Текст книги "Фантастика 1979"

Автор книги: Василий Шукшин

Соавторы: Александр Казанцев,Евгений Гуляковский,Ольга Ларионова,Владимир Савченко,Владимир Щербаков,Михаил Грешнов,Андрей Дмитрук,Сергей Смирнов,Юрий Медведев,Александр Осипов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)

– Ти-хо! – рявкнули все три головы Горыныча. – Мы никому больше слова не давали!

– Батюшки мои, – шепотом сказала Баба-Яга. – Сказать ничего нельзя!

– Нельзя! – тоже рявкнула дочь. И тоже на Бабу-Ягу: – Базар какой-то!

– Спляши, Ваня, – тихо и ласково сказала самая умная голова.

– Не буду плясать, – уперся Иван.

Голова подумала.

– Ты идешь за справкой… – сказала она. – Так?

– Ну? За справкой.

– В справке будет написано: «Дана Ивану… в том, что он – умный». Верно? И – печать.

– Ну?

– А ты не дойдешь. – Умная голова спокойно смотрела на Ивана. – Справки не будет.

– Как это не дойду? Если я пошел, я дойду.

– Не. – Голова все смотрела на Ивана. – Не дойдешь. Ты даже отсюда не выйдешь.

Иван постоял в тягостном раздумье… Поднял руку и печально возгласил: – Сени!

– Три, четыре, – сказала голова. – Пошли.

Баба-Яга и дочь запели:

 
Ох, вы сени, мои сени,
Сени новые мои…
 

Они пели и прихлопывали в ладоши.

 
Сени новые-преновые, Решетчатые…
 

Иван двинулся по кругу, пристукивая лапоточками… а руки его висели вдоль тела: он не подбоченился, не вскинул голову, не смотрел соколом.

– А почему соколом не смотришь? – спросила голова.

– Я смотрю, – ответил Иван.

– Ты в пол смотришь.

– Сокол же может задуматься?

– О чем?

– Как дальше жить… Как соколят вырастить. Пожалей ты меня, Горыныч, – взмолился Иван. – Ну сколько уж? Хватит…

– А-а, – сказала умная голова. – Вот теперь ты поумнел. Теперь иди за справкой. А то начал тут… строить из себя. Шмакодявки. Свистуны. Чего ты начал строить из себя?

Иван молчал.

– Становись лицом к двери, – велел Горыныч.

Иван стал лицом к двери.

– По моей команде вылетишь отсюда со скоростью звука.

– Со звуком – это ты лишка хватил, Горыныч, – возразил Иван. – Я не сумею так.

– Как сумеешь. Приготовились… Три, четыре!

Иван вылетел из избушки.

Три головы Горыныча, дочь и Баба-Яга засмеялись.

– Иди сюда, – позвал Горыныч невесту, – я тебя ласкать буду.

А Иван шел опять темным лесом… К дороги опять никакой не было, а была малая звериная тропка. Шел, шел Иван, сел на поваленную лесину и закручинился.

– В душу как вроде удобрения свалили, – грустно сказал он. – Вот же как тяжко! Достанется мне эта справка…

Сзади подошел Медведь и тоже присел на лесину.

– Чего такой печальный, мужичок? – спросил Медведь.

– Да как же!.. – сказал Иван. – И страху натерпелся, и напелся, и наплясался… И уж так-то теперь на душе тяжко, так нехорошо – ложись и помирай.

– Где это ты так?

– А в гостях… Черт занес. У Бабы-Яги.

– Нашел к кому в гости ходить. Чего ты к ней поперся?

– Да зашел по пути…

– А куда идешь-то?

– К Мудрецу.

– Во-он куда! – удивился Медведь. – Далеко.

– Не знаешь ли, как к нему идти?

– Нет. Слыхать слыхал про такого, а как идти, не знаю. Я сам, брат, с насиженного места поднялся… Иду вот тоже, а куда иду – не знаю.

– Прогнали, что ль?

– Да и прогнать не прогнали, и… Сам уйдешь. Это-то вот – недалеко – монастырь; ну, жили себе… И я возле питался – там пасек много. И облюбовали же этот монастырь черти. Откуда только их нашугало! Обложили весь монастырь – их внутрь-то не пускают, – с утра до ночи музыку заводют, пьют, безобразничают…

– А чего хотят-то?

