Текст книги "Сладких снов, мой пекарь (СИ)"

Автор книги: Велена Князь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 15. День, которого я ждала и боялась

Наконец настал день, которого мы все ждали – приезд кузенов из Страннополья, официальная церемония и банкет. Только вот я этому совсем не рада. Несмотря на всё великолепие тронного зала, на роскошные платья придворных дам и на торжественные речи, которые отец репетировал целую неделю. И дело даже не в тесном корсете или ненавистном воротнике, который натирает шею каждый раз, когда я поворачиваю голову. И даже не в причёске, от которой ноет затылок так, будто кто-то стянул волосы к самой макушке и забыл отпустить.

Просто сегодня начинается обратный отсчёт, и это чувство – липкое, тяжёлое – застревает в горле и не даёт дышать полной грудью.

Марк уедет через несколько дней. Сначала мне казалось, что я могу игнорировать приближение даты отъезда, могу просто наслаждаться каждым совместным вечером на кухне. Теперь каждый час, каждая минута на счету. Слёзы подступают к глазам при одной только мысли о том, что он снова меня покинет. Я дёргаю воротник, пытаясь ослабить его хотя бы на миллиметр, хотя знаю, что это бесполезно. – Перестань дёргаться, – шипит Вероника, почти не открывая рта. У нас это отработанный навык – разговаривать, не привлекая внимания посторонних. – Я не дёргаюсь, – бормочу в ответ, опуская руку. – Дёргаешься. – Ладно, – вздыхаю я. – Дёргаюсь. – Это из-за того, о чём мы вчера говорили? – сестра с подозрением на меня косится. – Я не могу перестать думать о твоих словах, – шепчу я в ответ. – Может, потому что это правда? – Может быть. – Я думала, тебе понадобится больше времени, чтобы признаться, – Вероника поворачивается ко мне, на её лице читается удивление. Мама оборачивается и бросает на нас строгий взгляд.

– Вероника! – произносит она тихо. Сестре достаточно простого взгляда, чтобы замолчать и отвернуться к залу. В комнате сейчас только наша семья и ближайшие придворные – делегация из Страннополья ещё не вошла в тронный зал. Нас не осудят за разговор, здесь все свои. Но мама всё равно не любит, когда мы шепчемся на официальных мероприятиях. Она говорит, что это выглядит недостойно и что принцессы должны быть выше подобного поведения. – Прости, мама, – виновато шепчет Вероника. – Официально, пожалуйста, – напоминает мама. – Простите, Ваше Величество, – произносит Вероника громче, уже на публику. Я едва сдерживаю смех. – Значит, теперь я должна называть тебя герцогиней Апширской? – спрашиваю я у Вероники, когда мама снова отворачивается к двери, ожидая появления гостей. – Ты же знаешь, что не должна, – отвечает она, едва заметно пожимая плечом. – Для тебя я всегда просто Вероника. У всех нас есть земли и титулы – кому-то достались в наследство от умерших родственников, кому-то отец выделил в управление, – но королевские звания всё равно важнее. Я принцесса в первую очередь, и только потом – герцогиня Стремширская, хотя эти земли уже несколько лет ждут, когда я начну ими заниматься. Если я выйду замуж, мой супруг станет герцогом Стремширским вместо меня – или вместе со мной, я плохо помню эти законы. Я смотрю на свои руки. Теперь я думаю о свадьбе иначе. Не о браке вообще, а о замужестве с Марком. Стать герцогом – это большая ответственность. Земли, люди, налоги, суды, крестьяне, которые придут жаловаться на неурожай, и соседи, которые захотят перекроить границы. Марк справился бы? Я представляю его лицо, когда ему придётся разбирать тяжбу между двумя фермерами, и почему-то улыбаюсь. Мои глаза расширяются, и я чувствую, как кровь приливает к лицу.

