Текст книги "Я уничтожил Америку 3. Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

Соавторы: Алексей Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5

По прибытии в Бёрнау фрау Шнайдер наотрез отказалась принимать два алмаза за помощь.

– У меня свои счёты к Флику, так что помощь вам всего лишь моя месть за отца. Мой отец был честным немцем и отказался воевать за Гитлера. За это он попал на фабрику мерзавца Флика и пропал в его стенах. О герре Шнайдере мы ничего не смогли узнать. То есть был человек и в один день его просто не стало. После этого мама потратила все силы, чтобы поднять меня на ноги, но… сил оказалось не так уж и много. Через два года она ушла следом за отцом.

Она говорила это и одновременно разливала чай по чашкам. Я же поджал губы, глядя на то, как два камня расплёскивают по скатерти разноцветные лучи, впитав гранями отблески уходящего солнца.

До Бёрнау мы добрались без приключений. Никто нас не остановил, никто не проверил. Редкие полицейские провожали взглядами, но не более того. Мужчину и женщину реже останавливают на дороге, чем одиноких водителей. Так было раньше, так было и в моём времени.

Сейчас же мы сидели в гостиной Марты Шнайдер. На столе была выставлена лёгкая нарезка из овощей. Их дополняли ломти вяленого окорока со слезой, колбаски, пышные булочки. Марта предлагала отметить благополучный финал нашей операции шнапсом, но я покачал головой. Не такое уж это было крупное событие, чтобы его отмечать.

Это было возмездие, месть. И вряд ли это чувство удовлетворения от справедливого воздаяния нужно сдабривать алкоголем.

– Это очень печально, фрау Шнайдер. Очень печально и жестоко. Уверяю вас – злодей получил по заслугам, но…

– Что «но», герр Мюллер? Вы удивлены, что я не беру денег? – горько усмехнулась фрау Шнайдер. – Я знаю, что они могут принести много хорошего для нашей семьи, однако, я не беру их потому, что деньги также могут принести и зло!

– Но ведь их можно потратить и на добро!

– Деньги дают власть, а власть зачастую применяется не во благо, а наоборот… И я хочу, чтобы мой сын мог сам себе заработать на жизнь, на пропитание. Если приложит усилия, то на достойную жизнь. Если же захочет просто плыть по течению, то это будет его выбор. Но ранние деньги могут его только испортить.

Гостиная дышала духом прагматичного благополучия. Центром вселенной здесь был диван-кровать, застеленный пёстрым пледом – утренний постамент для Марты и ночной альков. Над ним висела репродукция Дюрера «Заяц» в пластмассовой рамке – не из любви к старому мастеру, а потому, что подарок бывшего мужа, того самого, что исчез в тумане гамбургского порта с более юной и бездетной спутницей. Заяц с картины смотрел на нас умными грустными глазами, словно знал про нас нечто такое, чего мы сами ещё пока ещё не знаем.

Сын Марты в этот день отправился гостить к бабушке и вернётся в родные пенаты только завтра. Так что никто не увидит, что у одинокой разведёнки гостит молодой и довольно-таки симпатичный мужчина. А к завтрашнему дню от меня даже запаха не останется.

Хотя, если Марта грозила приготовить тушёную капусту, то запах может остаться…

– Тогда деньги можно положить под процент и со временем, когда он научится справляться с соблазнами… Да и вам они пригодятся на старости лет. Сможете объехать полмира. И не на электричке, а на хорошем корабле. Увидеть разные страны, разных людей…

– Знаете, герр Мюллер, а ведь мне и в самом деле хотелось бы увидеть людей одной нации… В детстве я видела пленных, но они были по большей части замордованы, а вот сейчас бы увидеть их. Увидеть после войны – что с ними стало? Ведь отчасти из-за этих людей моего отца отправили на фабрику Флика…

Она вздохнула и направила взгляд в окно. Как будто пыталась там увидеть тех самых людей, которые послужили причиной смерти её отца. Замученных, измождённых, теряющих человеческий облик от голода и тяжёлой работы…

– Фрау Шнайдер, Марта, – кашлянул я. – Вы можете об этом рассказать? Так вы немного успокоите душу, может быть, чуточку станет легче.

