегда была визуалом – запоминаешь картинки лучше, чем инструкции.

– Ты прав, – признаю я и беру следующий треугольник.

Мы продолжаем раскатывать круассаны и выкладывать их на противень. Моя техника, может, и выглядит нормально, но сразу видно, какие круассаны сделала я, а какие – Марк. Впрочем, чему удивляться – у него за плечами годы практики.

– А теперь твоя любимая часть, – ухмыляется он, вытирая руки о полотенце.

– Знаю-знаю, – театрально вздыхаю. – Мы должны дать им ещё раз подойти, ждать, и ничего с ними не делать, как бы мне ни хотелось их уже поставить в печь.

– А потом снова отправить в ледник, – добавляет он.

– Наверное, стоит попросить, чтобы ты присылал мне только быстрые рецепты.

– Тебе всё равно не угодить, – смеётся Марк. – Ты же любишь сложные задачи.

– Да, наверное, – соглашаюсь я, потому что спорить бессмысленно.

Он накрывает противень льняной салфеткой и убирает его в тёплое место у печи – туда, где Искра обычно греет бока. Дракон лениво провожает противень взглядом, потом смотрит на Марка, и мне кажется, что в этом взгляде мелькает что-то вроде одобрения.

– Если полностью перейдёшь на газовую печь, как планирует твой отец, – говорит Марк, возвращаясь к столу, – придётся искать новое место для расстойки. Газовая не даёт такого мягкого, равномерного тепла, как дровяная.

– Если это случится, – киваю на Искру, которая при этих словах навостряет уши, – придётся искать новое место для дракона. Потому что она просто не переживёт потери своей печи.

– Ну что, начнём делать булочки с изюмом? Нужно раскатать тесто примерно до того же размера, что для круассанов, а потом добавим заварной крем.

– И немного изюма, наверное.

– И сушёной цитрусовой цедры, – добавляет он. – В Страннополье она не всегда есть, но я видел её здесь, в кладовой.

– Мы делаем цедру из апельсинов, которые получаем из Солейля, – объясняю я, начиная раскатывать вторую половину теста. – Пользуемся ею нечасто, честно говоря – только по праздникам или когда мама хочет удивить гостей. Так что бери сколько нужно.

– Хорошо, потому что цедра отлично оттеняет вкус изюма. Без неё булочки получаются приторно-сладкими, а с ней появляется лёгкая кислинка и свежесть.

– Ты всегда говорил, что преимущество нашей совместной выпечки в том, что ты можешь использовать любые ингредиенты, какие захочешь, и никто тебе не скажет «это слишком дорого» или «это не по сезону».

– И это правда, – признаётся он, когда я пододвигаю к нему раскатанный пласт теста. Он проводит по нему ладонью, проверяя толщину, и удовлетворённо кивает. – Мне этого очень не хватало, Ева. Свободы.

– Тебя настолько ограничивают в продуктах? – спрашиваю я.

– Зачастую приходится покупать их самостоятельно, если я хочу поэкспериментировать. Естественно, за свой счёт.

– Должна же быть ещё причина, по которой ты хочешь вернуться.

Марк замирает и поднимает на меня глаза.

– Причин много, – говорит он. – И доступ к ингредиентам – далеко не самая основная из них.

– А какая самая основная?

В комнате повисает тишина. Он смотрит на меня, и я чувствую, что вот-вот услышу что-то важное.

Но Марк опускает взгляд на тесто.

Я не знаю, что и думать, и решаю сменить тему.

– Так что, теперь сворачиваем рулет? – спрашиваю я будничным голосом, хотя внутри всё дрожит.

Он поднимает голову, будто удивившись.

– Да, – он поднимает голову и с удивлением на меня смотрит. – Возьми большую миску.

Он передаёт мне заварной крем. Начинаю намазывать его на тесто – не слишком густо. Затем добавляю сухофрукты, раскладывая их по всей поверхности. Это немного отвлекает меня от странного чувства, которое осталось после его неоконченной фразы.

Мне так хочется, чтобы он сказал, что самая важная причина – это я.