Я что, серьёзно представила нашу свадьбу? Я ещё не решила, права ли Вероника. Влюблена я или нет – не могу быть уверена на сто процентов. Может быть, это просто дружба, которая стала глубже за эти дни? Может быть, я путаю благодарность за заботу с чем-то большим? Нельзя думать о таких серьёзных вещах, как свадьба и титулы, когда я сама не понимаю, что у меня в душе. К счастью, мысли рассеиваются, когда тяжёлые дубовые двери тронного зала с гулким стуком распахиваются в обе стороны. Лакеи в парадных ливреях отступают в стороны, и в проходе появляются гости. Стараюсь не обращать внимания на зуд от воротника, но это почти невозможно – кожа горит, и я понимаю, что вечером, когда сниму платье, на шее останутся красные следы. Но это уже неважно. Сейчас я принцесса Белогорья, и я должна выглядеть так, будто это платье – самое удобное в моей жизни. – Представляю вам Его Королевское Высочество графа ван Бергдала, его супругу графиню ван Бергдал и Её Королевское Высочество графиню Йоханну, – объявляет герольд, и его голос разносится под высокими сводами, отражаясь от стен и возвращаясь многократным эхом. Мои кузены входят в зал. Трудно поверить, что они примерно моего возраста – всего на пару лет старше, – и что они внуки королевы Страннополья. Это делает их достаточно знатными, чтобы заслуживать такой приём, но недостаточно важными, чтобы к ним относились как к будущим правителям. Я пытаюсь вспомнить, видела ли я их раньше. Кажется, на какой-то свадьбе лет десять назад, когда мы все были детьми и бегали по коридорам, пока взрослые восседали за столом и обсуждали политику. У них тот же оттенок каштановых волос, что и у нас, доставшийся от маминой сестры. И те же скулы, тот же разрез глаз. Я давно не видела свою тётю – она уехала в Страннополье ещё до моего рождения и приезжала всего пару раз, – но помню, что на старых портретах она была очень похожа на маму. И это сходство передалось её детям.

Кузены вместе с сопровождающими проходят через весь зал и останавливаются перед троном моего отца. – Ваше Величество, – говорит граф с лёгким акцентом. – Я очень рад вернуться в ваше прекрасное королевство. Моя мать, королева-мать Изольда, просила передать вам самые тёплые пожелания. – Я рад принимать вас снова, милорд, – кивает отец. – Вы, конечно, помните мою жену, королеву Сесилию. – Ваше Величество, – граф снова кланяется, на этот раз маме. – Ваша сестра передаёт вам отдельный привет и говорит, что очень скучает по Белогорью. – Мне всегда приятно принимать детей моей сестры, – говорит мама. – Позвольте представить мою жену, – граф указывает на женщину рядом с собой. – И мою сестру, графиню Йоханну. Обе женщины делают реверанс. – Добро пожаловать в Белогорье, – говорит отец. – Вам, графиня Йоханна, я особенно рад. Ваша безупречная репутация опережает вас. – Спасибо, Ваше Величество, – улыбается она. Я внимательно разглядываю её, пытаясь вспомнить, не встречались ли мы раньше. В голову ничего не приходит. – В прошлый визит она оскорбила твой десерт, – шепчет Вероника. – На приёме пять лет назад. Сказала, что твой лимонный пирог слишком кислый и что в Страннополье такие не подают даже прислуге. – Совсем не помню, – признаюсь честно. – Ты ведь помнишь каждый комментарий про свою выпечку, Ева, – она смотрит на меня с недоверием. – Ты до сих пор можешь процитировать, что сказала маркиза Вестхейвен о твоих корзиночках с заварным кремом. – Я не непогрешима, – легко пожимаю плечами. Она тихо смеётся, и тут же мама бросает на нас строгий взгляд. Мы обе делаем вид, что ничего не случилось. – Это мои дети, – голос отца звучит торжественно. – Принцесса Вестмиллардская. Он указывает на Ксению. Та приседает в реверансе. – Милорд, миледи, добро пожаловать в Белогорье, – кротко говорит Ксения.