– А почему бы и нет? – слабо улыбнулась она. – Ах, я помню этот день. Это было в конце сентября, кажется, двадцать седьмого числа, в сорок первом. В наш Амерсфорт, в лагерь, пригнали новую партию. Русских, говорили. Но когда мы их увидели… Господи, это же были азиаты. Из Советского Союза, да. Но азиаты! Их было сто один человек, представляешь?

– Таджики? Узбеки? Монголы? Буряты? – поднял я бровь.

– Все как на подбор – узбеки. Говорили, это всё, что осталось от какой-то огромной части из Самарканда, почти целой тысячи человек. А пригнали их аж из-под Смоленска. Наши говорили, они там дрались как звери, до последнего патрона, пока не попали в окружение. И вот их, понимаешь ли, нашему начальству в голову стукнуло устроить из этого целое представление. Геббельсовские идеи – показать «цивилизованным европейцам» этих «диких азиатов». Чтобы мы прониклись, так сказать, превосходством. Их повели по городу. Страшное зрелище, не пожелаю такого видеть. Грязные, оборванные, еле на ногах стояли от голода. Некоторые вообще не могли идти – их товарищи тащили на себе, держали. А голландцы стояли вдоль улицы и смотрели… кто с любопытством, а кто и с ужасом. Многие тогда впервые таких людей увидели. И знаешь, вся эта пропагандистская затея тогда провалилась. Вместо «дикости» они показали всему миру что-то другое… их стойкость, как они держались друг за друга. Это не забывается. И мой отец был одним из операторов, которые должны были снять пропагандистский ролик.

Я молчал. Кивком предложил продолжить.

– А самое страшное было смотреть, как они на людей смотрели. Глаза такие, умоляющие… Показывали жестами на рот, что есть хотят. Ну, некоторые из голландцев не выдержали – сунули им в толпу куски хлеба. Сердце-то не камень. Так эти… немецкие «защитники», конвоиры, – сразу же в крик, отбирать! Выбивали этот хлеб из рук, и из их рук тоже. А голландцам орали: «Это ж унтерменшен! Недочеловеки! Не смейте с ними как с людьми обращаться!» Сами-то, видите ли, люди, а эти – так, скот. Вели их по главной улице, от самого вокзала и до лагеря. Всё это, конечно, для показухи было. Хотели голландцам доказать, что война их – праведная, и что Голландия должны с ними заодно против этих «дикарей» идти. Мол, смотрите, какие русские союзники, и как с ними надо «порядок наводить».

– Война никого не красит, – покачал я головой.

– Ну да, никого… Так вот, пригнали в лагерь. Поселили как скот в загоне, кормили чуть не одной баландой, а работу заставляли делать самую тяжелую. А потом… потом началась эта цирковая подготовка к ихнему фильму. Говорили, сам фюрер сценарий придумал! Хотели снять, как эти «недочеловеки» из-за еды друг друга готовы разорвать. Чтобы всему миру показать, какие они, мол, низшие, и какие немцы – культурные и благородные. И вот настал этот самый день. В лагерь вся эта богатая публика наехала – съемочная группа, начальство… Говорили, даже сам Геббельс пожаловал! Стоят такие все лощеные, нарядные, перед камерами красуются. По сценарию, должен был грузовик с хлебом подъехать. Немец-актер, красивый такой, парадный мундир, все дела, должен был бросить в толпу этот хлеб, а пленные азиаты, обезумевшие от голода, должны были драться за него, как звери. А благородные солдаты – их разнимать. Ну, чистое кино! Только вот «кина» у них, знаешь, не вышло.

– Что так? – спросил я, уже заранее зная ответ.