Глава 11. Нежный вкус

Марк скатывает тесто для булочек с изюмом в тугой рулет и начинает нарезать его кружочками. Я выкладываю их на противень, прижимаю чуть сверху, чтобы они не развалились, и через несколько минут будущие булочки уже стоят в стороне, накрытые салфеткой, дожидаясь своей очереди отправиться в печь. Круассаны тем временем отправились в ледник – прохлада заставит масло снова затвердеть, и тогда при выпечке тесто поднимется слоями, как и положено правильным круассанам. Я представляю, как они будут выглядеть через час, и внутри у меня просыпается нетерпеливое, щекотное чувство, как перед праздником, когда ты знаешь, что под ёлкой лежит подарок, но смотреть его ещё нельзя.

Как же мне хочется уже посмотреть, что получится, и сравнить с тем, что я делала сама. Хотя ответ очевиден ещё до того, как тесто попало в печь: мои круассаны всегда больше походили на нелепых уродцев, чем на ту аккуратную, хрустящую выпечку, которую подают в галльских кондитерских. Искра, до этого дремавшая на своём привычном месте у печи, моментально оживляется, когда Марк ставит перед ней миску с мясными обрезками. Она поднимает голову, но, едва дождавшись, пока он отступит на безопасное расстояние, выдыхает струю пламени и принимается за еду. – Я всё равно заставлю её полюбить меня, – говорит Марк, с восхищением глядя на Искру. – Полюбит. Я же тебя люблю – ну, в смысле, ты мне нравишься, как друг, – поправляюсь я, чувствуя, как щёки заливает краской. – Так почему бы и ей не полюбить тебя? – Подозреваю, что ваши с Искрой вкусы на людей сильно отличаются, – замечает он. – Вообще-то нет, – возражаю я, подходя ближе к столу и начиная убирать остатки муки. – Ей нравятся те, кто кормит и чешет за рогами. Довольно простой набор требований, если честно. – Хочешь, я и тебе почешу за рогами? – смеётся Марк. – У меня нет рогов, – напоминаю я, хотя внезапно понимаю, что это, наверное, самое глупое возражение, которое можно было придумать. В его глазах мелькает что-то тёплое и чуть насмешливое, какой-то мягкий, почти ласковый огонёк, которого я раньше не замечала. – Но место за ними есть, – говорит он тихо. – Понятия не имею, что ты имеешь в виду. Он подходит ближе – так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Марк протягивает руку к моему лицу и замирает в паре сантиметров от моей щеки. Я вижу, как его пальцы чуть дрожат – это такая мелочь, которую никто другой не заметил бы, но я замечаю, потому что смотрю только на них. – Можно? Киваю – даже не задумываясь. Он медленно запускает пальцы в мои волосы и проводит до места за ухом. – Здесь, – говорит он тихо, почти шёпотом, и его дыхание касается моего виска. – Не думаю, что кто-то когда-либо прикасался ко мне там, – отвечаю так же тихо и кладу свою ладонь поверх его, чтобы он не убрал руку. Смотрю ему в глаза и вижу что-то, чего раньше не замечала во взгляде Марка. Не знаю, что это значит, но мне хочется, чтобы он смотрел на меня так чаще. Рядом доносится неприятный хлюпающий звук. Мы оба замираем. Я отстраняюсь первая и спешу к Искре – дракониха выплёвывает кость. – Вот что бывает, когда ешь слишком быстро, – говорю ей с укором. Она меня полностью игнорирует и с тем же энтузиазмом принимается за следующий кусок, вгрызаясь в мясо с такой силой, что миска чуть не переворачивается. – Удивительно, что она вообще дожила до пяти лет, – замечает Марк. – Иногда я тоже так думаю, – протягиваю руку и чешу Искру за рогами. Чешуя под пальцами тёплая, шершавая, и дракониха удовлетворённо жмурится, на секунду прекращая жевать. А я вспоминаю его прикосновение, и по позвоночнику пробегает дрожь. – Пойду, заберу круассаны, – просто говорит Марк, словно ничего не произошло. – Хорошо, – отвечаю, не оборачиваясь, потому что если я сейчас на него посмотрю, он увидит на моём лице эмоции, которые я не готова показывать. Через минуту он возвращается с подносом охлаждённых круассанов. – Откроешь духовку? – спрашивает он. – Конечно. Я на мгновение замираю между двумя печами – старой, дровяной, где спит Искра, и новой, газовой, которую отец привёз из Солейля в прошлом году. Марьяна называет их «две эпохи в одной комнате», и, наверное, она права. Осторожно, стараясь не обжечься, открываю дверцу газовой печи, и волна горячего воздуха ударяет в лицо. Марк аккуратно задвигает поднос с круассанами на среднюю полку, закрывает дверцу и переворачивает маленькие песочные часы, которые стоят на полке у окна. Песок тонкой струйкой начинает сыпаться из верхней колбы в нижнюю. – Интересно, почему люди до сих пор не придумали что-то более удобное, чем песочные часы? – вдруг спрашиваю я, сама не зная, откуда взялся этот вопрос. Он странно смотрит на меня – а потом смеётся. – Что? – Ну, получается, чтобы отмерить нужное время, нам нужна целая куча этих часов: одни на десять минут, другие на час, третьи на тридцать минут. И название такое дурацкое – песочные. – Думаю, есть и другие названия, – отвечает он, всё ещё улыбаясь. – В Галлии их называют «саблье». Это от слова «сабль» – песок. Звучит изящнее, согласись. – Саблье, – повторяю я, пробуя слово на языке. – Звучит как что-то из десертов. Саблье – может быть, пирожное такое? – А в Страннополье их называют «зандлопер», – продолжает Марк. – Переводится ещё буквальнее: «песочный бегун». Потому что песок бежит.

