Текст книги "Я уничтожил Америку 3. Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

Соавторы: Алексей Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9

Ребята оказались скоры на руку. Не поверив ни единому моему слову, они живо собрались и мы, дружной гурьбой из четырёх человек, отправились грабить банк.

Да-да, вот так вот просто взяли, да и отправились. Андреас, Ульрика и ещё один человек среднего возраста по имени Хорст Малер. Это он находился за стенкой в спальне, пока меня пытались вывести на разговор.

Бородатый и с большими залысинами черноволосый чудак своими круглыми очками напоминал Джона Леннона. И точно также подёргивался, почёсывался, ёрзал на месте.

Я помнил этого Хорста как ярого антисемита и отрицателя Холакоста. Вот и сейчас он неторопливо вещал, как завзятый оратор, сидя рядом со мной на заднем сидении небольшого «Фольксвагена»:

– Всё это придумки. Холокост был преувеличен и раздут до невозможности, а если взять и проверить, то получится совсем иная картина! Уничтожение евреев – вымысел союзной пропаганды военного времени, раздутый еврейскими СМИ для демонизации и дискредитации националистического движения в Европе и во всём мире!

– Да? А как же миллионы убитых евреев? – хмыкнул я в ответ.

– Большинство исчезнувших европейских евреев не были убиты, а эмигрировали в США и Палестину или оказались на территории СССР. В результате они пропали из поля зрения статистики. Вот тут и взялись огрехи в подсчётах! – откинулся Хорст на сиденье.

Он явно оседлал любимую лошадку и теперь мог на ней проехать не одну сотню километров. Мне же этого слушать вовсе не хотелось, поэтому я произнёс:

– Да? Не было Холокоста? Ну и чёрт с ними. Не было и не было…

– Да как это чёрт с ними? – опешил Хорст. – Они же развились в США и взяли под контроль Финансовую Резервную Систему. Кланы Ротшильда и Рокфеллера развились до невероятных размеров! Если так будет и дальше, то они станут повелителями мира. А когда это произойдёт, то они начнут драться между собой! А делать это руками обычных граждан! Когда не хватит снарядов, то будут посылать людей. Не хватит металлических щитов на танках – станут закрывать дыры людьми! И всё это только ради того, чтобы править миром! Чтобы капитализм прогнул мир до основания, а потом сожрал себя в лютой и бессильной злобе!

– Если Хорст найдёт свободные уши, то будет вещать до тех пор, пока на языке не натрёт мозоли, – хмыкнула с переднего сидения Ульрика. – Он же юрист, а этим ребятам палец в рот не клади! Язык без костей и работает им неустанно.

– Вообще-то тебе нравится, как я работаю языком, – двусмысленно подмигнул он ей в ответ. – Но в целом, я показываю человеку, насколько он незряч. Демонстрирую картину мира! Во всём том, что случилось, виноваты евреи! И именно они сейчас берут реванш за то, что с ними пытался сделать Адольф! А ведь он хотел только чистоты расы и счастья для германцев. Разве он многого хотел?

Вот ещё и Гитлера приплёл… Так и хотелось съездить по этой лоснящейся морде, которая пытается оправдать сумасшедшую марионетку объединённого Запада! Но я сдержался. В моём мире Хорста арестуют в следующем месяце и дадут нехилый срок за его действия и слова. Так что надо только подождать…

На удивление, этот малый проживёт гораздо дольше своих подельников, сидящих на передних сидениях. Он уйдёт из жизни в двадцать пятом году, а вот эта парочка покинет мир гораздо раньше. Вернее, их уйдут из этой жизни, поскольку смерти Баадера и Майнхоф очень уж подозрительны. Один от выстрела принесённого тайком пистолета, другая от повешения на разорванном на полоски носовом платке…

– Простите, герр Малер, но мне бы сейчас хотелось сосредоточиться на предстоящем деле. Про политику мировой буржуазии мы можем поговорить и после дела, – я постарался растянуть губы в улыбке.

– Да-да, но я запомню – на чём мы остановились и обязательно продолжу с этого же места, – покачал бородой Хорст.

Он перестал обращать на меня внимание и переключился на сидящих впереди. Я же откинулся на сиденье и задумался.