– Ах, вот это был момент… Это надо было видеть. Когда эта буханка хлеба упала в середину загона – все замерли. Тишина стояла гробовая. Ни крика, ни давки. Все эти изможденные люди просто молча проследили за ней глазами. И потом… потом из толпы вышел один, самый молодой, почти мальчишка. Подошел к этому хлебу, поднял его… знаешь, не схватил, а бережно, как что-то священное. Он его даже к губам поднес, поцеловал. И отнес – самому старшему из них. Самому седому и немощному. И они все, понимаешь, сели на землю, по-своему, по-восточному, кругом. И старый стал этот хлеб делить. Не разрывать, а отщипывать аккуратно по маленькому кусочку, и передавать дальше. По цепочке. Каждый получил свою крохотную часть. А самый последний, самый маленький кусочек… съел сам старик. Всё. Тишина. Ни одной драки, ни одного кривого взгляда. Представляешь? Весь этот план фюрера… весь пропагандистский фильм – разбился вдребезги об обычное человеческое благородство. О достоинство, которое голод и смерть не могут сломить. Ну, а дальше… Дальше, конечно, последовала расправа. После такого позора их нельзя было оставлять в живых. В апреле сорок второго, это было… всех этих узбеков вывели в лес неподалеку и расстреляли. А эти наши педантичные немцы, которые обычно всё до последней бумажки протоколируют, тут постарались уничтожить все следы. Все документы, все упоминания об этом провале. Словно этого и не было вовсе. Но знаешь, некоторые вещи в документах не запишешь. Это видели многие. И такое… такое не забывается. После такого мой отец наотрез отказался снимать для «великого фюрера», – с горечью в голосе закончила Марта.

На её щеках две слезинки прочертили дорожки. Они прошлись по коже и спрятались под воротничок платья. После этого Марта, словно стесняясь проявления своих чувств, тихо вытерла глаза платком и улыбнулась:

– Вот такое вот было. Вот таких вот людей я бы хотела увидеть и посмотреть, как они живут сейчас.

– А как они живут? Сейчас открываются новые школы, детские сады, строятся больницы, профилактории, а также санатории для рабочих. Внедряются постепенно новые технологии, облегчающие жизнь, – улыбнулся в ответ. – Ведь миллионы советских граждан эвакуировали в Центральную Азию от наступающих фашистов. Их там приняли как родных! И многие остались, чтобы помогать строить коммунизм вместе.

– Да? Всё хорошо у них сейчас?

Я снова улыбнулся. На этот раз несколько через силу.

Ведь именно в семидесятые года началось распространение американской капиталистической гнили на Ближний Восток. Тогда начали засылать людей, которые занимались антисоветской деятельностью и раскачивали существующий строй.

И до того раскачали, что благодушный, дружелюбный Восток неожиданно взбрыкнул и встал на дыбы. А потом на нас, на русских, вся эта «братская» Азия внезапно рыкнула. Те, кого мы за людей держали, кого кормили-поили из своей руки. «Старшие братья»… Хрен вам, а не братья. В девяностых это и показали. Помню, как из тех республик пошли жуткие вести. Резня. Наших там тысячами резали, насиловали, грабили. В один момент русские сравнялись в положении со скотом. А мы тут, в своей же стране, ничего поделать не могли. Москва сдулась, контроль потеряла. И понеслось… Этот бардак на Кавказе, эта вакханалия в Средней Азии – всё оттуда, из этой первой слабости. Когда показали, что на нас, на русских, можно плевать.

А ведь мы их никогда не угнетали! Ни при царе, ни при Советах. В Империи любой инородец мог стать своим – был бы человеком. Немец, татарин, грузин – все могли русскими стать. А при Союзе? Мы им алфавиты выдумывали, школы строили, целые университеты! Заводы им поднимали, инфраструктуру – на свою деревню забив, последние силы отдавали. Развивали их культуру, которую они сами без нас и не знали как. А они… они нам за это нож в спину воткнули, когда своя рубаха к телу оказалась.

Пока что мы кто? Пока что мы все: и русский, и грузин, и узбек – один советский народ. Суперэтнос создали! Не верится? А спроси у любого, кто в Союзе жил. Ты сначала был советский человек, а уж потом разбирались, кто откуда. Нас Победа сплотила, в одном окопе сидели. И потом – стройки, целины, космос… Грандиозные задачи, которые плечом к плечу решали.

А Западу это на фиг не упало! Им и их подпевалам тут, внутри, эта наша дружба как кость в горле стояла. И дождались-таки своего.