Отец представляет остальных по очереди. Мы выступаем вперёд, кланяемся, произносим положенные слова, и это занимает целую вечность. Сначала титулы, затем имена и только после этого короткое приветствие и реверанс. Всё это под пристальными взглядами двух десятков придворных и всей делегации из Страннополья. Моему младшему брату одиннадцать, и он ненавидит такие церемонии не меньше меня. Я вижу, как он сжимает кулаки за спиной, как его лицо становится напряжённым, когда он произносит заученную фразу. Он бы предпочёл играть сейчас со своими игрушечными солдатиками или читать книги о морских сражениях, а не стоять здесь и улыбаться незнакомым людям. Но хуже всего то, что после обмена любезностями начинается другая часть – демонстрация даров из Страннополья. Это старая традиция, которая существует уже несколько столетий: гости привозят подарки, хозяева их принимают и благодарят, и все делают вид, что это не просто политический жест, а искреннее проявление дружбы между королевствами. Еда, ткани, украшения – всё разложено на серебряных подносах, которые слуги разносят по залу. Я надеюсь, что среди этих даров есть что-то, что можно использовать на кухне. Новые специи, редкие фрукты, необычные сорта муки. Но я не знаю наверняка – и даже если есть, я не уверена, что смогу с ними управиться без подсказки. С некоторыми страннопольскими ингредиентами я никогда не работала.

Хорошо, что Марк здесь.

Мысль приходит сама собой, и от неё становится легче дышать. Марк полгода проработал на кухне в Страннополье, он знает их ингредиенты, поварские хитрости и секреты. Если что, поможет мне разобраться с любыми дарами, которые привезли кузены. Приезд кузенов и предстоящий банкет означают, что наше время вместе почти подошло к концу. Марк уедет обратно в Страннополье вместе со всей свитой графа, и никто не знает, когда он вернётся снова. Может быть, через год. Может быть, через пять. Может быть, никогда.

При мысли об этом сердце сжимается. Я делаю всё возможное, чтобы сохранить спокойное выражение лица. Смотрю на подносы, улыбаюсь, киваю, когда кто-то из придворных что-то говорит. Но это трудно – потому что я чувствую, как слёзы подступают к горлу.

Почему? Почему я так остро чувствую это сейчас? Пять лет назад, когда Марк уезжал в первый раз, было больно, но это была не такая боль. Тогда я знала, что он вернётся – он обещал писать, обещал приезжать на каникулы, обещал, что ничего не изменится. И я верила. И он писал – почти каждую неделю, длинные письма с рецептами и рисунками, и я отвечала такими же длинными письмами, и расстояние между нами казалось не таким большим.

– Ева? – шепчет Вероника, и я чувствую, как её локоть осторожно касается моего бока. – Ты в порядке? Ты какая-то бледная сегодня. – Со мной всё хорошо, – отвечаю я. – Я всегда бледная. Мало бываю на солнце. – Не придуривайся, – она внимательно смотрит на меня. – Что случилось? – Всё хорошо, – упорно повторяю я. Но цеправда. Потому что через несколько дней Марк уедет. Сядет в карету, помашет рукой, и я буду стоять на крыльце дворца и смотреть, как она скрывается за поворотом. И в тот момент я должна буду улыбаться – потому что я принцесса, и принцессы не плачут на людях. Но я буду чувствовать, как внутри меня всё рушится.

Я знала это с того самого момента, как узнала о его возвращении. Знала – и всё равно позволила себе надеяться. Позволила себе почувствовать то, что чувствую сейчас. И теперь это разбивает мне сердце. Сильнее, чем пять лет назад. Намного сильнее.