Почему эти образованные дети относительно благополучной Германии, воспитанные на идеалах гуманизма и протеста против нацистского прошлого своих отцов, сами взяли в руки оружие?

Они вышли из библиотек, с университетских семинаров по Марксу и Адорно. Вышли и начали грабить банки, устраивать взрывы. В этом был страшный, почти шекспировский надлом: их идеалом была чистота, а инструментом – грязь и кровь. Их мечтой – свобода, а методом – террор, который лишь закручивал гайки ненавистного им «полицейского государства».

Они хотели разбудить спящее общество, вскрыть его гнойники – фашизоидные тенденции, империализм, потребительское равнодушие. И они добились своего – общество проснулось. Но проснулось в ужасе и с одной мыслью: «Этих безумцев нужно уничтожить». Они стали тем самым чудовищем, с которым боролись, создав замкнутый круг насилия: их действия провоцировали ужесточение государства, а это ужесточение, в свою очередь, подтверждало их правоту в их же собственных глазах.

Замкнутый круг. Сон про не сон, а про не сон – сон.

Их трагедия – это трагедия абсолютного идеализма, столкнувшегося с непрозрачностью и сложностью реального мира. Они мыслили бинарными категориями: Добро и Зло, Угнетенные и Угнетатели, РАФ и Система. В такой картине мира нет места компромиссу, сомнению, полутонам. Только тотальная война.

Их конец закономерен и символичен: тюремные камеры в Штамхайме, где двое лидеров один за другим свели счеты с жизнью (или были убиты – это навсегда останется темной загадкой). Они сгорели в огне собственной радикальной чистоты, оставив после себя не освобожденный мир, а шрам на совести нации, горстку мифов для одних и кровавое предупреждение для других.

Так что же я думаю?

Я думаю, что РАФ – это вечное предупреждение о том, что происходит, когда идея о спасении отходит от человечности. Когда абстрактная идея о «светлом будущем» становится дороже конкретных человеческих жизней в настоящем. Это история о том, как желание спасти мир может обернуться жестокостью, сравнимой с жестокостью того мира, который они пытались сокрушить.

И да, это не романтическая история о благородных бунтарях. Это мрачная, депрессивная сага об интеллектуалах, заблудившихся в лабиринте собственных догм и в итоге уничтоживших самих себя. Сага, написанная не чернилами, а кровью, отчаянием и стальным холодом тюремных решеток.

А я? Не такой ли дорогой я пытаюсь пройти, чтобы добиться своей цели?

Мы мчались по автобану, а Хорст, словно заведенная игрушка, не умолкал. Его слова липли ко всем, как смола. От них хотелось отмыться, но не было ни воды, ни даже свежего воздуха в этой душной машине, пропахшей бензином и старым кожзамом.

– Именно они берут реванш! – его голос взвизгнул до фальцета. – Они внедряют в умы яд толерантности и мультикультурализма, чтобы растворить нас, истинных европейцев, в этом котле! Чтобы лишить нас корней, веры, воли!

Андреас за рулем молча курил, изредка покряхтывая. Ульрика, кажется, тоже отключилась, уставившись в стекло, по которому протянулись жидкие нити дождя. Я же чувствовал себя в ловушке. Не в машине, нет. А в этом потоке бредовой, но оттого не менее удушающей логики. Этот человек не просто был болен, он был заразен. Его идеи, как споры плесени, плодились с катастрофической скоростью и заполняли все пространство.

– Хорст, – попытался я вставить слово. – А банк-то мы грабить зачем? Чтобы Ротшильдов немного подразнить?

Он на секунду замолчал, его глаза за толстыми стеклами сузились, словно у кошки, которая выбралась на дневной свет из тёмного подвала.

– Банк – это символ. Храм их финансовой религии. Мы совершим акт возмездия. Не только ради денег. Это будет знак. Искра!

– Которая упадет в бочку с бензином? – усмехнулся я.

– Именно! – воскликнул он, приняв мою насмешку за одобрение. – Народ проснется! Увидит, что можно бить гидру по ее жадной голове!

