Текст книги "Я уничтожил Америку 3. Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

Соавторы: Алексей Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Вы так добры… А я… Простите меня, – захлопала глазами женщина.

– Я добр? – усмехнулся я в ответ. – Нет, я справедлив. Как большинство коммунистов. Ладно-ладно, вижу, что вам это неприятно. Тогда позволите мне сейчас сыграть небольшую шутку? Ради справедливости?

– Что вы хотите сделать? – спросила она.

– Я знаю, что работающие тут таксисты в основном знают друг друга. Они работают в коллективе, а мужской коллектив – это своеобразная культурная ячейка. Так что сейчас я кое-что проверну… А вы наслаждайтесь зрелищем и потом поезжайте на любом свободном автомобиле.

После этих слов я двинулся к самому крайнему такси. Стекло опустилось и на меня уставились глаза усатого мужчины. Я улыбнулся и мило прощебетал:

– Простите, молодой и красивый, не будете ли вы так любезны сделать мне миньет? Я плачу сорок марок, мы можем отъехать за угол и…

– Пошёл прочь, педераст! – дёрнулся было ко мне усатый, но я сразу же отпрянул.

– Всё-всё-всё, я понял! Извините, вы не из таких…

С этим же предложением я подошёл ещё к трём таксистам. Едва не получил по мордасам, но вовремя успел отскочить. И вот тот самый плешивый и толстый… Его поросячьи глазки уставились на меня.

– Извините, вы отвезёте меня на Людвигштрассе? – улыбнулся я примерно также, как до этого улыбался остальным таксистам.

Знал, что мужчины-водители смотрят на меня. А также знал, что смотрит и Тиль с мамой. Что же, пусть смотрят. Пусть видят, что коммунисты тоже умеют веселиться. А уж эту разводку я увидел как раз в фильме с Тилем. Может быть, вспомнит, когда станет взрослым актёром…

– Сколько? – спросил водитель.

– Даю пятьдесят марок, – завысил я цену в полтора раза. – И ещё двадцать дам, если проедетесь мимо своих товарищей и помашете им рукой с солнечной улыбкой!

– Садитесь! – ответил водитель.

Мы развернулись и проехали мимо округливших глаза водителей такси. Всем троим я сделал одно и то же предложение, а вот своему водителю вполне невинное. Но, об этом знал только я и фрау Швайгер.

На водителей было забавно смотреть. Челюсти у них упали чуть ли не на колени. Похоже, что сегодня они узнали о своём товарище нечто такое, чего потом ему ещё долго будут припоминать. А мужик ехал мимо них, весело помахивал рукой и скалился во все тридцать три пожелтевших зуба.

Я заметил, как на губах мамы Тиля тоже появилась улыбка. Возможно, в этот миг она чуть изменила своё отношение к коммунистам…

Глава 7

По тихим улочкам Мюнхена мы постепенно добирались до нужного места. Я рассчитался с «весёлым» водителем и вышел. Огляделся по сторонам.

Баварский король Людвиг Первый был большим ценителем искусств. И, как меценат, отличался настоящей страстью к итальянскому классицизму – именно поэтому построенная при нем Людвигштрассе получилась «самой итальянской» улицей Мюнхена.

Улица начинается от Одеонсплац, где возвышается двадцатиметровая аркада полководцев, выполненная во флорентийском стиле и украшенная бронзовыми статуями военачальников. Кстати, это место знаменито еще и тем, что здесь был подавлен «пивной путч» одна тысяча девятьсот двадцать третьего года – одна из первых попыток захвата власти нацистами. То есть нацисты не сразу пришли к власти. Немцы ещё посопротивлялись навязываемой идеологии.

В прямом противостоянии нацистов и баварской полиции девятого ноября погибли шестнадцать сторонников Адольфа и четверо полицейских; организаторы путча были арестованы. Путч привлёк внимание немецкой общественности к Гитлеру. Ему были посвящены заголовки первых страниц в газетах по всему миру. За его арестом последовал двадцати четырёхдневный судебный процесс, который получил широкую огласку и стал платформой для пропаганды национал-социалистических идей его партии.