Глава 16. Старый дневник

На кухне сегодня больше народу, чем я ожидала. Впрочем, если подумать – ничего удивительного. Повара из Страннополья готовят еду для графа и его семьи, плюс подготовка к банкету идёт полным ходом. Надеюсь, у Марка всё же найдётся время сегодня вечером что-нибудь испечь вместе со мной. Уверена, если бы он не смог, то непременно бы уже прислал мне записку и предупредил об этом. За время нашей дружбы такое случалось несколько раз – когда его загружали работой или когда отец отправлял его с какими-то поручениями. Но сегодня записки не было, а это значит, что он ждёт меня на малой кухне. Искра сидит у меня на плече, вцепившись когтями в ткань платья, и постоянно вертит головой. Она нетерпеливо дёргается, перебирает лапами, вытягивает шею в сторону печей, откуда тянет жареным мясом, и издаёт тихое, настойчивое попискивание. Если Марк думает, что я нетерпеливая, значит, он просто не видел мою дракониху в таком настроении. – Потише, – говорю я, когда её когти впиваются мне в плечо чуть сильнее, чем нужно. Искра издаёт тоненький вопль – высокий, пронзительный, такой, что у меня закладывает уши. – Если будешь себя так вести, посажу тебя в корзинку, а не на плечо, – обещаю я, когда мы заходим в малую кухню. Марк поднимает голову и улыбается. – Шалит? – спрашивает он, кивая на Искру. – Как всегда, – вздыхаю я. – Не знаю, о чём думала делегация из Шенги, когда дарила мне драконье яйцо. – Наверное, они не предполагали, что у тебя и правда получится вывести из него живого дракона, – усмехается Марк. – Технически, она появилась на свет благодаря поддержанию тепла, – киваю в сторону дровяной печи, у которой Искра проводит большую часть времени. – Я просто положила яйцо в корзинку и поставила рядом с печью. А через месяц – бац, дракон. И я до сих пор не до конца понимаю, что мне с ней делать. Она постоянно играет в моём камине и спит на плите, когда я пеку. – А что обычно делают с зелёными дубовыми драконами? – спрашивает Марк, заканчивая месить тесто. – По словам Артура, некоторые используют их для охоты, – отвечаю я. – Мне такое не нравится. Некоторые просто держат их как украшение. Тоже не мой вариант. Зато никто и никогда не использовал драконов для выпечки, а мне интересно попробовать. – Хочешь, пусть обжигает безе? – Думаешь, получится? – Конечно. Мы же сами делаем безе с одиннадцати лет, – напоминает он. – У нас сейчас нет на это времени, – говорю я, и мой голос дрожит. Я не хотела этого показывать, не хотела, чтобы он слышал эту дрожь, но она прорывается сама. Марк замирает. Я вижу, как его руки, только что уверенно работавшие с тестом, застывают в воздухе. Он вытирает их о тряпку, подходит ко мне и обнимает. Я застываю на мгновение, а потом выдыхаю и зарываюсь носом ему в плечо, чувствуя, как его руки смыкаются у меня на спине. – Прости, – шепчет он, осторожно проводя рукой по моим волосам. – Тебе не за что извиняться, – отвечаю, чувствуя, как горло сжимается. – Мне жаль, – он медленно гладит меня по спине. – Но пока я всё ещё здесь. И я принёс тебе подарок. – Подарок? – я отступаю назад, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Марк кивает на стол – там, среди мисок и упаковок с мукой, лежит металлическая вафельница. Две толстые чугунные пластины с узором в виде крупной клетки, соединённые шарниром и прикреплённые к длинным деревянным ручкам, чтобы не обжечься. На одной из ручек небрежно завязан бант. Я подхожу ближе, развязываю бечёвку, провожу пальцами по ручке. Дерево гладкое, отполированное до блеска. Сама вафельница тяжёлая – я поднимаю её двумя руками и чувствую вес металла. – Сегодня привезли подарки из Страннополья, – говорит Марк. – И я подумал – самое время научить тебя печь струпвафели. Тем более что среди подарков был кёкенструп. – Что это? Сироп? – переспрашиваю я, опуская вафельницу на стол. – Звучит как название болезни. – Что-то вроде сиропа, но гуще, – объясняет он, обходя меня и становясь напротив, чтобы я видела его лицо. – Можно использовать патоку и золотой сироп вместе, если нет кёкенструпа, но с ним получается вкуснее – более насыщенный, карамельный оттенок. Вот, посмотри рецепт.

Он пододвигает ко мне блокнот в кожаном переплёте, и я на мгновение замираю.

Этот дневник я подарила ему перед отъездом в Галлию. Мы тогда сидели на кухне, уже почти ночь, и я сказала, что он должен записывать все рецепты, которые выучит, чтобы ничего не забыть. Он засмеялся и сказал, что у него хорошая память. А я подарила ему этот дневник и сказала, что лучше перестраховаться. Судя по тому, насколько далеко в книге находится этот рецепт – на середине, почти на потрёпанных страницах, – и по состоянию бумаги, он использовал его постоянно. Страницы засалены на углах, кое-где видны пятна от масла или теста. Кожаная обложка потёрлась на сгибе. У меня снова начинает щипать в глазах. – Ты пользовался им, – шепчу я, не поднимая головы, потому что если я сейчас посмотрю на него – разревусь.

– Конечно, – в его голосе слышится искреннее удивление. – А ты думала, я выброшу? Это самый ценный дневник в моей жизни. Туда записаны все рецепты, которым меня научили в Галлии. И не только.