«Народ проснется и побежит снимать деньги со счетов, пока его не опередили другие такие же проснувшиеся», – подумал я, но вслух не сказал. Спорить с ним было все равно что пытаться начертить мелом круг на поверхности воды.

Машина свернула с автобана и поползла по узким улочкам спального района. Дождь усиливался, превращая сумеречный город в размытую акварель. Андреас наконец заговорил, его голос прозвучал хрипло и устало:

– Почти приехали. Есть какой-нибудь план, Мюллер?

– План? – переспросил я, и хмыкнул. – План прост! Мы врываемся, как вихрь, забираем то, что принадлежит нам по праву исторической справедливости, и исчезаем!

Ульрика обернулась и посмотрела на меня. В ее глазах я не увидел ни фанатизма Хорста, ни усталой решимости Андреса. Там было пустое, почти апатичное ожидание. Как у человека, который идет на работу, где ему платят ровно столько, чтобы он не уволился. Она неторопливо произнесла:

– Никаких «мы». Пока что ты действуешь сам, Мюллер. Мы не хотим испачкаться в этом… Раньше времени.

«Фольксваген» замер в темном переулке за углом от невысокого здания из стекла и бетона – местного филиала какого-то солидного банка. Дождь теперь барабанил по крыше, по-солдатски отбивая тревогу.

– Ну что, господа, – Хорст вылез из машины и вдохнул сырой воздух. – Готовы увидеть, как творится история? Не пером, а делом! Мюллер, покажи, чего ты стоишь! Вот, я даже сделаю тебе небольшой подарок!

Он сунул руку под куртку и вытащил тяжелый, темный пистолет. В тусклом свете он блеснул матовой сталью. И в этом блеске внезапно исчез чудаковатый бородач, помешанный на теориях заговора. Остался только бандит с круглыми очками и оружием в дрожащей от возбуждения руке. Самый опасный тип это тот, кто верит в собственную правоту до дрожи в коленях.

Я усмехнулся в ответ и… начал раздеваться.

– Что ты делаешь? – буркнул Андреас, когда стащил рубашку и начал расстёгивать штаны.

– Вам недавно понравилась моя маскировка, а сейчас… Сейчас я замаскируюсь так, чтобы никто не мог запомнить моё лицо, – хмыкнул я в ответ и вместе со штанами стянул трусы.

Ботинки упали на коврик, их накрыла ткань штанов. После этого я выбрался наружу и забрал пистолет у остолбеневшего Хорста. Заметил оценивающий взгляд Ульрики. Ну ничего, пусть смотрит. Ей, дважды рожавшей, не в новинку видеть мужские члены.

– Я скоро вернусь. Не глуши мотор, – бросил я Баадеру, а после двинулся ко входу в банк.

Да, так и пошёл, в чём мать родила. Пистолет спрятал в поданную сумку, чтобы раньше времени не вызывать панику. Ну да, голый мужчина на улице и так предмет пристального внимания, а если он ещё и с пистолетом…

К счастью, идти было недолго.

Холодный мрамор пола обжег ступни, но это было даже приятно – словно смывало остатки той душной, пропитанной бредом Малерра атмосферы, что царила в машине. Воздух в банке был кондиционированным, стерильным, пахло деньгами и страхом. Моя кожа, покрытая мурашками, казалось, звенела в этой гробовой тишине.

Первой меня заметила пожилая дама у столика с бланками. Её глаза, похожие на выцветшие пуговицы, округлились, челюсть отвисла, и из горла вырвался не крик, а нечто среднее между хрипом и всхлипом. Она застыла, вытаращив глаза на мое голое тело с таким недоумением, будто увидела не человека, а внезапно материализовавшееся абстрактное понятие – скажем, инфляцию или государственный долг.

Расчет оказался верным. Пуританский уклад, десятилетиями вбиваемый в головы, сработал лучше любого кастета. Женщины застыли, как кролики перед удавом. Чей-то стаканчик с кофе опрокинулся, и коричневая лужа медленно поползла по идеально отполированной стойке. Ни звука. Только учащенное дыхание и шелест нейлоновых колготок.

