Текст книги "На солнечной стороне. Сборник рассказов советских и болгарских писателей"
Автор книги: Василий Шукшин
Соавторы: Виктор Астафьев,Чингиз Айтматов,Нодар Думбадзе,Юрий Нагибин,Георгий Марков,Вадим Кожевников,Павел Вежинов,Георгий Мишев,Николай Хайтов,Димитр Коруджиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
Николай Хайтов
Барабанщик
После захвата здания общины партизанами в день вооруженного антифашистского восстания в Крушице состоялся всенародный митинг. Рассыльный куда-то делся, и некому было перед митингом бить в барабан, чтобы собрать народ. Тогда роль глашатая взял на себя сельский пастух бай Крыстю – бывший военный барабанщик. Люди видели, как он направился, стуча по булыжнику своей деревянной ногой, к сельской площади, и вскоре оттуда разнесся по селу торжественный и тревожный речитатив призыва к атаке. В наступившей после мертвой тишине прозвучал голос старого ветерана:
– Сообщается господам селянам…
Еще живы, кто помнит, как в те мгновения выглядел бай Крыстю – усы торчком, побледневшее лицо, горящие глаза, величественная фигура, хоть ростом бай Крыстю не вышел. Но никто не мог воспроизвести то ликование, с которым он провозгласил о падении капитализма. Сто валторн, гайд и скрипок, слитых воедино, не могли бы передать трепет его охрипшего от волнения голоса.
С тех пор барабан и барабанщик стали нераздельны, потому что на следующий день новый народный староста назначил бывшего пастуха бай Крыстю общинным глашатаем, и он надел мундир с высоким, отделанным галуном, воротником и неведомо откуда раздобытую им красноармейскую фуражку. Потертый ремень барабана новый глашатай заменил парадным офицерским ремнем. Бронзовые застежки он натер золой и уксусом, и они заблестели, как золотые; старые палочки он выбросил и заставил мастера Сулю, который делал веретена, сделать новые – из ясеня, с медными кольцами на шейке и серебряными шишечками наверху.
Новые обязанности ветеран выполнял ревностно. Новости день ото дня становились все интереснее, а глашатай становился все неистовей.
Когда 9 мая 1945 года пал Берлин, у бай Крыстю был такой вид, словно он только что спустился с крыши Рейхстага, на которой советский солдат водрузил красное знамя с серпом и молотом. Милиционер по этому случаю одолжил ему свою кожаную портупею, а красноармейская фуражка сидела на голове бай Крыстю так высоко, что казалось вот-вот улетит в голубое безоблачное небо. Глашатай ударил в барабан два раза, и еще два раза под окном Таню Бубары. Подумав, бай Крыстю ударил в барабан еще два раза, набив через длинные интервалы громовые звуки. Никогда на площади не раздавалось такое дружное и радостное «ура». Позднее говорили, что Бубара затрясся и опрометью бросился в подвал. Узнав об этом, бай Крыстю задумчиво покачал головой и попросил передать Таню, что бежать в подвал ему еще рано.
Если бы Бубара знал, что проведут национализацию, он бы не вылез из своего подвала. Что же касается бай Крыстю, то он не мог простить старосте, что его не включили в семерку, которая рано утром национализировала маслобойню Бубары.
– Одна моя нога – в фундаменте этой маслобойни, – сказал он старосте. – Я отдам и вторую ногу за то, чтобы ты разрешил мне ударить в барабан…
На этот раз у бай Крыстю не было времени облачаться в милицейскую портупею, он взял барабан, и по селу разнеслись тревожные звуки все того же призыва к атаке. Пока он бил в барабан, он совершенно не обращал внимания на своих юных почитателей – ребятишек, которые первыми примчались на площадь. Его взгляд был устремлен на двускатную крышу маслобойни Бубары, где реяло знамя бесшумной битвы, закончившейся утром этого декабрьского дня.
Таню не выдержал «атаки». На следующий день он отправился в город к своему зятю и уже не вернулся. Не мог видеть, как создается земледельческое хозяйство.