– Так логичнее, – признаю я. – Может, мне стоит называть их по-другому? «Песочный бегун» звучит почти поэтично. – В королевской библиотеке наверняка есть книга об их истории, – предполагает Марк. – Можешь поискать. Уверен, там много всего интересного: первые песочные часы, кто их изобрёл, где применяли. Моряки, например, использовали их для навигации. – Я знаю, что мне полагается больше проводить времени в библиотеке, – я морщусь, – но ты же знаешь: я не могу сосредоточиться на чтении, если речь не о кулинарных рецептах. – Знаю, – соглашается он. Кухня постепенно наполняется запахом свежей выпечки, и у меня начинает урчать в животе. Каждый раз я забываю поесть перед тем, как идти на кухню, хотя давно должна была запомнить: процесс приготовления нередко занимает часы. Замечаю, что Марк пристально на меня смотрит. – Что? – Ты просто очень предсказуема, – говорит он. – Надеюсь, это хорошо. – Да, это хорошо, – его улыбка становится шире. Он подходит к духовке, открывает дверцу, прихватывает полотенцем противень и аккуратно вынимает его, ставя на деревянную подставку. Круассаны – золотисто-коричневые, почти медные в свете лампы – лежат ровными рядами, поблёскивая маслянистой корочкой. Он накрывает их кухонным полотенцем, чтобы остывали медленно и равномерно. – Хочу попробовать прямо сейчас, – говорю я. – Я знаю, – усмехается он. – Нужно подождать, пока остынут. Иначе сожжёшь язык и не почувствуешь вкуса. – Выглядят потрясающе! – подхожу ближе и прислоняюсь к столу, опираясь на руки. Марк осторожно берёт один круассан и отламывает кончик. Из места разлома поднимается пар, тонкий и прозрачный, но он не заслоняет мягкую, пушистую, слоистую мякоть внутри. Он протягивает мне отломанный кусочек. Точно так же, как я протягивала ему пальмье вчера вечером. Я чуть не обжигаю язык, но это того стоит. Сладкий, маслянистый вкус наполняет рот, и у меня снова урчит в животе. – Похоже, тебе понадобится ещё несколько круассанов, – усмехается Марк. – И хотя бы одна булочка с изюмом, когда они будут готовы, – добавляю я. – Артуру они, наверное, тоже понравятся. Я ему оставлю. – Ты же знаешь, что иностранным поварам не разрешают делиться выпечкой с кем попало, – напоминает он. – Ты не совсем иностранный повар, – тихо говорю я. – Наверное, нет. На душе становится тепло. Я здесь, на кухне, с Марком, и ничто не помешает нам проводить каждый вечер этой недели вместе. Нужно только постараться не думать о том, что скоро он уедет. По крайней мере, пока он здесь.