Я не стал медлить. Движение должно было быть одним, резким, как удар хлыста. Подскочил к охраннику, дородному парню в синей форме, который только что зевнул, прикрыв рот ладонью. Его мозг, настроенный на стандартные угрозы – маски, оружие, крики «Все на пол!» – просто отказался обрабатывать входящий сигнал. Грабитель в его понимании был существом одетым, даже в маске. А тут… а тут было голое нечто с пистолетом в руках.

Его рука потянулась к кобуре, но была уже слишком медлительной, заторможенной. Я не стал целиться. Короткий, хлесткий удар рукояткой «Вальтера» по макушке вызвал глухой, мокрый звук. Глаза охранника закатились, и он осел на пол, тяжело и нелепо, словно мешок с картошкой. Путешествие в страну снов для него началось без виз и загранпаспорта.

Я повернулся к залу. Десятки пар глаз, полных ужаса, стыда и дикого любопытства, смотрели на меня.

– Внимание, дорогие фрау и фройлян! – крикнул я, и мой голос гулко отозвался под сводами потолка. – У меня в руках не только оружие, но и крепкое мужское достоинство! Кто первый решится его оскорбить?

Раздались вскрики. Кто-то закрыл лицо ладонями. Правда, оставил небольшую щёлочку между пальцами. Шалуньи этакие!

Я подошел к ближайшей кассирше – юной блондинке с вытаращенными глазами. Она смотрела куда-то мимо моего плеча, отчаянно пунцовея кожей на щеках.

– Дорогая, – сказал я мягко, положив сумку на стойку. – Не смущайся. Это всего лишь анатомия. Обычно она побольше в размерах. Да и что-то прохладно у вас тут… Возьми сумку и давай без глупостей. И, пожалуйста, побыстрее. Мне еще обратно возвращаться, а на улице, на минуточку, дождь. Ужасно не хочется получить воспаление лёгких.

Девушка застыла, будто парализованная. Ее взгляд метался от моего лица к пистолету и обратно, старательно избегая центральной части композиции. Казалось, ее мозг разрывается на части: протокол при ограблении строго запрещал сопротивляться, но воспитание кричало, что смотреть на голого мужчину – верх неприличия.

– Эльза! – прошипела ее более пожилая коллега из-за соседней стойки, стараясь не поднимать глаз. – Дай ему всё, что он просит! Ради бога!

Это встряхнуло блондинку. Она, не глядя, схватила протянутую холщовую сумку и начала дрожащими руками запихивать в нее пачки марок. Банкноты шуршали, словно стыдливые шепотки. Я почувствовал, как по моей спине пробегает холодок – и не столько от сквозняка, сколько от десятков глаз, которые теперь изучали меня с пристальным, почти клиническим интересом. Я был для них не просто угрозой. Я был аттракционом. Диковинкой, нарушающей все их строгие, выверенные порядки.

Внезапно из толпы поднялась тщедушная старушка в очках с толстыми линзами. Она выставила перед собой кошелек, словно крест для вампира.

– Убирайся, сатир! – проскрипела она. – Вас, развратников, на кострах жгли!

Я вежливо улыбнулся и развернулся чуть больше, демонстрируя всю красоту своего «мужского достоинства». Она тут же опустила глаза и забормотала под нос.

– Фрау, времена изменились. Теперь за такое не жгут, а дают премию за артистизм. А лет через пятьдесят вообще будут считать проявлением искусства! В вашем возрасте не стоит так волноваться. Поберегите нервы.

Старушка ахнула и шлепнулась на стул, беспомощно опустив кошелек.

Тем временем Эльза закончила. Она протянула мне набитую сумку, глядя куда-то в область моего ключицы. Ее лицо напоминало перезревший помидор.

– Спасибо, фройлян, – я взял добычу. – Вы очень профессиональны. И не переживайте – эти деньги пойдут на борьбу с мировой финансовой олигархией. Или на новый наряд для моей девушки. Еще не решил.

Раздался сдавленный смешок. Кто-то из клиентов, судя по всему, начал ценить представление.