– Хотят внутрь пройти, а там стража. Вот они и оглушают их, стражников-то, бабенок всяких ряженых подпускают, вино наливают – сбивают с толку. Такой тарарам навели на округу – завязывай глаза и беги. Страсть что творится, пропадает живая душа. Я вот курить возле их научился… – Медведь достал пачку сигарет и закурил. – Нет житья никакого… Подумал-подумал – нет, думаю, надо уходить, а то вино научусь пить. Или в цирк пойду. Раза два напивался уж…

– Это скверно.

– Уж куда как скверно! Медведицу избил… Льва по лесу искал… Стыд головушке! Нет, думаю, надо уходить. Вот иду.

– Не знают ли они про Мудреца? – спросил Иван.

– Кто? Черти? Чего они не знают-то? Они все знают. Только не связывайся ты с имя, пропадешь. Пропадешь, парень.

– Да ну… чего, поди?

– Пропадешь. Попытай, конечно, но… Гляди. Злые они.

– Я сам злой счас… Хуже черта. Вот же как он меня исковеркал! Всего изломал.

– Кто?

– Змей-Горыныч.

– Бил, что ли?

– Да и не бил, а… хуже битья. И пел перед ним, и плясал. Тьфу! Лучше бы уж избил.

– Унизил?

– Унизил. Да как унизил! Не переживу я, однако, эти дела. Вернусь и подожгу их. А?

– Брось, – сказал Медведь, – не связывайся. Он такой, этот Горыныч… Гад, одно слово. Брось. Уйди лучше. Живой ушел, и то слава богу. Эту шайку не одолеешь: везде достанут.

Они посидели молча, Медведь затянулся последний раз сигаретой, бросил, затоптал окурок лапой и встал.

– Прощай.

– Прощай, – откликнулся Иван. И тоже поднялся.

– Аккуратней с чертями-то, – еще раз посоветовал Медведь. – Эти похуже Горыныча будут… Забудешь, куда идешь. Все на свете забудешь! Ну и охальное же племя! На ходу подметки рвут. Оглянуться не успеешь, а уж ты на поводке у их – захомутали.

– Ничего, – сказал Иван. – Бог не выдаст, свинья не съест. Как-нибудь вывернусь. Надо же где-то Мудреца искать… Леший-то навязался на мою голову! А время – до третьих петухов только.

– Ну, поспешай, коли так. Прощай.

– Прощай.

И они разошлись.

Из темноты еще Медведь крикнул: – Вон, слышь, музыка?

– Где?

– Да послушай!.. «Очи черные» играют…

– Слышу!

– Вот иди на музыку – они. Вишь, наяривают! О господи! – вздохнул Медведь. – Вот чесотка-то мировая! Ну чесотка… Не хочут жить на болоте, никак не хочут, хочут в кельях.

А были ворота и высокий забор. На воротах написано: «Чертям вход воспрещен».

В воротах стоял большой стражник с пикой в руках и зорко поглядывал кругом.

Кругом же творился некий вялый бедлам – пауза такая после бурного шабаша. Кто из чертей, засунув руки в карманы узеньких брюк, легонько бил копытцами ленивую чечетку, кто листал журналы с картинками, кто тасовал карты…

Один жонглировал черепами. Двое в углу учились стоять на голове. Группа чертей, расстелив на земле газеты, сидела вокруг коньяка и закуски – выпивали. А четверо – три музыканта с гитарами и девица – стояли прямо перед стражником; девица красиво пела «Очи черные». Гитаристы не менее красиво аккомпанировали ей. И сама-то девица очень даже красивая, на красивых копытцах, в красивых штанах…

Однако стражник спокойно смотрел на нее – почему-то не волновался. Он даже снисходительно улыбался в усы.

– Хлеб да соль! – сказал Иван, подходя к тем, которые выпивали.

Его оглядели с ног до головы… И отвернулись.

– Что же с собой не приглашаете? – жестко спросил Иван.

Его опять оглядели.