Глава 12. Травяной чай и шоколадные трюфели

В спальне темно – шторы задёрнуты так плотно, что даже щели между ними не пропускают света, – и это единственное, что меня сейчас радует. Потому что низ живота скручивает такой тянущей, ноющей болью, что хочется выть в голос. Я лежу на боку, подтянув колени к груди, уткнувшись лицом в подушку, и каждый выдох даётся с трудом – будто кто-то сжал внутренности в кулаке и не собирается разжимать.

Ненавижу эти дни. Ненавижу своё тело за то, что оно каждые четыре недели напоминает о себе так жестоко. И хуже всего то, что эти несколько дней пришлись как раз на то время, когда Марк здесь. Я не смогу спуститься на кухню – от одной мысли о том, чтобы встать с кровати, пройти по коридору и делать вид, что всё в порядке, меня начинает мутить. По крайней мере, последние четыре вечера мы пекли без перерыва, и завтра я, надеюсь, уже оклемаюсь. Но всё равно обидно. Времени с ним осталось так мало, и тратить его на то, чтобы лежать в постели и страдать, – последнее дело. Под дверью слышатся приглушённые голоса. Хмурюсь и прислушиваюсь, затаив дыхание – кто бы это мог быть? Я уже отправила Марьяне записку с объяснениями, что сегодня ни на какие встречи не пойду. А Белла не из тех, кто разговаривает сам с собой. Но кто-то там явно говорит – и вдруг я узнаю этот голос. Мне кажется, что я брежу. Потому что иначе Марк никак не мог бы оказаться здесь, в этой части дворца, куда посторонним вход запрещён. И всё же это его голос – я готова поклясться чем угодно. – Белла? – зову я, приподнимаясь в кровати. Дверь открывается, и входит моя горничная, делая реверанс. – Ваше Высочество. – Что происходит? – спрашиваю. Она откашливается. – К вам с визитом шеф-повар Матвеев. Сердце замирает. Неужели он и правда пришёл? – Помоги мне надеть халат, – говорю, откидывая одеяло. Белла на секунду замирает, как будто собирается возразить, но потом снимает халат с крючка и протягивает мне. Я просовываю руки в рукава, морщась от очередной судороги в животе, которая накатывает внезапно, как волна, и так же внезапно отпускает, оставляя после себя тупое нытьё. – Принести грелку или горшок с горячей водой? – уточняет Белла. Я задумываюсь на мгновение. Новая грелка, которую мама заказала для меня из Солейля, пахнет странно – какой-то химической резиной, – и запах этот мне не нравится до тошноты. Но она мягче и лучше прилегает к животу, чем старый медный горшок, который вечно норовит скатиться на пол. – Лучше и то, и другое, – решаю я. – Конечно, Ваше Высочество. Белла окидывает меня взглядом – быстрым, профессиональным, проверяя, как я выгляжу. Поправляет воротник халата, одёргивает пояс. Я благодарна ей за эту молчаливую заботу. – Спасибо. Я завязываю пояс халата – слава богам, хоть это не надо застёгивать – и выхожу в гостиную. У камина стоит Марк. Он присел на корточки и что-то говорит Искре. Дракониха за последние дни явно привыкла к нему – даже не шипит, не косится подозрительно, а слушает внимательно, наклонив голову, и изредка моргает своими большими жёлтыми глазищами. Похоже, постоянное кормление мясными обрезками приносит свои плоды. Услышав мои шаги, Марк поднимает голову и встаёт. – Добрый день, – говорит он и улыбается так, что у меня внутри всё согревается. Искра, кстати, тоже сегодня молодец – не рычит, не мечется. Просто наблюдает, лениво положив голову на лапы, и мне кажется, что в её взгляде мелькает что-то вроде одобрения. – Добрый день, – отвечаю я, подходя к креслу. Замечаю на низком столике поднос. На нём красивый фарфоровый чайник, две чашки, молочник и маленькая вазочка. Пар поднимается над носиком чайника, и в воздухе пахнет травами и мёдом. – Это моя горничная принесла чай? – удивляюсь я. – Нет, – Марк качает головой. – Это я принёс. – Спасибо, – медленно и аккуратно опускаюсь в кресло, прижимая грелку к животу. – Очень мило с твоей стороны. Марк садится напротив и с улыбкой на меня смотрит. – Недавно я узнал, что у графини Йоханны тоже бывают такие дни – когда очень больно, – говорит он смущённо. – Она всегда заказывает травяной настой. Я подумал, может, и тебе поможет? Смотрю на пар, поднимающийся над чайником. В голове столько мыслей, что я не могу их разобрать. Он помнит, как я мучаюсь каждый месяц, хотя я никогда ему об этом не говорила напрямую. Кто же ещё сам пришёл, чтобы помочь, хотя мог бы просто прислать записку или передать чай через Беллу. Это так трогательно, так неожиданно и так по-человечески, что у меня щиплет в уголках глаз. – Можешь не пить, если не хочешь, – быстро добавляет он, заметив, что я молчу слишком долго. – Нет, я хочу, – говорю я, открывая глаза. – Я хочу попробовать. Он встаёт, подходит к подносу, наливает чай в чашку – аккуратно, не спеша, чтобы не пролить ни капли, – и молча наливает ещё одну. – Что ты делаешь? – удивляюсь я, когда он берёт вторую чашку. – Доказываю, что не отравлено, – он поднимает чашку, делает маленький глоток, морщится и смотрит на меня с лёгкой, чуть виноватой усмешкой. – Можешь не стараться, – говорю я, принимая от него чашку. – Я и без того знаю, что ты не собираешься меня травить. – Я бы на твоём месте не был так уверен, – пожимает он плечами. – Я мог измениться за пять лет. – В тебе многое изменилось, не поспоришь, – соглашаюсь я. – И во мне тоже. – Но некоторые вещи остаются неизменными. Например, привычка прятаться ото всех в конце каждого месяца. Он говорит это с такой теплотой, что я чувствую себя почти виноватой за своё вечно плохое настроение в такие дни. – Думаю, всем лучше, когда я молчу, – вздыхаю я, делая глоток. Чай горький, травянистый, с привкусом чего-то мятного и одновременно терпкого. – Надеюсь, с годами я стала лучше контролировать свой язык. Но когда мне больно, я забываю, что не стоит говорить всё, что приходит в голову. В животе пробегает очередная судорога – будто тело решило напомнить о себе. – Ах... – вырывается у меня, и я закусываю губу, чтобы не застонать громче. – Надеюсь, этот травяной настой или убьёт меня, или всё же сработает.