– Вы очень приятная публика. Всего доброго и хорошего. Желаю вам хорошего секса и вкусного кекса…

С этими словами я развернулся и, неспешно покачивая бедрами, двинулся к выходу. За моей спиной стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и, как мне показалось, сдержанным всхлипом той самой блондинки-кассирши. Возможно, от пережитого стресса. А возможно, от осознания, что ее скучная банковская рутина сегодня была грубо, но необратимо нарушена самым экстравагантным образом.

Выбежав на улицу под холодный дождь, я увидел «Фольксваген» с работающим мотором. Ульрика смотрела на меня через стекло всё с тем же оценивающим, чуть насмешливым взглядом. Андреас молча открыл дверь. А Хорст Малер, вытаращив глаза, что-то бормотал, глядя на мою мокрую, покрытую мурашками кожу и набитую деньгами сумку.

– Потрясающе… – прошептал он. – Это… это был акт чистейшего экзистенциального протеста! Абсолютное отрицание системы через обнажение ее сути!

Я плюхнулся на сиденье, бросив сумку к его ногам.

– Заткнись, а? А ты газуй, пока клиентки банка не очухались! – это я уже бросил Андреасу.

Глава 10

Дождь хлестал по крыше «Фольксвагена», а я сидел на заднем сиденье, уже одетый и пялился в окно. Деньги? Вон они, в ногах у Хорста, лежат в сумке и показывают, что они самые что ни на есть безобидные бумажки.

Вот только из-за этих бумажек смерть прошла по банку в виде маленьких пчёл в пистолетной обойме. Ладно хоть не пришлось выпускать этих самых злыдней наружу… Да и вряд ли бы я выпустил их – скорее бросил бы пистолет, да и смылся в случае возникшего шухера.

Моё оружие – слово, а не свинец.

И какого-то хрена Хорст решил также и врубил свой матюгальник на полную катушку.

– … акт абсолютного отрицания! – захлебывался он, размахивая руками. – Ты обнажил не просто тело, ты обнажил суть их системы! Ее ханжество, страх перед природной, животной правдой! Мы должны это развить! Сделать манифестом!

Андреас молча вел машину, но в его затылке читалось напряженное раздумье. Ульрика смотрела на меня, и в ее глазах плескался не то восторг, не то смех.

Сейчас я стал для них не просто парнем, который голышом ограбил банк. Я стал символом. А символы, как известно, либо ведут, либо их уничтожают.

Хорст, задыхаясь от восторга, уже рисовал картины будущего.

– Название! Нам нужно громкое название! Чтобы резко и страшно! Вот, например… Фаллос коммунизма! Звучит?

Я невольно прыснул. Нет, ну про призрак коммунизма, что бродит по Европе, я слышал, а чтобы «Фаллос коммунизма»…

– Вообще никак не звучит, – усмехнулся я в ответ. – Словно насмешка над политическим строем. Несерьёзно как-то, глупо и бездарно.

– Да? – чуть обиженно проговорил Хорст. – А что тогда ты предложишь? Критиковать-то всякий может, а вот что конкретное предложить? У нас есть группа «Баадер-Майнхоф», но нас же явно становится больше…

– Название придумать? Можно и подумать. Вот, например… Фракция Красной Армии, – пожал я плечами. – А что? Знаете, сколько во времена Второй Мировой войны было подобных фракций, то есть партизанских отрядов, которые наводили шорох в стане врага? Полицаи боялись партизан как огня, ведь это зачастую были люди из ближайших мест, а они-то как нельзя лучше знали, что творили перешедшие под крыло фашизма! И полицаев вешали чуть ли не чаще, чем самих нацистов!

– А что? В этом что-то есть. Я думаю, что это прекрасное название для нашей организации! Это будет не просто группа, это – армия! Армия новых партизан, бросающих вызов империалистическому строю!

Я посмотрел на него, на его трясущиеся руки и горящие за стеклами очков безумные глаза. Этот юрист-неудачник, этот клерк от апокалипсиса, уже видел себя командиром подполья.

Можно было отшутиться, взять деньги и слинять в закат. Но на хрена? Они меня уже не отпустят. Я стал их козырной картой, их «голым пророком». Да и я к ним не просто так пришёл! Не просто так долго и упорно изучал характеристики каждого из главарей.

Впрочем, что это за главари? Хулиганьё сплошное!