Гитлер был признан виновным в государственной измене и приговорён к пяти годам лишения свободы. К пяти, мать его, годам! Да ему не меньше полтинника надо было впаять за такие дела! А то и вовсе бы пустить пулю под косую чёлочку!

В Ландсбергской тюрьме он написал часть своей книги «Моя борьба» и через девять месяцев заключения двадцатого декабря двадцать четвёртого года был условно-досрочно освобождён. И тогда он решил идти «другим путём». Что из этого получилось? Мы все знаем, так что не буду лишний раз уточнять.

В южной части Людвигштрассе я увидел конную статую самого Людвига со всеми королевскими атрибутами. Чуть дальше находится здание мюнхенской Государственной библиотеки, самой большой в немецкоговорящем мире: ее собрание насчитывает более семи миллионов томов. Библиотеку легко можно узнать по парадной лестнице со статуями Аристотеля, Гомера, Гиппократа и Фукидида.

Большую же часть улицы застраивал Фридрих фон Гертнер, приверженец итальянского Возрождения, сменивший фон Кленце на посту главного архитектора Мюнхена. По его проекту была возведена церковь Святого Людвига, известная своими башнями-близнецами и хранящейся внутри фреской «Страшный суд» работы Петера Йозефа фон Корнелиуса.

С церковью соседствуют здания Университета Людвига Максимилиана – старейшего вуза Баварии. Заканчивается Людвигштрассе аркой Победы, которую украшает запряжённая четырьмя львами квадрига с бронзовой фигурой Баварии и надпись, возникшая в ходе масштабной реставрации после Второй мировой войны: «Победе посвященная, войною разрушенная, к миру призывающая».

Тётка с четырьмя львами

К миру призывающая… Хм, а вот я как раз за этим – тоже к миру призывать. Может быть даже к миру принуждать. Только к миру справедливому, к такому, где сильный не будет нагибать слабого, потому что в таком случае придёт более сильный и нагнёт их обоих!

Таксист умчался, довольный оплатой. Я же ухмыльнулся ему вслед. Сюрприз будет, бедолага, когда приедешь на место работы.

А вот не надо жадничать! Пусть будет уроком…

Я же повернулся и пошел в сторону дома тридцать шесть. Пятиэтажка встретила меня полуопавшими клёнами. Пятипалые листья шелестели под ногами, когда я двигался к пункту своего назначения.

Толкнул дверь и прошёл в пахнущий кошачьей мочой подъезд. Эти хвостатые зассанцы вряд ли понимали, что справлять дела нужно только на улице. Для них бурчание кожаных мешков никогда не было указом!

На втором этаже сидела парочка молодых людей студенческого возраста. Три пустых банки пива на подоконнике показывали, что парень с девушкой не шахматные задачи решали. Да и сигаретный дымок тут попахивал жжёной свиной кожей. Это тоже указывало больше на расслабление, чем на работу извилин мозга.

И вряд ли так будут сидеть те, к кому я пришёл – Андреас Баадер и Ульрика Майнхоф.

Парень и девушка уставились на меня, оценивая движения, походку. Я не мог обратить внимания на то, что зрачки у обоих не были увеличенными. То есть, если бы они в самом деле находились под влиянием травы или пива, то зрачки вытеснили бы радужку, превратив их в чёрные провалы.

А раз так, то передо мной находились вовсе не отдыхающие студенты, а самые что ни на есть стражники!

Вон как у парня на боку оттопырилась куртка. Вряд ли там находилась запасная банка или связка презервативов. Значит, к ним-то мне и нужно обратиться в первую очередь.

– Добрый день, молодые люди, – поздоровался я, когда очутился на одной площадке со стоящими. – Не подскажете, в какой квартире живёт Ульрика Майнхоф?

– А зачем она вам? – настороженно спросил парень.

Значит, всё точно. Вон и рука дёрнулась, словно у ковбоя, который готовился выхватить револьвер.

– У меня к ней важное дело. К ней и её гостю по фамилии Баадер, – мягко улыбнулся в ответ. – Надеюсь, что вас не затруднит известить эту фрау о моём прибытии, дорогие товарищи. Я по поводу второго июня…

А что? Как говорил Доцент из фильма «Джентльмены удачи»: «Вежливость – лучшее оружие вора!» Так что вежливым быть не так уж и плохо. По крайней мере, рука молодого человека не стала продолжать свой путь и вернулась на место.