Приполз этот Горбач с его «гласностью». И что? А то, что дружбу народов как программу с телевизора, взяли, да и выключили. И сразу же завыли на всех углах, что мы, русские, все им должны, всех угнетали. Это ж западные спецслужбы, по-геббельсовски, уши этим наивным, хотя и гостеприимным азиатам промыли! Русофобию, как заразу, запустили.

Американцы местных князьков деньгами обложили, национализм этот самый, по самое не хочу, раздули. Стали вдалбливать, что Союз – «тюрьма народов»! А то, что мы им заводы, города, науки подняли – это не считается. Все беды, мол, от «москалей». И понеслось: «Хватит кормить Москву!»

И пообещали им эти заокеанские «друзья» каждому своё ханство, лишь бы Кремля не слушались. Раздербанили великую страну на банановые республики.

Запад всё изнутри подточил, сука, чтобы развалить нас. А наши либералы-предатели? Они в ту же дудку дудели! Когда наших, русских, на окраинах начали резать, дома жгли – они слова не сказали! Прикинулись, что не видят. И в моём времени эти продажные прозападные СМИ молчат, тему эту не поднимают. Потому что им заказ дан – Россию добить, а нас, русских, выставить виноватыми во всём. Цинизм беспредельный.

А уж если брать тот же самый Узбекистан, то там тоже не хлебом было намазано.

Эта западная зараза, эта русофобская дрянь, добралась до Узбекистана. Там всё по классической схеме пошло. Сначала начали натравливать на турок-месхетинцев – устроили им такую резню, что те бежали, куда глаза глядят. А когда этих «чужих» не осталось, взгляд волчий, да окровавленный оскал сразу на нас, на русскоязычных, перевели. Мы для них следующей дичью стали.

А ведь это не в один день случилось! Вся эта гадость с семидесятых копилась, как гнойник. А к восьмидесятым его уже прорвало. В городах становилось страшно. Ночью – так и вовсе шобла по улицам одна ходила. Толпы молодых быдланов шлялись, искали, кого бы унизить, оскорбить, просто так избить. Одинокого прохожего могли запросто отмудохать и ограбить на потеху.

Доходило до того, что в метро пытались насиловать! Прямо при всех! И не раз были остановки для высадки «грязи». Это когда автобус вдруг останавливается, и водитель-узбек так, с усмешкой, бросает: «Русские, выходите! Машина не поедет, пока вы тут». И ты должен был встать и выйти под этот ненавидящий взгляд всей сидящей толпы. И это считалось «штатной ситуацией»! Это уже было нормой! Нас вышвыривали из жизни, как мусор, и все делали вид, что так и надо.

А что было потом?

Да что там говорить, если даже обласканный популярностью и любимый миллионами советских граждан «всесоюзный Будулай» стал вещать с трибуны на молдавском: «Русские оккупанты – убирайтесь вон из Молдовы! Чемодан – вокзал – Россия. Угнетателям и поработителям не место в нашей стране. Объединение с Румынией – это наш единственный путь. Оккупантов – гнать и резать!»

Довещался… Ушли русские… А сам Волонтир? Едва не умер, когда стал никому не нужен. Молдавия стала Молдовой, его политическая карьера не сложилась, он обнищал и так бы и скончался в конце девяностых от сахарного диабета с осложнениями, если бы «экранная жена» Клара Лучко не бросила клич по всей стране и не организовала специальный фонд.

Как оказалось, «Цыгана» любили и… простили его глупые слова. Сотни тысяч людей отозвались ради любимого актёра и присылали письма, деньги, слова поддержки. Прооперировали несколько раз в Санкт-Петербурге. Это позволило урвать у безносой полтора десятка лет.

Незадолго до смерти актер признавался в интервью российским журналистам:

«Навряд ли меня простят за то, что я наговорил. Вспылил, а сейчас сожалею об этом. Перед глазами уже совсем иная картина. Жизнь в СССР была прекрасной – о нас заботились, нас лечили и учили, давали работу. А сейчас что? Сейчас никому до нас нет дела. Хорошо, что простые люди не изменились. Я им благодарен. Пусть фильмы, в которых я снимался, послужат знаком моей благодарности…»

И ведь таких обманутых будет не одна сотня миллионов. Людей, которым захотелось яркой обёртки горьких конфет, а также рекламных вспышек казино, вместо стабильной и простой жизни.