Бай Крыстю не подозревал, что на этот раз не он будет бить в барабан, а дома ему дадут истинный бой. Причиной послужило следующее простое обстоятельство: он хотел стать организатором первого трудово-кооперативного земледельческого хозяйства в селе Крушица, а его сын – нелюдимый увалень Стоилко – запротестовал, науськанный своим богатым тестем. Дело дошло до того, что бай Крыстю покинул крамольный дом и трое суток прожил во дворе, под домотканой дорожкой, натянутой на четыре кола. На четвертый день под напором общественности, которая подняла на смех Стоилко, тот попытался водворить старика в дом. Но старый ветеран заартачился, и тогда под оглушительный хохот соседей его внесли в дом вместе с дорожкой. На следующий день семья Глоговых в полном составе стала полноправным членом кооперативного земледельческого хозяйства «Красное знамя», а вечером того же дня старик оповестил селян о поступивших новых двадцати заявлениях. Его барабан призывал не к атаке, не к параду, а к пахоте – тяжелому и славному походу кооператоров в завтрашний день, который начинался в этот пасмурный декабрьский вечер. В истории этого похода летописцу следовало отвести целую главу «боевому» барабану бай Крыстю, «боевым» его прозвали после истории с хлопком.
Произошло это тихой спокойной осенью. На улицах царило обычное вечернее оживление, когда бай Крыстю явился на площадь в одной рубашке, простоволосый. Было видно, что он только что вернулся с поля. У любопытных не хватило времени на то, чтобы обсудить, что бы это означало – посыпались сокрушительные, быстрые удары без интервалов, не похожие на грациозную и торжественную барабанную дробь, которую обычно исторгал из своего барабана бай Крыстю. Фронтовики сразу смекнули, что это сигнал тревоги. Да и вид барабанщика, забывшего о своей куртке с галунами, свидетельствовал о необычности сообщения. Стал быстро собираться народ. Явился на площадь даже толстый неповоротливый буфетчик Лазар. Бай Крыстю продолжал бить в барабан, глядя на золотой от заката купол старой колокольни, когда дверь канцелярии кооперативного хозяйства открылась и на пороге показался Вичо – председатель кооперативного земледельческого хозяйства. Тогда бай Крыстю отбил заключительный такт и начал свое сообщение:
– Сообщается господам селянам, звеньевым, бригадирам, кооператорам и председателю кооператива, что хлопок в Старой впадине начал осыпаться и если его за два-три дня не собрать, ветер оденет в него голые ветки кустов на Милином холме.
Посиневший от негодования Вичо свирепо смотрел на глашатая, не одобряя этой самодеятельности, но бай Крыстю не дрогнул:
– Если не будут посланы бригады собирать хлопок, завтра вечером я буду бить в барабан под окнами околийского комитета, – заявил он.
Вичо не стал рисковать, и хлопок был моментально собран.
Во второй раз общинный глашатай и председатель «скрестили шпаги» из-за того, что бай Крыстю начал проявлять нетерпимость к действиям председателя и говорить об этом кооператорам. Вичо решил сделать бай Крыстю серьезное внушение, но тот прервал его:
– Когда наше кооперативное земледельческое хозяйство занималось землей, я всем был доволен. Но с некоторых пор мы забросили землю и занялись магазинами, изготовлением извести, кирпичей… Мы превратились в торгово-кооперативное вспомогательное хозяйство. Пусть люди нас рассудят, – обратился он к собравшимся односельчанам.
Староста вынужден был отчитать барабанщика за это своеволие, а Вичо решил вынести вопрос о нем на общее собрание кооператоров.
Неравная схватка показала, что бай Крыстю был уже не только глашатаем новой жизни, но и ее активным участником благодаря своему барабану и самобытному юмору – он сочинял стихотворные пародии типа вот этой:
Есть такой у нас сигнал —
Землю тракторист пахал
Мелко, быть убытку
Из-за лени Митко…
– Сообщается селянам, что Митко Бонин не работает как надо!