– А что ты за князь такой? – спросил один, тучный, с большими рогами.

– Я князь такой, что если счас понесу вас по кочкам, то от вас клочья полетят. Стать!

Черти изумились… Смотрели на Ивана.

– Я кому сказал?! – Иван дал ногой по бутылкам. – Стать!!

Тучный вскочил и полез было на Ивана, но его подхватили свои и оттащили в сторону. Перед Иваном появился некто изящный, среднего возраста, в очках.

– В чем дело, дружок? – заговорил он, беря Ивана под руку. – Чего мы шумим? Мм? У нас где-нибудь бо-бо? Или что? Или настроение испорчено? Что надо?

– Надо справку, – зло сказал Иван.

К ним еще подошли черти… Образовался такой кружок, в центре которого стоял злой Иван.

– Продолжайте! – крикнул Изящный музыкантам и девице. – Ваня, какую справку надо? О чем?

– Что я умный.

Черти переглянулись… Быстро и непонятно переговорили между собой.

– Шизо, – сказал один. – Или авантюрист.

– Непохоже, – возразил другой. – Куда-нибудь оформляется. Всего одну справку надо?

– Одну.

– А какую справку, Ваня? Они разные бывают… Бывают характеристика, аттестат… Есть о наличии, есть об отсутствии, есть «в том, что», есть «так как», есть «ввиду того, что», а есть «вместе с тем, что» – разные, понимаешь? Какую именно, тебе сказали, принести?

– Что я умный.

– Не понимаю… Диплом, что ли?

– Справку.

– Но их сотни, справок! Есть «в связи с тем, что», есть «несмотря на то, что», есть…

– Понесу ведь по кочкам, – сказал Иван с угрозой. – Тошно будет. Или спою «Отче наш».

– Спокойно, Ваня, спокойно, – занервничал Изящный черт. – Зачем подымать войну? Мы можем сделать любую справку, надо только понять какую. Мы тебе сделаем…

– Мне липовая справка не нужна, – твердо сказал Иван, – мне нужна такая, какие выдает Мудрец.

Тут черти загалдели все разом.

– Ему нужна только такая, какие выдает Мудрец.

– О-о!..

– Липовая его не устраивает… Ах, какая неподкупная душа! Какой Анжелико!

– Какой митрополит! Он нам споет «Отче наш». А «Сухой бы я корочкой питалась» ты нам споешь?

– Ша, черти! Ша… Я хочу знать: как это он понесет нас по кочкам? Он же берет нас на арапа! То ж элементарный арапинизм! Что значит, что этот пошехонец понесет нас?

Подошли еще черти. Ивана окружили со всех сторон. И все глядели и размахивали руками.

– Он опрокинул коньяк!

– Это хамство! Что значит, что он понесет нас по кочкам? Что это значит? Это шантаж?

– Кубок «Большого орла» ему!

– Тумаков ему! Тумаков!

Дело могло обернуться плохо: Ивана теснили.

– Ша, черти! Ша! – крикнул Иван. И поднял руку. – Ша, черти! Есть предложение!..

– Ша, братцы, – сказал Изящный черт. – Есть предложение. Выслушаем предложение.

Иван, Изящный черт и еще несколько чертей отошли в сторону и стали совещаться. Иван что-то вполголоса говорил им, посматривал в сторону стражника. И другие тоже посматривали туда же.

Перед стражником по-прежнему «несли вахту» девица и музыканты; девица пела теперь ироническую песенку «Разве ты мужчина! " Она пела и пританцовывала.

– Я не очень уверен, – сказал Изящный черт. – Но… А?

– Это надо проверить, – заговорили и другие. – Это не лишено смысла.

– Да, это надо проверить. Это не лишено смысла.

– Мы это проверим, – сказал Изящный черт своему помощнику. – Это не лишено смысла. Если этот номер у нас проходит, мы посылаем с Иваном нашего черта, и он делает так, что Мудрец принимает Ивана. К нему очень трудно попасть.

– Но без обмана! – сказал Иван. – Если Мудрец меня не принимает, я вот этими вот руками… беру вашего черта…

– Ша, Иван, – сказал Изящный черт. – Не надо лишних слов. Все будет о'кэй. Маэстро, что нужно? – спросил он своего помощника.