Второго июня шестьдесят седьмого года на демонстрации убили студента Бенно Онезорга. Он присутствовал в качестве зрителя на демонстрации против визита главы Ирана шаха Мохамеда Реза Пехлеви в Западный Берлин и ФРГ. Во время разгона демонстрации был смертельно ранен выстрелом в затылок с близкого расстояния полицейским Карл-Хайнцем Куррасом.

Санитары прибыли лишь через 15 минут. В больницу Онезорг был доставлен через час после ранения. Он умер в машине скорой помощи. У убитого осталась беременная жена. Суд оправдал Карл-Хайнца Курраса «за недостаточностью улик». И это не могло не всколыхнуть общественность, а также саму Ульрику. Она попыталась что-нибудь предпринять, но…

У неё не было меня. Так что её усилий пропали зря. И вот теперь пришло время это изменить!

Парень медленно выпрямился, и я успел заметить, как его взгляд на долю секунды скользнул вверх, по лестничному маршу. Словно запрашивая разрешение у невидимого начальства. Девушка же так и осталась сидеть, но ее расслабленная поза вдруг стала неестественной, зажатой, как пружина.

– Подождите здесь, – буркнул он и, не скрывая недоверия, двинулся к одной из дверей на площадке выше.

Я кивнул, делая вид, что принял эти правила игры. «Ждите» – значит, меня будут держать на мушке, пока этот юнец пойдет докладывать. Стоять спиной к девушке, из сумочки которой сейчас мог появиться пистолет, не хотелось. Поэтому я сделал пару шагов к окну, будто заинтересовался видом на двор, но на самом деле ловил в грязном стекле ее отражение.

Парень постучал в дверь негромко, два раза, потом еще один и ещё два с расстановкой – явный сигнал. Через мгновение дверь приоткрылась, и я услышал сдавленный шепот. Потом он обернулся.

– Проходите.

Он не стал меня обыскивать. Ошибка? Либо приказ свыше – не пугать гостя раньше времени. Я прошел мимо него, чувствуя взгляд, впивающийся в спину. Девушка все так же молчала, и от этой тишины становилось еще неуютнее.

Впереди была темная квартира, из которой пахло старыми книгами, дешевым кофе и чем-то еще… металлическим и масляным. Запах оружия. Я мысленно перекрестился, хотя давно уже не верил в бога, и шагнул внутрь, навстречу Ульрике Майнхоф. Пришло время узнать, ради чего весь этот цирк с конспирацией и вооруженной молодежью.

Глава 8

Я мило улыбнулся настороженно смотрящей девушке и поднялся на пролёт выше. Прошёл мимо парня, подмигнул ему и вошёл в прихожую.

Щёлк!

После относительно светлой лестницы я попал в сумеречную зону. Но даже в этой нехватке света мне хватило, чтобы рассмотреть чёрное дуло пистолета, направленное точно в точку между бровями. А недавний щелчок убедительнее тысячи слов сообщил, что если я вздумаю баловаться, то на моём лице возникнет восьмое отверстие, не предусмотренное природой.

– Я рад, что меня встречают дружеские объятия и радостные поцелуи, – хмыкнул я и улыбнулся держащему пистолет мужчине. – Цветов не надо, я не настолько сентиментален.

– Ты чересчур болтлив, – буркнул худощавый молодой человек. – Не слишком ли самонадеянно было являться сюда и думать, что тебя встретят с распростёртыми объятиями?

Судя по фотографиям, которые я видел раньше, этот черноволосый жучара с подбритыми усиками был Андреасом Баадером. Харизматичный красавчик, этакий полупокер в полукедах.

– Может и так, а может быть и не так. Я пройду? Тапки предлагать не надо – у меня носки чистые, – я разулся и не взирая на наставленный пистолет, прошёл в комнату, минуя слегка охреневшего от моей наглости Андреаса.

Быстро огляделся, чтобы в случае чего быть готовым ко всему.