Такая острая хроника бай Крыстю вызывала горячий интерес. Что и говорить, некоторые сердились на него, но глашатай продолжал вытравливать темные пятна и регулярно передавал приказы и объявления с неповторимой артистичностью, не подозревая, что его дни, как глашатая, сочтены.
Беда свалилась на него внезапно. Случилось так, что рабочие, которые тянули в Крушицу водопровод, наткнулись на минеральный источник. Совет поспешил провозгласить село курортом и начать коренное благоустройство. Главную улицу расширили и покрыли асфальтом, на площади установили каменного длинноухого медведя. А в одну из пятниц рабочие вбили и столбы для радиофикации села. Бай Крыстю запомнил этот день, потому что точно в 11 часов председатель совета позвал его к себе в кабинет и сообщил, что решено отправить старого ветерана на пенсию… Новости теперь станут передавать по радио…
Разговор был кратким. Председатель даже не заметил влажных глаз старика, который молча повернулся и вышел, поскрипывая деревянной ногой. Если бы он даже хотел что-то сказать, то не смог бы – удар был таким неожиданным, обида была так глубока, что оглушила его.
С гребня волны, на которую он поднялся, бай Крыстю вдруг погрузился в спокойные, холодные пласты житейского моря, где не было ветра, куда не пробивался свет звезд. Потрясенный случившимся, бывший глашатай долго не выходил из своего дома. Люди пошумели, посудачили да и перестали. А тут и весна пришла с ее заботами.
Но однажды вечером, похоже, сердце бай Крыстю не выдержало, и он направился к площади в своем старом пастушьем плаще – поседевший, осунувшийся. Он прошел мимо общины, не поглядев в ту сторону, и сел на скамейку возле каменного медведя. Солнце скрылось за Голой грядой, на небе сияли розовые облака, а по земле уже ползли тени – предвестники вечера.
Бай Крыстю не успел поздороваться со своими старыми знакомыми, сидящими на скамейке, не успел сесть на свободное место рядом с ними, когда репродуктор чихнул и зазвучал вступительный марш, несколько заглушенный обычными помехами. После марша диктор сообщила программу и начала передавать сообщения сельсовета.
Бывший барабанщик сначала внимательно слушал бесстрастный голос диктора, но когда она сообщила о скором торжественном пуске водопровода, он беспокойно заерзал, его палка нервно забарабанила по булыжнику. Водопровод! В село впервые придет прохладная горная вода, весело зажурчит в кранах, а диктор сообщила эту необычайную радостную весть вялым, безразличным голосом, словно речь шла о разведении цыплят. Бай Крыстю забыл, что у него в руке сигарета, натянул на уши дрожащими руками колпак и быстро заковылял к дому, словно спешил гасить пожар.
С тех пор старый ветеран не выходил на улицу. Изредка только появлялся в саду, да и то после обеда, когда никто не проходил мимо их забора. Он садился на солнышке и сидел неподвижно, словно дремал, до тех пор, пока солнце не начинало клониться к закату. Он смотрел, как деловито снуют пчелы, вьют гнезда птицы, спешат по выбитым сельским дорогам в поле трактора, и ему становилось грустно от сознания, что лишь он ничего не делает. Даже букашки имели свои заботы, они катили лапками какие-то комочки, повсюду сновали вечно занятые муравьи, а он сидел и зазря отягощал землю своими шестьюдесятью тремя годами. Дни казались ему длинными, ночи – кошмарными. Он беспокойно ворочался в кровати. Слушал, как ветер носился по улицам, стучал по железной крыше пекарни, ему казалось, что это смерть притаилась в темноте, посмеивается в трубе, чтобы уйти утром, когда посветлеет окно. И снова наступал день, пустой и праздный. Ему опять оставалось только греть свою ревматичную ногу и считать букашек.
И зачем такая жизнь?