– Анкетные данные стражника, – сказал тот. – Где родился, кто родители… И еще одна консультация Ивана.

– Картотека, – кратко сказал Изящный.

Два черта побежали куда-то, а Изящный обнял Ивана и стал ходить с ним туда-сюда, что-то негромко рассказывал.

Прибежали с данными. Один доложил: – Из Сибири. Родители – крестьяне.

Изящный черт, Иван и маэстро посовещались накоротке.

– Да? – спросил Изящный.

– Как штык, – ответил Иван. – Чтоб мне сдохнуть!

– Маэстро?

– Через… две с половиной минуты, – ответил маэстро, поглядев на часы.

– Приступайте, – сказал Изящный.

Маэстро и с ним шестеро чертей – три мужского пола и три женского – сели неподалеку с инструментами и стали сыгрываться. Вот они сыгрались… Маэстро кивнул головой, и шестеро грянули:

 
По диким степям Забайкалья,
Где золото роют в горах.
Бродяга, судьбу проклиная,
Тащился с сумой на плечах.
 

Здесь надо остановить повествование и, сколь возможно, погрузиться в мир песни. Это был прекрасный мир, сердечный и грустный. Звуки песни, негромкие, но сразу какие-то мощные, чистые, ударили в самую душу. Весь шабаш отодвинулся далеко-далеко; черти, особенно те, которые пели, сделались вдруг прекрасными существами, умными, добрыми, показалось вдруг, что смысл истинного их существования не в шабаше и безобразиях, а в ином – в любви, в сострадании.

 
Бродяга к Байкалу подходит,
Рыбачью он лодку берет,
Унылую песню заводит,
О родине что-то поет.
 

Ах, как они пели! Как они, собаки, пели! Стражник прислонил копье к воротам и, замерев, слушал песню. Глаза его наполнились слезами, он как-то даже ошалел. Может быть, даже перестал понимать, где он и зачем.

 
Бродяга Байкал переехал,
Навстречу родимая мать.
Ой, здравствуй, ой, здравствуй, родная,
Здоров ли отец мой и брат?
 

Стражник подошел к поющим, сел, склонил голову на руки и стал покачиваться взад-вперед.

– М-мх… – сказал он.

А в пустые ворота пошли черти.

А песня лилась, рвала душу, губила суету и мелочь жизни – звала на простор, на вольную волю.

А черти шли и шли в пустые ворота.

Стражнику поднесли огромную чару… Он, не раздумывая, выпил, трахнул чару о землю, уронил голову на руки и опять сказал: – М-мх…

 
Отец твой давно уж в могиле,
Сырою землею зарыт,
А брат твой давно уж в Сибири
Давно кандалами гремит.
 

Стражник дал кулаком по колену, поднял голову – лицо в слезах.

 
А брат твой давно уж в Сибири
Давно кандалами гремит,
 

– пропел он страдальческим голосом. – Жизнь моя, иль ты приснилась мне? Дай «Камаринскую»! Пропади все пропадом, гори все синим огнем! Дай вина!

– Нельзя, мужичок, нельзя, – сказал лукавый маэстро. – Ты напьешься и все забудешь, – Кто?! – заорал стражник. И лапнул маэстро за грудки. – Кто тут меня учить будет?! Ты, козел? Да я тебя… в три узла завяжу, вонючка! Я вас всех понесу по кочкам!..

– Что они так обожают кочки? – удивился Изящный черт. – Один собирался нести по кочкам, другой… Какие кочки вы имеете в виду, уважаемый? – спросил он стражника.

– Цыть! – сказал стражник. – «Камаринскую»!

– «Камаринскую», – велел Изящный музыкантам.

– Вина! – рявкнул стражник.

– Вина, – покорно вторил Изящный.

– Может, не надо? – заспорил притворяшка маэстро. – Ему же плохо будет.

– Нет, надо! – повысил голос Изящный черт. – Ему будет хорошо!

– Друг! – заревел стражник. – Дай я тебя поцелую!

– Иду! – откликнулся Изящный черт. – Счас мы с тобой нарежемся! Мы их всех понесем по кочкам! Мы их всех тут!..