Я пролистываю до рецепта струпвафелей. Всё выглядит просто – список ингредиентов всего из семи пунктов, шаг за шагом, ничего лишнего. Время ожидания небольшое – тесто должно постоять всего полчаса, не как у круассанов, которые требуют часов. Внизу страницы – приписка. Его почерк, мелкий, чуть неровный.

«Приготовить вместе с Евой. Купить вафельницу». Это написано теми же чернилами, что и остальной рецепт – чёрными, с чуть размазанными буквами. Марк думал обо мне, когда впервые готовил струпвафели. Я не знаю, что с этим делать. Слёзы капают прямо на страницу. – Ева? – Марк трогает меня за плечо, и я чувствую, как его пальцы осторожно сжимают ткань платья. – Ты чего? Что случилось? – Ничего, – говорю я, вытирая лицо, но слёзы текут снова и снова. – Просто… ты думал обо мне. В Галлии. Когда записывал рецепт.

– Конечно, думал, – говорит он, его голос становится совсем тихим. – А ты обо мне нет? – Конечно думала, – я качаю головой и улыбаюсь сквозь слёзы. – Ну вот видишь, – он убирает руку с моего плеча, забирает дневник и возвращается к тесту, которое отдыхает на столе. – Давай работать, покажу тебе, что к чему.

Глава 17. Разговор по душам

Десять шариков теста для струпвафелей лежат на столе, дожидаясь своей очереди. Пока они не готовы – нужно подождать, пока подойдут. Мне нравится процесс готовки, но эта пауза, когда ничего не происходит, всегда кажется слишком длинной. – Не ожидала увидеть в рецепте дрожжи, – говорю я, разглядывая шарики. – Я бы никогда не догадалась, что они там есть, по тем струпвафелям, что ты мне присылал раньше. – Я тоже удивился, когда узнал, – признаётся Марк, опираясь руками о стол. – Даже спросил у старшего кондитера в Страннополье, зачем они нужны, если тесто всё равно раскатывается тонко. И он что-то сказал про подъём во время выпечки и про вкус – что дрожжи добавляют глубину. Он хватает тряпку, собирается вытирать стол, но замирает и смотрит на меня. – Что? – спрашиваю я. – У тебя мука на щеке, – улыбается Марк. – У тебя тоже, – парирую я. – Неправда, – он качает головой. Сую палец в муку, оставшуюся на столе горкой после формовки шариков, и, не раздумывая, мажу ему нос. – Теперь есть, – довольно говорю я, отступая на шаг, чтобы оценить результат. Он смеётся, протягивает руку и аккуратно стирает муку с моей щеки большим пальцем. Медленно. Очень медленно. Я забываю, как дышать. Ведь он просто убирает муку, и это ничего не значит. Хотя внутри меня всё кричит, что ещё как значит. Марк откашливается и отступает на шаг. – Ладно, – его голос звучит чуть хрипловато. – Тесто почти готово. Он небрежно стряхивает муку с носа – я смотрю, и внутри всё сжимается. – С тобой всё в порядке? – спрашиваю осторожно, потому что мне кажется, что у него дрожат руки. – Да, – он качает головой. – Всё хорошо. Ты всё подготовила для вафель?

Я пробегаю глазами по списку ингредиентов и сверяю с тем, что лежит на столе. Мука, масло, сахар, яйца – всё на месте. В углу, в стеклянной банке с притёртой крышкой, – кёкенструп, тот самый тёмный сироп из Страннополья, который привезли кузены в числе прочих подарков. С любопытством открываю крышку. Запах ударяет в нос – сладкий, но не приторный, а какой-то глубокий, с нотками патоки и карамели, с лёгкой горчинкой в самом конце. Я опускаю край ложки в банку и пробую. – Он не такой сладкий, как я думала, – удивляюсь, облизывая ложку. – Нет, – соглашается Марк, наблюдая за мной со странной улыбкой. – Но станет, когда мы добавим много сахара. – И масло, и корицу, – перечисляю я. – Должно получиться вкусно. Мы делаем карамель? – Нет, не карамель, – он отмеряет ингредиенты в небольшую кастрюльку – сахар, масло, корицу, ложку кёкенструпа, – и ставит её на плиту, рядом с чугунной конфоркой. – Это просто ароматная тягучая масса. Для карамели нужна другая температура. Принеси вафельницу, нужно её разогреть и смазать маслом, пока я занимаюсь сиропом.