Однако, именно таких бунтарей обожают молодые люди и ненавидят люди старшего поколения. Когда Баадеру и его подруге заменили часть срока за поджог двух супермаркетов на социальные работы с детдомовскими детьми, то что они сделали? Привозили вкусняшки ребятам, поощряли детское воровство, привозили бухло и травку. Стильно одевались, угоняли машины, в общем, влияли на детские умы очень и очень плохо.

Конечно же дети видели в них идолов! Прямо-таки обожествляли этих дерзких людей, бросающих вызов обществу! И поэтому шли за ними. К тому моменту, как я познакомился с ними, в группировке «Баадера-Майнхоф» состояло уже около двухсот молодых людей, готовых идти за своими лидерами до конца. А это не много, не мало, а уже реальная сила!

Пусть и небольшая группа, но они могли зажечь другие сердца! И если направить всю эту разрушительную энергию в нужное русло, то можно натворить немало хороших дел. Вот только её нужно направить. А для этого нужен мудрый и грамотный руководитель, который будет пользоваться авторитетом у всех. У всех, кто на верхушке группировки.

Но если всё пойдёт так, как шло по истории, то накроется медным тазом. Такая сила будет развеяна в пустоту…

Значит, оставалось только возглавить этот дурдом. Возглавить и взять на вооружение! Для этого и нужно было этакое сумасшедшее представление с оголением. Вроде как показать, что я вообще отбитый на всю голову, и что со мной нужно считаться, чтобы неожиданно не проснуться с собственной головой в тумбочке. Причём, голова будет лежать отдельно…

Ну, я так образно говорю. На самом деле вообще никому не собирался бошки резать. Я же не отбитый, я только хочу таким казаться…

Моё оружие – слово! И… Когда же он заткнётся?

Я тяжело вздохнул и прервал поток сознания Маллера.

– Хорст, заткнись на секунду. Я уже сказал, что «Фаллос коммунизма» – это идиотизм. Название должно бить в цель. Коротко. Жестко. «Фракция Красной Армии» и точка! – я посмотрел на Ульрику. – Звучит как марка. Как брэнд. Его не забудут. Ведь всем известно, что «от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней»! А то, что это ребёнок группировки «Баадера-Майнхоф» и так будут знать. Уж основателей никогда не забудут!

Андреас на долю секунды встретился со мной взглядом в зеркале заднего вида. В его глазах мелькнуло что-то – удивление? Одобрение? Он кивнул, коротко и жестко: «Сойдет».

Любит славу, мерзавец, ох как любит… Ну, ему немного подпоёшь, и делай с ним, что хошь!

Ульрика вспыхнула.

– А идеология… – я продолжил, глядя в окно на проплывающие фасады спящих домов. – Забудь про евреев и Ротшильдов, Хорст. Это бред для маргиналов. Наша цель – государство. Полиция. Суды. Власть. Мы… будем как городские партизаны. Мы будем бить по системе там, где она чувствует себя в безопасности. Не для того, чтобы победить. Её не победить. А чтобы показать, что она дырявая. Что она боится. Что несколько человек с оружием и волей могут поколебать ее уверенность. Могут испугать и сделать козью рожу!

Я говорил спокойно, без пафоса Малера. Говорил то, что они хотели слышать, но облекал это не в мистический бред, а в холодную, почти технократическую логику. Я не был фанатиком. Я был тактиком. И в этом был мой козырь.

Хорст слушал, разинув рот. Его собственные бредовые теории вдруг обрели стройные, пугающие очертания.

– Но… как? – спросил он, и в его голосе послышалась неуверенность.

– Во-первых, конспирация, – сказал я, и в моем голосе впервые прозвучала команда. – Никаких гурьб и сборищ. Маленькие ячейки. Никто не знает ничего лишнего. Во-вторых, мы не ведем пропаганду на площадях. Болтовня для политиканов. Мы будем зажигать сердца через действия. Каждое ограбление, каждый взрыв – это наше слово и наше дело. Пресса сама разнесет наши слова по всему миру. Мы будем говорить не милыми улыбками, а огнем.