– Ну, я пока не упал замертво, – говорит Марк со смехом. – Уже хорошо, – говорю я и делаю глоток. Вкус – на любителя. Сразу признаюсь – не мой любимый. Но пить можно. И если поможет от боли… я готова терпеть что угодно. Тепло разливается по желудку, спускается ниже, к тому самому месту, где живёт боль, и мне становится чуть легче. Или кажется, что становится легче. Честно говоря, я уже не понимаю, помогает ли чай или просто приятно сидеть в кресле с тёплой чашкой в руках и знать, что рядом есть кто-то, кому не всё равно. – Я тебе принёс ещё кое-что, – Марк ставит свою чашку на поднос и наклоняется к чему-то, стоящему на полу – я только сейчас замечаю небольшую крафтовую коробку, перевязанную бечёвкой. – Трюфели. Я приготовил их, когда Марьяна сказала, что ты не сможешь прийти на дегустацию перед банкетом. – Ты приготовил их специально для меня? – переспрашиваю я. – Да, – он кивает так просто, будто это само собой разумеющееся. – Помню, как нам было лет четырнадцать – ты съела целую коробку конфет, запершись в своей комнате на весь день, а потом тебя тошнило. Тогда я думал, это навсегда отобьёт у тебя желание есть конфеты. – Да, было дело, – с улыбкой откидываюсь на спинку кресла. – Наверное, должно было отбить, но нет. Я слишком люблю сладкое. Говорю это и думаю о другом. Как же хорошо, что он помнит такие глупые, маленькие вещи. Он знает меня лучше, чем кто-либо, – лучше матери, лучше отца, лучше сестёр и братьев. Это пугает и радует одновременно. – Думаю, эти конфеты тебе понравятся больше, – говорит Марк, протягивая коробку. – Рецепт я узнал в Галлии от одного кондитера. Он уверял, что выучил его у повара, который их придумал. – Ты ему не поверил? – улыбаюсь и беру коробку в руки. – Я не думаю, что он соврал, – он тоже улыбается. – Хотя люди часто говорят, что учились у знаменитостей, так что не поймёшь, где правда. – Справедливо. – Главное, что рецепт хороший. Как только он мне его рассказал, я сразу понял – тебе понравится. Потому что в них есть фундук. Мои глаза расширяются. – Я обожаю фундук! – Я знаю. В его взгляде столько тепла, что у меня перехватывает дыхание. Я смотрю в его глаза – карие, с золотистыми крапинками, которые становятся видны только при свете свечей, – и не могу отвести взгляд. – Спасибо, – шепчу я. – Я бы отправил тебе немного с письмом, – продолжает он с лёгкой грустью в голосе. – Но не знал, как шоколад перенесёт дорогу. Думал, растает по дороге, превратится в бесформенную массу, и ты получишь коричневый комок вместо трюфелей. Решил подождать, пока смогу сделать их сам, здесь. Тогда я думал, что вернусь через несколько месяцев. – Но наконец ты здесь, – отвечаю я. Но мы оба знаем – ненадолго. И мне будет больно смотреть, как он уезжает. Наверное, даже больнее, чем в прошлый раз. Чтобы отвлечься, я беру шоколадный трюфель из коробки и откусываю кусочек. Шоколад тает на языке – сладковато-горький, с нотками карамели и ореха, а следом раскрывается что-то более нежное, кремовое, с солоноватым послевкусием, которое заставляет меня закрыть глаза. – Очень вкусно, – говорю я, открывая глаза. – Серьёзно. Это лучшие трюфели, которые я пробовала. – Спасибо, – его лицо светится от моей похвалы, будто я сказала что-то очень важное. – Может, только соли немного добавить, – замечаю я, облизывая губы и протягивая ему коробку. – Как же я скучал по твоим придиркам, – смеётся Марк. – Нет, серьёзно. Без твоего мнения всё было не так. Я столько раз стоял у плиты и думал: «А что бы сказала Ева? Понравилось бы ей?» Марк откусывает кусочек и жуёт. – Без тебя выпечка была совсем другой, – продолжает он. – И ты права, соли действительно не хватает. – Я всегда права, – улыбаюсь. – Но ты же знаешь, это не совсем правда. Он смеётся. – Я не должен говорить принцессе, что она не права. Это против придворного этикета.