Однажды утром бай Крыстю разобрал стоявшие под навесом доски и отобрал из них штук десять самых сухих. Озадаченному Стоилко он объяснил, глядя в сторону:
– Если случится что-нибудь со мной, тебе не придется заботиться о гробе…
Вечером он вернулся к себе в комнату, и более не вышел из нее. Первые пару дней ни сноха, ни Стоилко не обратили внимания на это, но когда увидели, что он не встает с постели, испугались – то ли за него самого, то ли за его пенсию – и бросились за лекарствами. Они принесли целую гору таблеток, порошков, микстур, но все это пошло в печку – старик собрался отправиться на тот свет не окольными, а прямыми путями.
Наверно, это вскоре и случилось бы, не появись в доме старого ветерана Илия Дуйнов, начальник почтовой станции. Илия отличался веселым, приветливым нравом, страстно любил рыбалку и считал бай Крыстю своим лучшим другом, тем более, что бывший глашатай был опытным рыболовом.
Как-то после полудня Илия решил зайти к своему старому приятелю. Погожий июньский день заставил людей покинуть дома, и Верхняя слобода, где жил бай Крыстю, выглядела безжизненной. Никого не было и во дворе его дома, но, когда Илия вошел в калитку, то до его ушей долетело тихое постукивание, словно кто-то пересыпал фасоль из одного решета в другое. Начальник почты подошел к окну и понял, что странные звуки идут из дома. Он заглянул в окно и увидел барабанщика – он сидел на кровати с барабаном на коленях и палочками в руках. Телогрейка сползла с его острых худых плеч, глаза были прикрыты, но палочки двигались в его жилистых руках, выбивая тихие звуки походного марша. Илия, подождав пока затихнут удары, предупредительно покашлял и вошел в дом. Он не видел своего друга месяца два. Нет, это не бай Крыстю – жизнерадостный, с озорными глазами. Перед ним сидел невероятно состарившийся человек с пожелтевшей кожей, угасшими глазами и серыми свалявшимися волосами.
С первых же слов Илия понял, что старик простился не только с рыбалкой, но и жизнью… Он попытался заговорить с ним о его болезни, но бай Крыстю ни на что не пожаловался. Уходя, Илия уже все знал и без объяснений о болезни о том, как бороться с ней. Поэтому он направился не домой, а к почте. В голове у него уже созрел план спасения старика.
На следующий день почтальон принес домой бай Крыстю Глогову ставший позднее знаменитым приказ о его назначении на должность «оператора крушевской почтовой станции». Приказ содержал и один необычный, торжественно-патетический параграф о том, что бай Крыстю надлежит явиться завтра в 19 часов на работу в мундире, очках и с барабаном.
Прочитав приказ, бай Крыстю оперся на стену сидя на кровати и несколько минут сидел с закрытыми глазами. «В мундире, очках и с барабаном»… Этих слов было достаточно, чтобы вернуть его к жизни.
После ужина он закрылся в своей комнате. Сняв барабан, он принялся «настраивать» его. Кожа стала совсем сухой и надо было, чтобы она обмякла и приобрела ударную силу. Приведя в порядок барабан, бай Крыстю стал рыться в шкафу, под подушкой, в сундуке, пока не нашел две металлические прищепки. Он смочил водой усы и прижал их прищепками, чтобы они приобрели к утру «форму».
На этом подготовка к завтрашнему дню закончилась. Бай Крыстю погасил лампу и лег спать. Голова у него гудела от утомления, но на душе полегчало. В эту минуту он не думал, что его назначили не глашатаем, а оператором на почте, что пока он блаженно готовится ко сну, его приятель Илия ломает голову над тем, как сочетать радиотрансляцию с барабаном бай Крыстю.
На следующий день в шесть часов пятнадцать минут вечера новоиспеченный оператор спускался по дороге из Верхней слободы к центру села. Но скорее это был не спуск, а восхождение. Он медленно шествовал с барабаном в своей обшитой галуном куртке, с закрученными вверх усами. За ним бежала целая ватага ребятишек, с каждой минутой их становилось все больше. К ребятишкам вскоре присоединились и взрослые, которые поняли по парадному виду старика, что станут свидетелями чего-то необычного. Перед почтой бай Крыстю остановился. Из окошка выглянул Илия, он попросил старого ветерана войти внутрь, чтобы взять сообщение, которое тому предстояло зачитать. Селяне остались на улице, ожидая дальнейших событий. Прошло пять минут, глашатай не выходил, прошло десять минут – его все не было. С каждой минутой людей на площади становилось все больше. Почта находилась в том же здании, что и сельсовет.