Я посмотрел на их лица. Андреас – безумный солдат, ему нужен приказ и цель. Ульрика – искательница острых ощущений, ей нужна легенда, в котором она будет звездой. Хорст – болтун, ему нужна толпа благодарных слушателей.

И я показываю, что могу им всё это дать. Взял хаотичную ярость и придал ей форму. Их бессмысленный бунт облек в подобие стратегии.

– С сегодняшнего дня, – сказал я тихо, но так, чтобы каждый услышал сквозь стук дождя, – мы не «ребята». Мы – организация. И первое правило организации – дисциплина. Второе правило – послушание. И я, – я позволил себе холодную улыбку, – как вы сами заметили, умею добиваться своего довольно… нетривиальными методами. Если вы принимаете меня, то принимаете всего, без остатка! А я принимаю вас и буду слушать все ваши команды и указания.

В машине воцарилась тишина. Даже Хорст не нашел, что сказать. Они смотрели на меня. И в их взглядах уже не было прежней снисходительности или простого любопытства. В них был страх. И уважение.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. Голым ограбить банк – это был трюк. А вот голым взять под контроль почти готовую террористическую группировку – это уже было искусство. Искусство выживания в мире, который окончательно спятил.

Тишина в машине была густой, тягучей, как смола. Её нарушал только стук дождя по крыше и тяжёлое дыхание Хорста. Слова повисли в воздухе, как объявление войны надоевшей Системе.

Андреас Баадер первым нарушил молчание. Он не повернулся, не изменил позы, его руки всё так же лежали на руле. Но его голос, низкий и хриплый, прорезал пространство, как нож.

– Дисциплина, – произнёс он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. – Послушание. Это ты нам, голышом из-под дождика, будешь читать лекции о дисциплине?

Я не стал спорить. Я посмотрел на Ульрику. Её оценивающий взгляд сменился холодным, аналитическим интересом. Она была не просто истеричкой с «Молотовым» в сумочке. Она была умнее, циничнее. Она понимала, что один удачный трюк – ещё не стратегия, но и не просто случайность.

– Андреас, – сказала она тихо, глядя на меня. – Он только что голым за пять минут упаковал банк, пока мы сидели тут, как три болвана, и слушали оперу Малера о всемирном заговоре. Он не читал нам лекций. Он показал результат.

Баадер хмыкнул. В его хмыке слышалось раздражение, но и доля уважения. Солдат в нём признавал мою эффективность.

– И что? Теперь он наш фюрер? – язвительно бросил он.

– Нет, – ответил я спокойно. – Фюреры кончают в бункерах с пулей в голове. Я – тактик. Ты, Андреас, умеешь жечь универмаги и кричать лозунги. Это создаёт шум, экспрессию, восторженную любовь молодых сердец. Но это лишь звук! Я же предлагаю создать давление. Точечное, невыносимое. Чтобы они не знали, где мы ударим в следующий раз. Не в другом универмаге, а в здании прокуратуры. Не в отделении какого-то банка, а, допустим, в офисе американской военной миссии.

Я видел, как у Баадера загорелись глаза. Его бунт был слепым, яростным. Я направлял эту ярость, давал ей цель, достойную его мании величия.

– А я? – просипел Хорст, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног. – Я – идеолог! Без теории практика слепа!

– Твоя теория, Хорст, слепа, глуха и немедленно выдаст нас любому агенту с диктофоном, – отрезал я. – Ты будешь писать листовки. Краткие. Злые. Без упоминания евреев, сионистов и Ротшильдов. Только государство. Только полиция. Только война. Ты будешь писать то, что я скажу.

Малер попытался что-то возразить, но Ульрика резко повернулась к нему.

– Заткнись, Хорст. Он прав. Твои речи годятся для пивной, а не для подполья.

И в этот момент всё решилось. Ульрика, самая проницательная из них, сделала свой выбор. Она выбрала эффективность. Она поняла, что её роль «революционной подруги» Баадера – это тупик. А роль правой руки стратега, архитектора хаоса звучит куда как интереснее.

Андреас молча сгрёб пачки денег с колен и швырнул их на задние сиденья.