Иван удивленно смотрел на чертей, что крутились вокруг стражника, особенно изумил его Изящный черт.

– Ты-то чего раздухарился, эй? – спросил он его.

– Цыть! – рявкнул Изящный черт. – А то я тебя так понесу по кочкам, что ты…

– Что, что? – угрожающе переспросил Иван. И поднялся: – Кого ты понесешь по кочкам? Ну-ка повтори.

– Ты на кого это тут хвост поднимаешь? – тоже угрожающе спросил верзила-стражник Ивана. – На моего друга?! Я из тебя лангет сделаю!

– Опять лангет, – сказал Иван, останавливаясь. – Вот дела-то!

– «Камаринскую»! – раскапризничался Изящный черт. – Иван нам спляшет. «Камаринскую»! Ваня, давай!

– Пошел к дьяволу! – обозлился Иван. – Сам давай… с другом вон.

– Тогда я не посылаю с тобой черта, – сказал Изящный черт. И внимательно, злобно посмотрел на Ивана. – Понял? Попадешь ты к Мудрецу!.. Ты к нему ни-ког-да не попадешь.

– Ах ты, харя ты некрещеная! – задохнулся от возмущения Иван. – Да как же это? Да нешто так можно? Где же стыд-то у тебя? Мы же договорились. Я же такой грех на душу взял – научил вас, как за ворота пройти.

– Последний раз спрашиваю: будешь плясать?

– О, проклятие!.. – застонал Иван. – Да что же это такое-то? Да за что же мне муки такие?

– «Камаринскую»! – велел Изящный черт. – «Пошехонские страдания».

Черти-музыканты заиграли «Камаринскую». И Иван пошел, опустив руки, пошел себе кругом, пошел пристукивать лапоточками. Он плясал и плакал. Плакал и плясал.

– Эх, справочка!.. – воскликнул он зло и горько. – Дорого же ты мне достаешься! Уж так дорого, что и не скажешь, как дорого!..

И вот – канцелярия. О канцелярия! Вот уж канцелярия так канцелярия. Иван бы тут вконец заблудился, если бы не черт. Черт пригодился как нельзя кстати. Долго ходили они по лестницам и коридорам, пока нашли приемную Мудреца.

– Минуточку, – сказал черт, когда вошли в приемную. – Посиди тут… Я скоро. – И куда-то убежал.

Иван огляделся.

В приемкой сидела молоденькая секретарша, похожая на библиотекаршу, только зта другого цвета и зовут Милка.

А ту – Галка. Секретарша Милка печатала на машинке и говорила сразу по двум телефонам.

– Ой, ну это же пшено! – говорила она в одну трубку и улыбалась. – Помнишь, у Моргуновых: она напялила на себя желтое блестящее платье, копну сена, что ли, символизировала? Да о чем тут ломать голову? О чем?

И тут же – в другую, строго: – Его нету. Не зна… А вы не интонируйте, не интонируйте, я вам пятый раз говорю: его нету. Не знаю.

– Во сколько ты там был? В одиннадцать? Один к одному? Интересно… Она одна была? Она кадрилась к тебе?

– Слушайте, я же ска… А вы не интонируйте, не интонируйте. Не знаю.

Иван вспомнил: их библиотекарша, когда хочет спросить по телефону у своей подруги, у себя ли ее начальник, спрашивает: «Твой бугор в яме?» И он тоже спросил Милку: – А бугор когда будет в яме? – Он вдруг что-то разозлился на эту Милку.

Милка мельком глянула на него.

– Что вы хотите? – спросила она.

– Я спрашиваю: когда бу…

– По какому вопросу?

– Нужна справка, что…

– Понедельник, среда, девять тире одиннадцать.

– Мне… – Иван хотел сказать, что ему нужна справка до третьих петухов.

Милка опять отстукала: – Понедельник, среда, с девяти до одиннадцати. Тупой?