Из дверей сельсовета вышел председатель, вынул часы, посмотрел на них – было без двух минут семь. Точно в семь часов, когда возбуждение толпы переросло в многоголосый ропот, из репродуктора радиоузла посыпались торжественные и стройные барабанные удары. Это была не та красивая и капризная барабанная дробь – импровизации бай Крыстю, которые так нравились ребятишкам, а мужественные, густые и равномерные удары, от которых по спинам поползли мурашки.
И самому барабанщику, который в эту минуту стоял перед микрофоном в операторской, тоже было не совсем по себе. Его побледневшее от волнения лицо было серьезным и сосредоточенным, как в те времена, когда его барабан поднимал в атаку бойцов. Правда, сейчас вокруг него не свистели пули, не гудела турецкая картечь, не падали раненые, не раздавалось оглушительное «ура», но зато на столе перед ним лежало написанное крупными буквами сообщение о начале строительства Белореченского водохранилища, о новой беспримерной битве, которую крушевцы совместными усилиями собирались дать своему извечному врагу – засухе. И бай Крыстю чувствовал себя сейчас и барабанщиком, и – простим ему это – главнокомандующим.
Юрий Нагибин
Школа для взрослых
Улесов осторожно приоткрыл дверь класса. В ушах еще звенел хрипловато-пронзительный отзвук школьного звонка, подгонявшего его по пролетам лестницы. Ну, так и есть: опоздал. Анна Сергеевна, учительница русского языка и литературы, сидела за своим столиком, листая классный журнал. Она была очень старательна, мелочно добросовестна, входила в класс по первому звонку. «Держится за свое место, – вскользь отметил Улесов, – учителей русского и литературы хоть завались». Он хотел было войти, но помедлил, удивленный странным обликом класса. Впервые он увидел класс со стороны. За детскими партами с трудом умещались три десятка учащихся: взрослые, здоровенные парни и под стать им девушки. Народ все был рабочий, крепкой, широкой кости, плечистый и большерукий. Несколько учащихся были при усах, а на безусых лицах глянцевела синь после бритья. Девушки были все, как одна, в перманенте, носы припудрены, а одеты они так, будто собрались не в вечернюю школу, а в клуб.
В среднем ряду на третьей парте было свободное место. Улесов мысленно заполнил пустоту своей фигурой и криво усмехнулся. Если его товарищи выглядят смешновато, что же говорить о нем, самом рослом и крупном в классе, заводском чемпионе по тяжелой атлетике!
Юнее всех и потому тоже не на месте выглядела учительница. Небольшая, худенькая, стройная, с веснушками на чуть вздернутом носу, в темном коротковатом платье, открывавшем острые, детские колени, она была бы за партой уместнее любого из своих учеников.
– Что же вы не входите, Улесов? – послышался ее голос.
– Разрешите? – запоздало произнес Улесов и под легкий смешок товарищей прошел на свое место, втиснулся на скамейку, руками засунув под парту левую ногу. Улесов знал, что теперь, увидев класс в смешном свете, он постоянно будет чувствовать, насколько сам он смешон за детской партой. Улесов был самолюбив, из самолюбия и пошел он учиться в вечернюю школу.