– Нужно смазывать после каждой вафли? – уточняю я, хватая вафельницу двумя руками и переставляя её к плите.

– Нет, масла в тесте достаточно. Одного раза хватит на всю партию. Если смазывать каждый раз, вафли станут жирными и потеряют хруст. Марк зажигает горелку под кастрюлей – газовый рожок шипит, и синий огонь лижет дно. Потом зажигает вторую – для меня, чтобы я разогревала вафельницу. Искра поднимает голову на звук, но, убедившись, что ничего интересного не происходит, снова укладывается, свернувшись клубком на своей лежанке у печи. – Наверное, расстроилась, что мы не сходили за обрезками для неё, – замечаю я, поворачивая вафельницу над огнём, чтобы она прогрелась равномерно. – Я схожу, когда мы закончим, – обещает Марк, помешивая сироп деревянной ложкой. – Мне всё равно нужно зайти за тестом для круассанов на завтра. Утром его надо будет раскатывать. – Ты всегда печёшь столько круассанов? – интересуюсь я. – Это одна из моих ежедневных обязанностей, – объясняет он. – Я заметил, что это даёт мне много времени подумать. – О чём ты думаешь?

Он смотрит на меня так пристально, что я чувствую себя неловко. Будто он видит не меня, а что-то у меня внутри, что-то, что я сама не могу разглядеть. – О доме, – тихо говорит он. – Уверена, твои родители скучали, – пытаюсь его приободрить. – Не уверен насчёт отца, – он помешивает сироп, и я вижу, как коричневая масса становится гуще, начинает пузыриться по краям. – Он, кажется, был скорее раздражён моим отсутствием – из-за того, что пришлось брать на себя мою работу. Но мама – да. Было приятно её увидеть. – Уверена, он ещё одумается и проявит свои чувства. Наверняка он тоже очень по тебе скучал. – Возможно, как раз к моему отъезду, – горько усмехается Марк. – Смотри, наш сироп уже готов. Хочешь попробовать? Только не обожгись. – Я не ребёнок, – фыркаю я. Он смотрит на меня с таким выражением, будто уверен, что я всё-таки обожгусь. – За эти пять лет я тоже кое-чему научилась, – замечаю я упрямо. – И у меня появился дракон, который раз в неделю норовит поджарить себе хвост. Так что с горячим я на ты. – Надеюсь, ты при этом не поранилась? – Приходилось вызывать лекаря, но только один раз, – признаюсь я. Окунаю чистую ложку в сироп – он густой, тёмный, блестящий, – дую на неё, пока пар не перестаёт идти, и пробую. – О, он такой коричный, – говорю я, чувствуя, как пряность обжигает язык, но это приятное жжение. – Но вкусный. Очень. Сироп сам по себе уже хорош, а с вафлями будет ещё лучше. – Да, – Марк обустраивает рабочее место рядом с плитой – кладёт нож, тарелку, ложку для сиропа, салфетки, чтобы вытирать пальцы. – Давай договоримся: ты занимаешься выпечкой, я – нарезкой и сборкой. Хотя бы пока ты не посмотришь, как я это делаю. А потом поменяемся, если захочешь. – Хорошо, – соглашаюсь я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. – Что нужно делать? – Клади шарик теста на вафельницу, прямо в центр нижней пластины, и закрывай. Жди минуту.

– Всего минуту? – удивляюсь я. – Они так быстро готовятся? – Очень быстро, – кивает он. – Как будут готовы – открывай крышку, я разрежу вафлю пополам и положу между слоями сироп. Тогда сможешь попробовать. Я киваю, настраиваясь на процесс, проверяю вафельницу – она уже горячая, от неё исходит сухой жар, который чувствуется даже на расстоянии.

– Куда положить тесто?