Квартира пахла пылью и запахом бумаги. Не той благородной пылью старых фолиантов, а едкой, серой, врождённой в шторы и забитой в щели между половиц. Скорее всего эта квартира была не жильем, а штабом или берлогой для тех, кто хотел залечь на дно.

– А не много ли ты на себя берёшь, дядя?

Комната, как после налета. Книги не стояли на полках, как у порядочных бюргеров. Нет! Они срывались с них грудами, каскадами манифестов, брошюр с колючими заголовками. «Шпигель», «Конкрет», тут же расположились Ленин, Маркузе, потрепанные томики Сартра. Все это валялось на подоконнике, на письменном столе, рядом с пепельницей с окурками, что лежали полуистлевшими пульками. Помимо пепельницы окурки были повсюду: на книгах, на полу, на подоконнике, за которым был виден чужой, спокойный Мюнхен.

– Вам бы тут убраться не мешало, – почесал я затылок. – Или, может, сразу всё сжечь?

– Эй, ты уже наговорил на выстрел в колено! Хочешь набрать очков ещё на пулю? – процедил Андреас.

– Если бы хотел, то начал бы ещё в прихожей. А что это на стенах? – скосил я глаза на комнатные перегородки.

Стены… Они были не просто стенами. Это был фронт. Их испещряли газетные вырезки, фотографии с демонстраций, лица полицейских, обведенные красным фломастером. Карта Западной Германии, исколотая булавками, как человеческое тело, исследуемое китайскими иглоукалывателями на предмет самых уязвимых точек. Посреди этого торжества заговорщицкой мысли красовался детский рисунок. Корявый домик, два человечка, яркое, неестественно желтое солнце. Он висел на одинокой кнопке, словно островок затонувшей Атлантиды, память о другой жизни, которая осталась за тяжелой, неплотно прикрытой дверью.

– Ты рисовал? – обернулся я на Андреаса. – Авангардизмом сквозит изо всех щелей, но потенциал налицо.

– Не твоё дело, – буркнул Баадер в ответ. – Кто ты и какого чёрта ты тут забыл?

Я вздохнул полной грудью. Покатал воздух на языке, попробовал на вкус.

Воздух составлял коктейль из ароматов: остатки дешевого кофе, горький дым от сигарет, едкая краска от только что отпечатанного на ротаторе листовки и под всем этим – сладковатый, тревожный дух.

Мебель казалась случайной, подобранной на помойке. Простой деревянный стол, на котором пишущая машинка «Олимпия» с выбитой буквой «е» походила на пулемет в окопе. Стулья, расставленные так, будто на них только что закончилось партийное собрание. Диван, на котором не спали, на нем отлеживались между акциями, его обивка хранила вмятины от тел, одетых в джинсы и черные кожаные куртки.

В этой квартире не было уюта. Зато здесь был манифест. Каждая вещь, каждая пылинка кричала о войне с миром, который за этим окном покупал баварское пиво с сосисками, поливал герань и смотрел по телевизору футбол. Это была крепость, построенная внутри обычной мюнхенской квартиры, и ее главным оружием была ярость. И эту ярость требовалось обратить в нужное русло!

На пороге соседней комнаты показалась хозяйка квартиры – Ульрика Майнхоф. Симпатичная брюнетка с грубоватыми чертами лица. Вышла в простом полосатом халате на голое тело. То, что тело было голым, подтвердила хулигански распахнутая пола.

– Прошу простить мою грубость! Позвольте представиться, Густав Мюллер. Добропорядочный гражданин и хороший товарищ! – постарался выдать самую солнечную из своих улыбок, а потом посерьёзнел и добавил. – Ненавижу американских капиталистов и сочувствую группировке «Баадер-Майнхоф». Поэтому и прибыл, дабы познакомиться с вами и выразить своё уважение.

Она не смотрела на меня. Ее взгляд, тяжелый и обжигающий, скользнул по моему лицу, по воротнику рубашки, задержался на манжетах, будто изучая не человека, а вещь, подброшенную с враждебного берега. Молчание протянулось струной, готовой лопнуть от любого неверного движения.