Я вздохнул. Всё это может быть будет. Но… Если я постараюсь, то может и не быть! А я очень сильно постараюсь!

– Герр Мюллер, у вас такой вид, как будто вы вспомнили что-то неприятное, – произнесла фрау Шнайдер.

– Да, – отмахнулся я. – Вспомнилось что-то, взгрустнулось.

– О! Вот как? – неожиданно улыбнулась она и неожиданно подсела чуть ближе. Голубые глаза вспыхнули даже ярче блеска алмазов. – А знаете, у меня от сегодняшнего приключения что-то так настроение разыгралось, что…

Я не стал дожидаться окончания предложения, а просто накрыл её влажные приотрытые губы своими.

Глава 6

Утром я ушёл тихо, решив не будить Марту. Она тихо улыбалась во сне, пока неслышно одевался. Наши вечерние утехи перешли в ночные. Марта была ненасытна. Её стоны и слова напоминали порнофильмы из девяностых. Те самые кассеты видеомагнитофонов из серии «я-я, даст ист фантастиш, зерр гут», которые родители старательно прятали от своих деток, а детки не менее старательно их искали в шкафах и под диванами.

Несмотря на вчерашнее противление фрау Шнайдер, я всё-таки оставил два алмаза на чайном блюдечке. На мой взгляд, это была достойная оплата за ту работу, которую она помогла мне провернуть.

Сокровище Флика должно пойти на нужное дело. И одним из нужных дел я как раз считал дальнейшее благополучие семейства Шнайдер. Она мне помогла, а неблагодарным я оставаться в памяти не хотел.

Мой путь пролегал по утреннему холодку к автобусной станции. Всё было спокойно – никто не обращал внимания на пожилого человека в добротной одежде, с палочкой в руках и вещмешком за плечами. Да особо и некому было обращать – солнце ещё не встало, хотя вот-вот должно проявиться за горизонтом. В тихом городке Бёрнау большинство населения ещё мирно почивало.

Сама станция представляла из себя небольшой каменный домик, в котором дремала пожилая фрау. На стук в оконце она встрепенулась, захлопала глазами, а потом ещё минуты три пыталась понять – кто я и какого хрена разбудил её в такую рань?

С горем пополам мне удалось убедить разбуженную фрау продать мне билет до Мюнхена. Автобус вскоре должен был отходить, но на подобии перрона не было ни души. Мы с усатым водителем оказались единственными людьми, которых вскоре повезёт пузатое и лупастое чудовище.

Водитель, сутулый мужчина с седыми закрученными вверх усами, похожими на крылья взлетающих птиц, молча кивнул, забрасывая мой вещмешок в пузо автобуса. Я устроился неподалёку от входа, у окна, положив палку на соседнее сиденье. Дизель кашлянул раз, другой. Потом отчаянно чихнул с клубом чёрного, пахнущего жжёной резиной дыма, и чудовище медленно, с ленцой, отвалило от кромки тротуара.

Бёрнау проплывал за стеклом, как немое кино. Фахверковые домики с зашторенными окнами напоминали спящих с закрытыми глазами.

Водитель Ганс, если верить напечатанному на табличке имени, через пару километров нарушил молчание, не оборачиваясь:

– Ранний вы народ. Туристы, обычно, попозже в Мюнхен прутся. К пиву. А вот пожилым что-то не спится. Куда-то торопятся рано утром, занимают места…

– Дела, – коротко бросил я, глядя на убегающую ленту асфальта.

Ну, не буду же я ввязываться в разговор и говорить какую-нибудь нелепость вроде того, что в Мюнхене сосиски на пару марок дешевле. Это в Москве пенсионеры вечно прыгали в ранние автобусы, занимая места рабочих и трудящихся, чтобы на рынке через пару-тройку кварталов купить картошку подешевле. Помню, как меня это порой раздражало – ну что тебе стоит, бабка или дедка, зайти в автобус или маршрутку на час позже? Чтобы рабочий люд мог спокойно добраться до нужного места и отправиться зарабатывать тебе на пенсию…

И только когда сам стал преклонного возраста, то понял, что это пожилые люди так вливаются в тусовку. Чувствуют себя живыми среди живых и молодых…

– Ага, – хрипло проговорил водитель. – У всех дела. Только у одних – дела к пиву, а у других… – он не договорил, но в его спине, в затылке читалось понимание.