Улесов, как большинство мещерских ребят, проучился всего три класса. Когда ему стукнуло одиннадцать, отец вручил ему ружье и горсть патронов, присовокупив: «Потратишь заряд на чирка, голову сниму». С учением было покончено. Пройдя полный курс лесной и озерной академии, дающий человеку совсем не малое знание о мире, он считал себя вполне подготовленным к мещерской жизни. Он бил чирков влет, мог с одного выстрела заломить лося пулей домашнего литья, ловко работал веслом при любой волне, до полного подобия подражал голосам в природе и знал все про птиц, зверей и рыб. Вся эта мещерская наука годилась, пока не умер отец. Матери Улесов не помнил. Его взял к себе в дом дядя, шорник, болезненный, озлобленный нуждой и своей многосемейностью человек: приемыш оказался в доме девятым. У дяди в заводе не было ни пороха, ни дроби. Улесов подбирал на озере старые гильзы, высушивал их, накручивал взамен пороха головки спичек, а вместо дроби свинцовую стружку и кое-как охотился, пока однажды в его руках не разорвалась старая отцовская ижевка. Единственная его отрада исчезла, и жизнь Улесова стала невыносимой: в доме он был нянькой, им помыкал и стар и млад. Когда в деревне появился вербовщик с бакшеевских торфоразработок, Улесов, выглядевший в свои неполные пятнадцать восемнадцатилетним, подрядился в торфяники. На торфоразработках Улесов впервые увидел машины и с тех пор всем сердцем полюбил технику. Он сбежал из Бакшеева и устроился в ремесленное училище, откуда вышел токарем пятого разряда. В числе других своих товарищей он попал на крупный московский завод, и здесь началась совсем иная полоса жизни мещерского парня.
За два года Улесов, полюбившийся за свою понятливость и острый охотничий глаз старшему мастеру цеха, прошел под его руководством высшую заводскую науку. Он стал токарем-универсалом, а вскоре прославился и своим особым, «улесовским» методом обточки деталей. О нем написали сперва в заводской, потом в центральной газете, его приняли в комсомол, и с той поры стали все время куда-то назначать, выбирать, посылать. Он заделался непременным членом различных комиссий, делегаций, с которыми ездил в другие города страны и за рубеж. Улесов был очень здоровый, много вмещающий в себя человек. Он и работал с полной отдачей, и занимался спортом, и старательно посещал технический кружок – его на все хватало.
Товарищи, с которыми он два года назад приехал вместе из ремесленного училища, остались где-то далеко позади, растворились в заводской массе, и Улесов потерял их из виду. Они жили в барачном общежитии, а Улесов получил в заводском доме комнату на двоих, но вскоре ему предстояло переехать в отдельную однокомнатную квартиру. На самом разлете своих жизненных успехов Улесов не поленился сесть за школьную парту. Случилось это так.
Дочь главного инженера завода, проходившая в цехе Улесова преддипломную практику, пригласила его на встречу Нового года. Улесову предстояло впервые окунуться в незнакомую ему студенческую среду. Он пошел туда с любопытством, но без смущения. Придя в назначенный час, Улесов пожелал осмотреть большую, нарядно обставленную квартиру главного инженера. Желание его было исполнено. Он осмотрел все, вплоть до кухни, ванны и уборной, прикидывая в уме, что ему следует завести в его новой квартире. У него давно уже образовалась привычка примериваться ко всему хорошему, красивому и нужному, что он встречал с мыслью: у меня должно быть то же.
После ужина начались танцы. Улесов выбрал высокую, темноволосую, с маленьким, полуоткрытым ртом подругу хозяйки и танцевал с ней весь вечер, хотя это было явно не по вкусу спутнику девушки, зализанному студенту в четырехугольных очках без оправы. Девушка тоже чувствовала себя неловко, но покорилась властной и открытой манере Улесова.
Потом затеяли играть в литературные вопросы и ответы. Улесов был убежден, что это придумал зализанный студент, чтобы отомстить ему. Но поначалу он не почуял опасности и выдвинул свое кресло чуть не в центр круга. Вопросы были самые неожиданные, порой понятные, но чаще непонятные Улесову.
– Отчество Анны Карениной?
– Аркадьевна, – сказала хозяйка дома.
– Верно! – вскричал Улесов и захлопал в ладоши, хотя и понятия не имел об отчестве Карениной.
– Каким литературным героям поставлены памятники? – спросил зализанный студент.
– Тому Сойеру и Геку Финну, – неуверенно произнес кто-то.
– Дон Кихоту и Санчо Панса, – добавил другой голос.
– Шерлоку Холмсу в Лондоне, – весело сказал зализанный.