– Уважение, – наконец произнесла Ульрика. Ее голос был низким, без единой ноты тепла. Он царапал сознание, как стальное лезвие ножа царапает мраморную столешницу. – Уважение к чему? К нашим фотографиям на стене? К нашему вкусу в интерьере? Вернее, к его отсутствию? – Она медленно подошла к столу, провела пальцами по клавишам машинки с выбитой «е». Кастаньетами прозвучали щелчки. – Или к тому, чем мы за это платим?

Андреас фыркнул и отошел к окну, отодвинул занавеску. Встал спиной ко мне, плечи напряжены. Он наблюдал за улицей, но слушал, что происходит здесь. Отражение его глаз я видел в грязноватом стекле.

– Я читал ваши тексты, – сказал я, и слова показались мне до смешного картонными, дешевыми. – В «Конкрете». Про систему. Про то, как она… перемалывает людей. Как мы превращаемся в потребителей, у которых одна задача – жрать, срать и не жужжать! Я чувствую это на себе. Каждый день.

Ульрика села на краешек стола, и пола халата снова распахнулась, обнажив полное бедро. Но в этом жесте не было ни капли соблазна. Была лишь тотальная усталость и презрение к любым условностям, вплоть до приличий.

– Чувствуешь, – повторила она без интонации. – И что ты чувствуешь, Густав Мюллер, добропорядочный гражданин? Скуку офиса? Экзистенциальную тоску среднего класса, который жует сосиски и смотрит футбол, пока мир за заборчиком погружается в пучину разрушающего капитализма?

Она поймала мой взгляд и не отпускала. В ее глазах я читал не интерес, а холодный, аналитический допрос. Она видела не меня, а социальный тип, явление, подлежащее разбору.

– Нет, – выдохнул я, заставляя себя выдержать ее взгляд. Воздух как будто обжигал легкие. – Я чувствую, что больше не могу быть частью этого. Знаю, что нужно не чувствовать, а действовать. Мне надоело быть зрителем на этой скотобойне.

Андреас обернулся. Уголок его рта дернулся в подобии усмешки.

– Действовать? – он бросил сигарету на пол и придавил ее каблуком тяжелого армейского ботинка. – Ты хочешь пострелять в полицейских? Подорвать машину какого-нибудь судьи?

Я понял, что это ловушка. Романтизация террора, проверка на вшивость. Если соглашусь, то тут же выдворят восвояси. Тут же пока что не террористы, а борцы за справедливость. Правда, справедливость у местных ребят отличается от справедливости оккупантов Западной Германии.

– Я хочу перестать быть Густавом Мюллером, – сказал я, и впервые за весь вечер голос не подвел меня. Он прозвучал тихо, но с той самой сталью, что держалась в руке Андреаса. – Мюллером, который смотрит. Я хочу стать тем, кто делает. Неважно что. Важно – против них.

Ульрика медленно кивнула, словно подтверждая не мои слова, а свою собственную мысль. Она взяла со стола пачку сигарет, одну вытащила, постучала фильтром по ногтю.

– «Неважно что», – цинично повторила она. – Опасная философия, товарищ. Она приводит в такие квартиры. И порой не выпускает из них.

– Когда я шёл сюда, то понимал это в полной мере, – хмыкнул я в ответ. – Да и товарищ Андреас сразу же это продемонстрировал, не успев даже познакомиться как следует.

– А как следует ещё с тобой знакомиться? – пробурчал он. – Пришёл какой-то хрен с грядки и начал тут выпендриваться. Скажи спасибо, что ещё не продырявил!

– Спасибо, – кивнул я и взглянул на Ульрику. – Так что, могу ли я войти в ваши… тесные ряды?

На последних словах устремил взгляд туда, где в темноте халата скрывалось женское естество. Не мог себе отказать в небольшой шалости.

– Ты – полицейский? Или ставленник капитализма? С какой радости нам принимать тебя к себе? – вмешался Андреас.

– Я не полицейский. Не стоит называть меня пособником свиней! – я добавил в голос стали. – Никогда им не был и никогда не буду!