– Это пшено, – сказал Иван. И встал, и вольно прошелся по приемной. – Я бы даже сказал, компот. Как говорит наша Галка: «собачья радость на двух», «смесь козла с «грюндиком». Я спрашиваю глобально: ты невеста? И сам отвечаю: невеста. Один к одному. – Иван все больше накалялся. – Но у тебя же – посмотри на себя – у тебя же нет румяна во всю щеку. Какая же ты невеста? Ты вот спроси меня – я вечный жених, – спроси, появилась у меня охота жениться на тебе? Ну-ка спроси.

– Появилась охота?

– Нет, – твердо сказал Иван.

Милка засмеялась и захлопала в ладоши.

– Ой, а еще? – попросила ока. – Еще что-нибудь. Ну, пожалуйста.

Иван не понял, что «еще».

– Еще покажите что-нибудь.

– А-а, – догадался Иван, – ты решила, что я шут гороховый. Что я – так себе, Ванек в лапоточках… Тупой, как ты говоришь. Так вот знай: я мудрее всех вас… глубже, народнее. Я выражаю чаяния, а вы что выражаете? Ни хрена не выражаете! Сороки. Вы пустые, как… Во мне суть есть, а в вас и этого нету. Одни танцы-шманцы на уме. А ты даже говорить толком со мной не желаешь. Я вот как осержусь, как возьму дубину!..

Милка опять громко засмеялась.

– Ой, как интересно! А еще, а?

– Худо будет! – закричал Иван. – Ой, худо будет!.. Лучше вы меня не гневите, не гневите лучше!..

Тут в приемную влетел черт и увидел, что Иван орет на девицу.

– Тю, тю, тю, – испуганно затараторил черт и стал теснить Ивана в угол. – Чего это тут такое? Кто это нам разрешил выступать?… А-я-я-я-яй! Отойти никуда нельзя. Предисловий начитался, – пояснил он девице «выступление» Ивана. – Сиди тихо, счас нас примут. Счас он придет… Я там договорился: нас примут в первую очередь.

Только черт сказал так, в приемную вихрем ворвался некто маленький, беленький – сам Мудрец, как понял Иван.

– Чушь, чушь, чушь, – быстро сказал он на ходу. – Василиса никогда на Дону не была.

Черт почтительно склонил голову.

– Проходите, – сказал Мудрец, ни к кому отдельно не обращаясь. И исчез в кабинете.

– Пошли, – подтолкнул черт Ивана. – Не вздумай только вылететь со своими предисловиями, – Поддакивай, и все.

Мудрец бегал по кабинету. Он, что называется, рвал и метал.

– Откуда?! Откуда они это взяли?! – вопрошал он когото и поднимал руки кверху. – Откуда?!

– Чего ты расстроился, батя? – спросил Иван участливо.

Мудрец остановился перед посетителями – Иваном и чертом.

– Ну? – спросил он сурово и непонятно. – Облапопшли Ивана?

– Почему вы так сразу ставите вопрос? – увертливо заговорил черт. – Мы, собственно, давно хотели…

– Что вы? Что вам надо в монастыре? Ваша цель?

– Разрушение примитива, – твердо сказал черт.

Мудрец погрозил ему пальцем.

– Озоруете! А теоретически не готовы. Нет, ну серьезно… – заулыбался черт на стариковскую нестрашную угрозу. – Ну тощно же смотреть. Одни рясы чего стоят!

– Что им, в полупендриках ваших ходить?

– Зачем в полупендриках? Никто к этому не призывает. Но, положа руку на сердце: неужели не ясно, что они безнадежно отстали? Вы скажете – мода. А я скажу: да, мода! Ведь если мировые тела совершают свой круг по орбите, то они, строго говоря, не совсем его совершают…

– Тут, очевидно, следует говорить не о моде, – заговорил старик важно и взволнованно, – а о возможном положительном влиянии крайнебесовских тенденций на некоторые устоявшиеся нормы морали…

– Конечно! – воскликнул черт, глядя на Мудреца влюбленными глазами. – Конечно, о возможном положительном влиянии.

– Всякое явление, – продолжал старик, – заключает в себе две функции: моторную и тормозную. Все дело в том, какая функция в данный момент больше раздражается: моторная или тормозная. Если раздражитель извне попал на моторную функцию – все явление подпрыгивает и продвигается вперед, если раздражитель попал на тормозную – все явление, что называется, съеживается и отползает в глубь себя. – Мудрец посмотрел на черта и на Ивана. – Обычно этого не понимают…

– Почему, это же так понятно, – сказал черт.