– Правильно! – воскликнул Улесов, обрадованный, что услышал знакомое имя: он читал книжку про Шерлока Холмса.
– Ах, вы это знали! – насмешливо проговорил зализанный студент.
Игра продолжалась. Улесов, подогретый вином, – как большинство мещерцев, он был непьющим человеком, и вино всегда ударяло ему в голову, – вертелся в своем кресле, хлопал угадавшим, радостно смеялся невесть чему и вскрикивал: «Здорово!», «В самую точку!» И в какой-то миг задремавший в нем инстинкт самосохранения подсказал ему: стой, тут дело неладно! Коротким, неприметным взглядом своих прищуренных, упрятанных под крепкую лобную кость, быстрых и цепких глаз Улесов окинул компанию и понял, что смешон: шумный, активный, благодушный и неспособный ответить ни на один вопрос. И тут хозяйка дома произнесла:
– Фамилия мужа Татьяны Лариной!
– Гремин! – грохнул Улесов и даже приподнялся, боясь, что его кто-нибудь опередит.
Ответом был взрыв смеха.
– Разве не так? – растерянно пробормотал Улесов. – Гремин – его еще Михайлов поет.
Теперь нарочито громко рассмеялся лишь зализанный студент.
– Это в опере Гремин, – сострадательно сказала хозяйка. – У Пушкина он не назван.
– Вот как! – проговорил Улесов, затем, смерив взглядом своего узкоплечего противника, добавил: – Конечно, разные люди знают про разное. Я верно, не читал этих книжек, не до того было. А вот кому-нибудь из вас приходилось бить плывущего лося?
– Нет, и неплывущего тоже, – насмешливым тоном отозвался студент.
Но его девушка тихо попросила:
– Расскажите.
И Улесов рассказал, как осенью сорок шестого года они обнаружили во время охоты лося, плывущего наперерез озера Великого. Лось был громадный, матерый самец с могучими рогами. Казалось, будто молодой дубок плывет по воде. Как назло, ни у кого не нашлось ни жакана, ни домашней пули. Охотники со всех сторон устремились к лосю на челноках. Первым его настиг крестный Улесова, Макар Семенович, и выстрелил лосю в голову, но тот и глазом не повел. Потом его ударил старейший охотник Дедок, но тоже безрезультатно. Это было в пору прилета чирков, и дробь у всех была мелкая, седьмой номер. Тогда Макар Семенович всунул ствол прямо в ухо лосю, бабахнул, но лось только тряхнул головой и поплыл дальше. Улесов выстрелил ему в другое ухо, лось продолжал плыть. И сколько в него ни стреляли, он все так же мерно рассекал грудью воду, словно заколдованный. Охотники преградили ему путь к берегу, он свернул на чистое, оплыл Березовый корь, взял курс на Прудковскую заводь, и у преследователей не осталось патронов.
– Он спасся? – с надеждой спросила подруга зализанного студента.
– Какой там! – усмехнулся Улесов. – Порубали топорами, порезали ножами, разве от наших уйдешь?
– И вам его не жалко? – спросила девушка, округлив глаза.
– Нешто не помните, какой сорок шестой год был? Засуха. У нас на что местность сырая, и то в земле все погорело. Картошка с горох уродилась. А уж о хлебе или там овсе говорить нечего. Лосем этим наши Выселки чуть не месяц кормились. А так, конечно, жалко, красивый был лось, отважный!.. – Улесов встал, включил радиолу и, обращаясь к своей партнерше, вежливо проговорил: – Разрешите?
Она поднялась с покорным видом, и Улесов понял, что своей грубоватой, но сильной выходкой он сполна расквитался за понесенное поражение. Но все же в тот самый вечер он решил поступить в вечернюю школу.
В школе у него не все пошло гладко. С математикой и физикой он справлялся отлично, в английском хромал равно со всеми, но вот с литературой и русским не заладилось. На худой конец, литературу, которую Улесов не любил и не понимал, можно было одолеть зубрежкой, но писал Улесов на редкость неграмотно, чуть не хуже всех в классе.