– Припёрся какой-то старый хрыч и хочет, чтобы мы ему поверили просто на слово! – хохотнул ещё один мужской голос из спальни. – Да чем докажешь, что ты не шпик и не полицай?

– Ну, может быть тем, что я вовсе не старый хрыч! Где у вас тут ванная? – спросил я и наткнулся на взгляд Андреаса. – Да не бойся ты! Я с миром пришёл и никаких зажигалок в ванную бросать не буду. Мне надо грим смыть…

– Тогда не закрывай дверь, – обрубил он. – Я должен тебя видеть!

Поговаривали, что Андреас относился к бисексуалам. Впрочем, во времена хиппи подобное проявление «свободной любви» было присуще не только американцам. Это в СССР наказывали за мужеложество, в ФРГ к этому относились терпимее.

Я хмыкнул, вспомнив своё время и «марши достоинства», которые потом устраивали гомосеки в Нью-Йорке. В шестьдесят девятом на первый марш выдвинулись около пяти тысяч человек. В две тысячи девятнадцатом году на такой «прайд» собралось аж пять миллионов человек и ещё четыре миллиона наблюдателей!

Результат работы пропаганды и насаждения извращений в течении пятидесяти лет…

Нет, этого не должно быть. Уже за одно это Америка должна быть уничтожена!

Обо всём этом я думал, пока смывал грим в тесной ванной комнатушке под надзором внимательных глаз Андреаса. Как бы в самом деле не пальнул в спину, пока я тут умываю морду лица…

Когда я вышел обратно, то брови Ульрики взлетели к линии волос. Ну да, достопочтенный бюргер куда-то подевался, а на его месте возник молодой парнишка двадцати пяти лет. Почти что их ровесник!

– Умеешь ты маскироваться. Ничего не скажешь. Актёр?

– Нет, просто хотел вас удивить, – улыбнулся я. – А ещё боялся, что полицейские могут за мной проследить. Я у них не на очень хорошем счету, вот и спрятался под другой личиной. Чтобы к вам не привести. Чтобы выказать, уважение, так сказать…

Она закурила, и дым встал между нами тонкой, почти осязаемой стеной:

– Боишься, значит? Опасаешься? А может, просто играешь? Покажи нам, что твоя ненависть весит больше, чем твой страх. Тогда мы поговорим. А пока… твое уважение можешь забрать с собой. Оно нам не нужно.

– Да! Чем ты можешь подтвердить, что не подосланный? – подал голос Андреас.

– Ну, только моим честным словом, – пожал я плечами. – Хотя, если нужно, то могу тоже поджечь супермаркет, когда там никого не будет, конечно.

Андреас скривился. У меня получилось прихватить его за живое. Ведь самого Баадера арестовывали за поджог магазина совсем недавно. Когда он таким образом он хотел выразить протест против программы потребления, которую навязывали добропорядочным бюргерам. Протестовал в форме истребления изобилия…

Эх, молодёжь! Всегда ей хочется революции, движухи, борьбы! А вот старшее поколение помнило и голод, и разруху, и восстановление после войны. И для неё благодать в магазинах была пределом мечтания! Так что после поджога к Андреасу возникли вопросы, потом суд, потом…

А потом дерзкий побег из библиотеки, куда его пригласила Ульрика для интервью. Дерзкий и кровавый, с ненужными жертвами…

Но, кто об этом вспомнит по прошествии лет?

– Поджечь ночью магазин всякий сможет. А ты… ограбь банк! – заявил Андреас.

– Чего? – заморгал я.

– А того! Что, не ожидал, коп? Думал, что мы тут развесим уши и поверим тебе на слово? А вот ни черта ты не угадал! Так что, будешь грабить банк или развернёшься и свалишь отсюда? – хохотнул Андреас.

– Думаешь, что мне это не по силам? – усмехнулся я в ответ. – А давай! Я согласен грабануть этих толстосумов. Всё одно у мирных граждан вклады застрахованы, а проделать дырочку в карманах банкиров – святое дело!

Ульрика покладисто улыбнулась и перекинула ногу за ногу. Вот прямо как Шарон Стоун в фильме «Основной инстинкт». И также, как один из детективов, я сглотнул, невольно уставившись в «тесные ряды».