В этой стране, пронизанной памятью, люди моего возраста и с моей выправкой всегда вызывали тихие, невысказанные вопросы. Мы были ходячими напоминаниями. Одни молодые смотрели на нас с ненавистью, другие – со страхом, третьи – с этим вот молчаливым, усталым знанием. Знанием, что у нас свои «дела», не всегда пахнущие солодом и сосисками.

Я закрыл глаза, отдавшись покачиванию салона.

Автобус выехал на трассу. Первый луч солнца, жёлтый и острый, как лезвие бритвы, ударил в лобовое стекло. Ганс щёлкнул козырьком.

Ганс снова заговорил, озвучив мысли ни о чём:

– В Мюнхене, слышал, дождь обещают. К обеду.

Водителю явно хотелось поболтать. Может быть, чтобы не уснуть, может быть, так пытался скрасить дорогу. Вот только я был не в настроении болтать – чем меньше слов, тем меньше внимания. И при возможном допросе водителю будет гораздо труднее вспомнить неразговорчивого пассажира, чем словоохотливого. Но и молчать тоже не надо – так водитель и обидится на игнорирование, а в память обиженного человека детали врезаются гораздо ярче.

– Ничего, – пробормотал я. – Я ненадолго. Туда и обратно. Может быть и не попаду под дождик.

Я смотрел, как за окном мелькают придорожные сосны, стройные и безразличные. Они словно провожали взглядом четырёхколёсное чудовище, которому не стоялось на месте и которого теперь несло вдаль.

Автобус нырнул в тоннель, и на мгновение стало темно. Осталось только ровное урчание мотора и запах остывающего металла. Это длилось недолго. Вскоре снова возникли сосны, лес, небольшие деревеньки.

В этих деревеньках автобус начал останавливаться и подбирать заспанных пассажиров. Водитель нашёл свободные уши, поэтому я со спокойной душой ретировался на задние сидения и задремал. Ехать предстояло ещё двести километров, так что можно было и подремать.

Только вот едва задрёмывал, как тут же дёргался и просыпался. Да, после почти бессонной ночи ритмичное покачивание убаюкивало, но… Дёргался и снова просыпался.

Всё вроде бы шло как по маслу, но какой-то червячок сомнения грыз изнутри.

Что-то было не так. Но что именно?

Вроде бы никто не следил. Никто не оборачивался на пожилого мужчину в конце автобуса. Никто не следил, даже водитель Ганс. И всё одно – что-то мне не давало покоя. Это было не очень хорошее чувство, но именно этому чувству я привык доверять в прошлой жизни.

Я решил притиснуться в угол и начал наблюдать за людьми, которые постепенно наполнили автобусное нутро. И как ни старался, но всё равно ничего не заметил. Никакого наблюдения, никакой опасности. Возможно, опасность ожидала меня впереди?

Или это приближалась паническая атака?

Да с чего бы? Вроде бы всё ровно и гладко…

На одной из остановок в тёплое автобусное нутро забралась женщина с ребёнком лет шести. И стоило им только войти, как я понял – дальше подремать вряд ли удастся. Светловолосый мальчишка в очках и с ямочкой на подбородке сразу же громогласно заявил, что будет сидеть у окна и всем рассказывать, что он видит за стеклом.

– Тиль, перестань! Веди себя потише, люди хотят немного отдохнуть! – одёрнула его мама.

– А чего они отдыхать вздумали? Сейчас утро, а отдыхать надо ночью! Да, фрау? Вы сильно устали? – мальчишка забрался с ногами на кресло и обернулся на сидевшую позади них достопочтенную матрону.