– Со мной можно, – тихо говорю я, сжимая тёплую чашку в ладонях. – Это одна из вещей, которые я больше всего люблю в нашем общении. Что ты не боишься мне возражать и говорить правду, даже если она неудобная. – А я думал, что больше всего тебе нравится со мной готовить, – он произносит это так, будто спрашивает. – Возможно, сначала было так, – честно отвечаю я. – Не знаю, стоит ли спрашивать, что тебе больше всего нравится в нашей совместной выпечке, – признаётся он. – Ты, – отвечаю без раздумий. – Ты заставляешь меня чувствовать себя в безопасности, Марк. Когда мы вместе на кухне, я могу быть собой. С другими людьми так не выходит, даже с Вероникой и Артуром. – Я рад, что ты так думаешь, – тихо говорит он. – И я не хотел бы, чтобы между нами что-то изменилось. – Да, – протягиваю руку и сжимаю его ладонь. – И спасибо, что пришёл сегодня. Ты не представляешь, как это много для меня значит. – Рад, что смог помочь. – Надеюсь, я не отвлекаю тебя от чего-то важного? – Преимущество быть шеф-поваром иностранной делегации в том, – усмехается он, – что до их приезда у меня мало работы. Так что послеобеденные визиты к принцессам вполне могут входить в мои обязанности. – Ты навещаешь нескольких принцесс? – я притворно хмурюсь. – Ты же знаешь, что нет, – он улыбается. Мне становится тепло и спокойно. Боль никуда не ушла – она всё ещё здесь, внизу живота, тупая и ноющая, – но она стала фоновой и не такой острой. Об этом моменте я буду вспоминать в следующем месяце, когда снова запрусь в комнате, свернусь клубком на кровати, и не будет ни травяного чая, ни трюфелей с фундуком, ни тёплой ладони Марка на моей руке. Но сейчас, пока он здесь, я постараюсь запомнить каждую минуту.