– Чуть ближе к петле, чем к переднему краю, – объясняет Марк, стоя рядом. – И плотно закрой, чтобы оно расплющилось равномерно. С торца есть защёлка. Я кладу шарик туда, куда он сказал, и закрываю вафельницу. Марк переворачивает таймер. – Через полминуты переверни, – говорит он. – Может, завести песочные часы на тридцать секунд? – У нас их нет, – пожимает плечами Марк. – Но я пришлю тебе, когда вернусь в Страннополье. Там на рынке есть лавка, где делают на заказ. Я едва не роняю вафельницу. Приятно, что Марк думает о будущем и что будет присылать мне подарки. Но напоминание о том, что он уедет, снова отзывается болью в груди. – Ева, – зовёт он, и я вздрагиваю. – Что? – Переворачивай. – Ах да, – я хватаю вафельницу за ручку, переворачиваю, но, взглянув на часы, понимаю, что передержала. Я закусываю губу и жду, отсчитывая про себя секунды, чтобы не прозевать момент, когда вафля будет готова. Когда песок оседает на дно, я щёлкаю защёлкой, открываю вафельницу – и вижу тёмные, почти чёрные края. – Прости, – бормочу, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. – Подумаешь, всего навсего пережарила, – он берёт мою руку и легонько сжимает пальцы. – Думаешь, я ни разу так не делал? В первую неделю в Галлии я сжёг десяток вафель, потому что не привык к их плите. Я кусаю губу. – Хочешь, покажу, как их разрезать? – предлагает он, отпуская мою руку и беря нож. – Эта, наверное, развалится, потому что уже успела остыть, но принцип ты поймёшь. – Давай. Он берёт нож – длинный, с узким лезвием, – вставляет его в середину вафли и начинает вращать, одновременно двигая ножом по кругу. И – о чудо! – вафля не разваливается, не крошится, а аккуратно разделяется на две половинки, открывая идеально белую, пропечённую середину. – Кладёшь на одну половинку сироп, оставляя отступ от края, – объясняет он, демонстрируя. – Не до краёв, потому что когда накроешь, сироп расползётся. Накрываешь второй половинкой и слегка прижимаешь.

– Это всё? – переспрашиваю я. – Это всё. – Давай попробуем ещё раз, – твёрдо говорю я. Беру новый шарик теста, кладу на вафельницу, закрываю и считаю про себя, чтобы не прозевать момент. Тридцать секунд – переворачиваю ровно в тот момент, когда, по моим подсчётам, падает половина песка. Слежу за часами краем глаза, не отвлекаясь. Таймер щёлкает – я открываю. Золотисто-коричневая, ровная, без чёрных краёв.

Я передаю Марку вафлю, и она ещё горячая. Он быстро разрезает её, пока она не остыла, кладёт ложку сиропа и накрывает второй половинкой.

– Идеально, – говорит он, рассматривая вафлю на свету. Мы повторяем снова и снова. К десятой я чувствую себя так уверенно, словно пекла эти вафли всю жизнь. – Хорошо, – говорит Марк, ставя последнюю готовую вафлю на тарелку, где уже лежит целая стопка. – У тебя отлично получается! – Что дальше? – спрашиваю, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Теперь съешь одну, – он протягивает мне тарелку. Беру струпвафель – она ещё тёплая, почти горячая, пахнет маслом и корицей, и я чувствую, как у меня текут слюнки. – Их лучше всего есть горячими? – уточняю я. – Да, – кивает он, тоже беря одну. – Хотя иногда в Страннополье их разогревают над кружкой с горячим шоколадом или кофе – держат на пару, чтобы вафля стала мягче. Но я люблю сразу, как из-под пресса. Корица не слишком резкая – она слышна, но не перебивает остальное. Сироп густой и сладкий, а тесто в меру хрустящее. – Теперь я понимаю, почему Вероника просила ещё, когда ты прислал струпвафели в прошлый раз, – говорю я, прожёвывая. – Но не уверена, что смогу испечь их одна правильно. Без тебя. – Будешь практиковаться – и всё обязательно получится, – уверяет он. – Но мне придётся практиковаться одной, – говорю я, слишком поздно осознав, что сказала. Повисает тишина. Мы оба знаем, что это значит. Он уедет. И не важно, сколько писем мы напишем друг другу – это не то же самое, что стоять рядом на кухне и готовить вместе. – Ева… – начинает он. – Всё хорошо, – перебиваю я. – Я всё понимаю. Но это неправда. Всё далеко не хорошо, и я совсем не готова к тому, что он уедет.