Ко всему еще русский и литературу преподавала молоденькая Анна Сергеевна, а перед ней разыгрывать олуха было особенно неприятно. Но на сегодня Улесов приготовил сюрприз, он блеснет совсем особым пониманием поэмы Пушкина «Евгений Онегин». Надо только, чтобы его спросили. А в этом Улесов почти не сомневался. Анна Сергеевна и так вызывала его чаще других, к тому же сегодня Улесову хотелось, чтобы его вызвали, а его желания обычно сбывались.
Так оно и случилось.
– Товарищ Улесов, – раздался голос Анны Сергеевны. – Образ Евгения Онегина.
С преувеличенным усилием Улесов выпростался из-за парты и стал во весь рост, слегка расправив плечи.
– Онегин, – начал он задумчиво, словно подыскивая слова, – человек пустой, ни на что не годный, так сказать, паразит общества…
– Ох, не надо!.. – совсем не учительским, а каким-то детским, просящим и обиженным голосом сказала Анна Сергеевна и знакомым всему классу движением поднесла обе руки к прядкам волос над ушами. Этим движением она словно поправляла аккуратно причесанные, нисколько не нуждавшиеся в тем волосы, на деле же то был невольный защитный жест, каким она отгораживалась от всего неприятного, болезненного, досадного. – Это же не ваше мнение, это Писарев. Надо знать, чем вызвана его оценка, а не рубить с плеча!
Улесов покраснел: в своей наивности он полагал, что эта книга неизвестна Анне Сергеевне. Писарева ему подсунул сосед по комнате, сотрудник заводской многотиражки. Улесов постарался накрепко запомнить все рассуждения Писарева. Он хотел сразить Анну Сергеевну в споре, который, без сомнения, должен был возникнуть, или, хотя бы, доказать, что его нелюбовь к стихам вообще, а Пушкина в частности, имеет под собой надежное основание.
Но Анна Сергеевна поймала его. С досадой думая о своей промашке, Улесов почти не слушал рассуждений Анны Сергеевны о взглядах Писарева на искусство. Вдруг он услышал свое имя.
– Я не поверю, товарищ Улесов, чтобы вы, такой способный человек, не могли понять и полюбить слово Пушкина, Тургенева, Горького. Вот потому-то вы так плохо пишете. Кто много читает, не может писать, ну, хотя бы так… – Анна Сергеевна щелкнула замком вытертого портфельчика и достала какой-то листок, испещренный броскими красными значками. Улесов даже издали узнал свой размашистый, неровный почерк. Это был последний диктант. Кто-то засмеялся, кто-то шумно вздохнул: «Вот это да!»
«А чего, собственно, она ко мне привязалась? – подумал Улесов. – Что я ей, мальчик-восьмиклассник, что ли? Смекнула бы лучше, кто она со своими Пушкинами и кто я!..»
Тут он заметил, что все еще стоит с неловкой, ущемленной между партой и скамейкой ногой. Сузив зрачки, он сказал нарочито громко:
– Могу я сесть?
Анна Сергеевна поднесла руки к прядкам волос над ушами.
– Пожалуйста… простите… – пробормотала она почти жалобно.
«Так-то лучше!» – подумал Улесов, не отводя цепкого, недоброго взгляда от учительницы. В ее глазах, слабой улыбке было что-то жалко-заискивающее.
«Милый, дорогой мой, – думала Анна Сергеевна, – я же говорю это только для тебя. Ты сам не понимаешь, как обкрадываешь, как беднишь свою жизнь. Такой красивый, сильный, одаренный человек – и совсем глухой к самому прекрасному, что есть на свете, – к слову…»
Урок продолжался. А когда прозвенел звонок и класс в едином порыве устремился к дверям – урок был последним, Улесов подошел к Анне Сергеевне и попросил извинения за свою резкость. Он был отходчив.
– Ну что вы, я совсем не сержусь, – сказала учительница, покраснев. – Но, Сергей Иваныч, дорогой мой, скоро экзамены, что же мы будем делать?
Улесов развел руками.
– Знаете что, – сказала учительница. – Давайте заниматься дополнительно.