– Мальчик, я предпочла бы побыть в тишине, – вежливо ответила женщина. – Думаю, что и остальные пассажиры тоже…

– А чего это вы за других говорите? Может, другие думают по-другому? Вон, господин в очках как весело лысиной блестит! Ему точно не хочется тишины. Под музыку и вошкам на лысине кататься будет веселее! – задорно проговорил мальчишка.

– Тиль, нельзя так говорить! – его снова попыталась одёрнуть мать.

– А почему? От этого у господина лысина зарастёт волосами? А чего это он так покраснел? Может, у него инфаркт? Фрау, не хотите сделать господину искусственное дыхание рот в рот? – Тиль никак не мог успокоиться.

По салону прокатились смешки. Мужчина закашлялся и уставился в окно. Но не тут-то было. Мальчишка не стал просто так успокаиваться. Он бы ещё мог спросить, но покрасневшая мать сдёрнула его с сидения и потащила в конец автобуса. По пути мальчишка успел подмигнуть троим пассажирам и даже слямзить яблоко у какой-то зазевавшейся бабки.

– Тиль, ты ведёшь себя непорядочно, – зашипела ему на ухо мамаша, когда они угнездились возле меня. – Так порядочные мальчики себя не ведут. Ты прямо как коммунист какой-то…

Во как! Шалуна коммунистом назвали. Я с трудом подавил улыбку. Мальчишка посмотрел на меня и приветливо кивнул. Я кивнул в ответ. За что и поплатился.

– Господин, а чего у вас голова дёргается? Позвонки сломались? Я вот буду врачом, когда вырасту. Тогда приходите и приносите деньги – я вас вылечу, – проговорил мальчишка.

– Обязательно приду, – улыбнулся в ответ и потрепал его по волосам. – А ты смелый парень, как я погляжу.

– Сущее наказание, – покачала головой мать. – Энергия бьёт через край. Не знаю, что с ним и делать… Тильман Валентин Швайгер, перестань елозить и веди себя нормально. Хотя бы час не дёргайся! Да что ты как коммунист какой-то!

Тильман Валентин Швайгер? Тиль? Тиль Швайгер? Да нет, не может быть такого. Возможно, это просто совпадение?

– Простите, а что вы имеете против коммунистов? – спросил я с улыбкой.

– Терпеть их не могу! Столько плохого они сделали для своего народа. Не выпускают из страны, только в свои республики и могут ехать…

– А вы можете выехать из своей страны? – улыбнулся в ответ. – Не в страну-союзницу, а, допустим, в тот же СССР?

– Не знаю, – захлопала она глазами. – Как-то не приходило в голову.

– Вот видите, – мягко сказал я. – А в СССР, если верить газетам, любой рабочий или инженер может по путёвке от профсоюза поехать в Болгарию или в ГДР, а может и вовсе к морю. За свои же, кстати, деньги, но по цене, которая ему по карману. Это разве плохо?

Женщина нахмурилась, явно не ожидая такого вопроса.

– Ну, возможно… Но они же не имеют выбора! Не могут просто так взять и поехать, куда захотят!

– А многие ли из нас имеют такой выбор? – не унимался я. – Если у меня нет тысяч марок на поездку в Америку, моя формальная свобода ничем не отличается от их. Но они, по крайней мере, гарантируют, что человек не останется без работы, что его ребёнок получит образование, а семья – медицинскую помощь. Разве эти идеи сами по себе плохи?

– Они против Бога! – выпалила она, найдя новый аргумент.

– Среди коммунистов есть очень много верующих людей, – возразил я. – Особенно в тех странах, где эта вера традиционна. Просто они считают, что Царство Божье нужно строить здесь и сейчас, борясь с несправедливостью и нищетой. Разве Христос не призывал к тому же? Отдать последнюю рубашку, накормить голодного?

Женщина смотрела на меня с растерянным видом. Тиль, забыв о своём обещании не ёрзать, внимательно слушал, переглядываясь то со мной, то с матерью.

– Вы… Вы их защищаете? – наконец выдавила она.

– Я защищаю здравый смысл, – пожал я плечами. – Нельзя судить о сотнях миллионов людей по карикатурам из пропагандистских листовок. Они такие же люди, как мы. Со своими проблемами, мечтами, детьми… – я кивнул на Тиля. – Вот вы его назвали коммунистом за то, что он непоседлив и не вписывается в правила. Но разве стремление что-то изменить, энергия, желание жить по-своему – это плохо? Может, именно такие «коммунисты» и двигают мир вперёд?