– Ладно, тактик, – рыкнул он. – Распиши нам свою точечную войну. Но смотри… – он снова поймал мой взгляд в зеркале, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк дикого зверя. – Если твоя тактика нас приведёт к электрическому стулу, я лично позабочусь, чтобы ты отправился на тот свет первым. И тоже голышом.

Я кивнул. Угрозы были частью ритуала. Частью иерархии.

– Договорились. А теперь вези в какое-нибудь уединённое место. Нам нужна база. И одежда. Моя выдающаяся тактика может закончиться воспалением лёгких.

Ульрика коротко рассмеялась. Андреас буркнул что-то неразборчивое и резко увеличил скорость. «Фольксваген» рванул вперёд, в серую пелену дождя.

Итак, марионетки были в сборе. И нити от них теперь тянулись ко мне. Я откинулся на сиденье, чувствуя, как холодный пот смешивается с каплями дождя на спине. Я почти возглавил банду сумасшедших. Осталось лишь понять, кто кого ведёт на заклание.

Вскоре «Фольксваген» приткнулся на замызганной парковке придорожной забегаловки «У золотого журавля». Журавль, изображенный на вывеске, был тощим, облезлым и смотрел на мир с той же непередаваемой тоской с какой может смотреть приговорённый к расстрелу.

Внутри пахло пережаренным жиром, пивом и капустой. Липкие полы, тусклый свет, пара завсегдатаев у стойки. И наша компания – четыре пророка грядущего хаоса с животами, урчащими от голода.

На экране шёл репортаж о том, что какой-то сумасшедший грабитель совсем недавно средь бела дня ограбил банк! И почему-то никто не мог точно сказать, каким было его лицо… Никто не мог вспомнить отличительные черты. Я только усмехнулся, глядя на озадаченное лицо ведущей новостей.

Мы заказали сосиски с картошкой-фри. Уселись в углу. Хорст, опьяненный деньгами, снова начал бормотать что-то о «диалектике освобождения через деструкцию». Андреас молча разминал пальцы, глядя в окно. Ульрика ковыряла вилкой в салате.

И тут дверь распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и шума. Ввалилась компания – человек шесть-семь, крепких, в куртках клуба «Кайзерслаутерн». Подвыпивших, громких, довольных сегодняшним днем и собой. Они громко уселись за соседний стол, заказали пива и принялись орать песни.

Мы пытались их не замечать. Но одна из их песен, похабная и громкая, внезапно оборвалась. Один из фанатов, широколицый блондин с бычьей шеей, уставился на Ульрику.

– Эй, смотрите, какая фрау! – гаркнул он. – Чего это такая красивая с такими унылыми рожами сидит?

Его друзья заухмылялись. Напряжение повисло в воздухе. Его почти можно разрезать ножом и продавать тем, кому не хватает острых ощущений.

– Оставь их, Клаус, – буркнул кто-то, но Клаус уже поднялся и, покачиваясь, направился к нашему столу. Он уперся руками в столешницу, наклонился к Ульрике.

– Что, милая, скучно с этими простаками? Пошли, мы тебе покажем, как настоящие мужики отдыхают.

Андреас медленно поднял на него глаза. В его взгляде было что-то хищное, готовое сорваться с цепи.

– Убирайся к своей стае, свинья, – тихо сказал Баадер.

Клаус покраснел. Он был не из тех, кто терпит оскорбления.

– А ну, повтори, ты, говнюк! – он схватил Андреаса за куртку.

Что произошло дальше, случилось за какие-то секунды. Я не видел удара. Я увидел, как голова Клауса резко дёрнулась назад, а из носа брызнула кровь. Андреас бил не кулаком, а основанием ладони – коротко, жестко, с хрустом.

Наступила тишина, на долю секунды. Потом стол фанатов взорвался. Стулья заскребли, бутылки полетели на пол.

Хорст вскочил с диким воплем: «Грёбаные свиньи!» – и швырнул в ближайшего фаната тарелку с картошкой-фри.

Драка закипела. Это не был поединок мастеров кунг-фу. Это была грязная, хаотичная мясорубка в тесном пространстве забегаловки. Кто-то из фанатов схватил меня сзади, но я, вспомнив старый уличный приём, резко ударил его затылком в лицо. Он ахнул и ослабил хватку.