Тильман Валентин Швайгер вдруг важно выпрямился и заявил:

– Мама, а я, пожалуй, буду коммунистом. Они, кажется, веселятся куда больше, чем порядочные мальчики.

Его мать застыла с открытым ртом, а по салону снова прокатился сдержанный смех.

– Коммунисты такие же люди. Тоже любят веселье и праздники, – кивнул я в ответ.

– А мне больше нравится капитализм! Только при нём можно себя реализовать! – отрезала женщина.

– Всё познаётся только в сравнении. Если вы не можете сравнить, то вряд ли вынесете правильное суждение.

Мама Тиля попыталась что-нибудь возразить, но потом махнула рукой и уставилась в окно. Тиль тем временем поделил стыбзенное яблоко пополам и протянул одну половинку маме, а вторую мне. Я снова потрепал его по голове и подмигнул:

– Ешь сам. Тебе понадобится много сил. Те самые коммунисты будут любить тебя в будущем, товарищ Швайгер. Вернее, те, кто раньше был коммунистом. Русские люди. Даже медаль получишь…

– Не смейте так говорить с моим сыном! – прошипела женщина. – Никакой медали нам от коммуняк не надо!

Она вскочила с места и утащила прочь мальчишку. Только половинка яблока осталась на сидении. Я пожал плечами и умял угощение. Было вкусно.

Тиль пару раз оборачивался на меня. В эти моменты я ему подмигивал, а мама одёргивала сына. Для неё я стал врагом-коммунистом.

Ну что же, это её выбор, пусть и навязанный мнением извне.

До Мюнхена мы добрались без происшествий. Тиль больше никого не донимал – его сморило-таки по дороге и поэтому больше никаких возгласов и неудобных вопросов не слышалось. На автобусной станции я вышел, взял в ларьке неподалёку немецкий пряник и облепиховый чай. Встал возле столика и принялся выстраивать маршрут по вытащенной из вещмешка карте.

– Этого не хватит, фрау! – краем уха услышал я мужской возмущённый голос. – Вы можете проехать на автобусе, но на такси я вас не повезу!

– Но туда не ходят автобусы! – узнал я знакомый голос. – Пожалуйста, господин, на месте мой муж доплатит нужную сумму!

Я повернулся. Женщина стояла возле единственной машины такси. Водитель, неприятный толстяк с обширной плешью и крупным пузом, краснел и размахивал руками:

– Я сказал, что не поеду! Если так нужно, то можете отдать своё кольцо! Нет? Ну, тогда и такси нет! И вообще, отойдите от машины! Не заслоняйте дорогу добропорядочным гражданам! И мальчишку своего заберите!

Женщина беспомощно оглянулась по сторонам, поймала мой взгляд и поджала губы. После этого она схватила Тиля за руку и потянула его к стоящей неподалёку скамейке. Села на ребристую поверхность и закручинилась.

Подъехали ещё несколько машин такси. Ни к одному из них она не обратилась. Похоже, уже догадалась, чем закончится разговор и её просьба.

Я же тем временем взял ещё два пряника и пакет с соком. Подошёл к ним, снова подмигнул Тилю и обратился к женщине:

– Простите, фрау Швайгер, я нечаянно оказался свидетелем вашего разговора. Кхм… У меня есть возможность помочь вам, но я боюсь обидеть вас своим предложением. Если вы позволите, то…

– Цены почему-то поднялись, – вздохнула женщина. – Мне казалось, что на поездку хватит, а вышло… вот как…

– Много не хватает? – спросил я.

– Десять марок.

– Ну, это мелочи. Если вы позволите вас выручить этой небольшой ссудой, то я буду рад помочь вам. Если мы встретимся в будущем, то отдадите. Если не встретимся, то поможете вместо меня кому-нибудь другому. Добро всегда возвращается к совершившему.

Я вытащил нужную сумму и протянул женщине. Она с недоверием уставилась на меня, тогда я сунул купюры в руки Тиля.