– Я все время твержу, – продолжал Мудрец, – что необходимо учитывать наличие вот этих двух функций. Учитывайте функции, учитывайте функции! Всякое явление, если можно так выразиться, о двух головах: одна говорит «да», другая говорит «нет».

– Я видел явление о трех головах… – вякнул было Иван, но на него не обратили внимания.

– Ударим одну голову, услышим «да»; ударим другую, услышим «нет». – Старик Мудрец стремительно вскинул руку, нацелился пальцем в черта. – Какую ударили вы?

– Мы ударили, которая сказала «да», – не колеблясь, ответил черт.

Старик опустил руку.

– Исходя из потенциальных возможностей данных голов, данного явления, голова, которая говорит «да», – крепче. Следует ожидать, что все явление подпрыгнет и продвинется вперед. Идите. И – с теорией, с теорией мне!.. – Старик опять погрозил пальцем черту. – Манкируете! Смотрите! Распушу!.. Ох, распушу!

Черт, мелко кивая головой, улыбаясь, пятился и пятился к выходу… Задом открыл дверь и так, с подкупающей улыбкой на мордочке, исчез.

Иван же как стоял, так упал на колени пергд Мудрецом, – Батя, – взмолился он, – ведь на мне грех-то: я научил чертей, как пройти в монастырь…

– Ну?… Встань-ка, встань – я не люблю этого. Встань, – велел Мудрец.

Иван встал.

– Ну? И как же ты их научил? – с улыбкой спросил старик.

– Я подсказал, чтобы они спели родную песню стражника… Они там мельтешили перед ним – он держался пока, а я говорю: вы родную его запойте, родную его… Они и запели…

– Какую же они запели?

– «По диким степям Забайкалья».

Старик засмеялся.

– Ах, шельмы! – воскликнул он. – И хорошо запели?

– Так запели, так сладко запели, что у меня у самого горло перехватило.

– А ты петь умеешь? – быстро спросил Мудрец.

– Ну как умею?… Так…

– А плясать?

– А зачем? – насторожился Иван.

– Ну-ка… – заволновался старичок, – вот что! Поедем-ка мы в одно место. Ах, Ваня!.. Устаю, дружок, так устаю – боюсь, упаду когда-нибудь и не встану. Не от напряжения упаду, заметь, от мыслей.

Тут вошла секретарша Милка. С бумагой.

– Сообщаю: вулкан Дзидра готов к извержению, – доложила она.

– Ага! – воскликнул старичок и пробежался по кабинету. – Что? Толчки?

– Толчки. Температура в кратере… Гул.

– Пойдем от аналогии с беременной женщиной, – подстегнул свои мысли старичок. – Толчки… Есть толчки? Есть. Температура в кратере… Общая возбудимость беременной женщины, болтливость ее – это не что иное, как температура в кратере. Есть. Гул, гул… – Старичок осадил мысли, нацелился пальцем в Милку. – А что такое гул?

Милка не знала.

– Что такое гул? – Старичок нацелился в Ивана.

– Гул? – Иван засмеялся. – Это смотря какой гул… Допустим, гул сделает Илья Муромец – это одно, а сделает гул Бедная Лиза – это…

– Вульгартеория, – прервал старичок Ивана. – Гул – это сотрясение воздуха.

– А знаешь, как от Ильи сотрясается! – воскликнул Иван. – Стекла дребезжат!

– Распушу! – рявкнул старичок. Иван смолк. – Гул – это не только механическое сотрясение, это также… утробное. Есть гул, который человеческое ухо не может воспринять…

– Ухо-то не может воспринять, а… – не утерпел опять Иван, но старичок вперил в него строгий взор.

– Ну что тебя, распушить?

– Не надо, – попросил Иван. – Больше не буду.

– Продолжим. Все три признака великой аналогии – налицо. Резюме? Резюме: пускай извергается. – Старичок выстрелил пальчиком в секретаршу: – Так и запишите.

Секретарша Милка так и записала. И ушла.

– Устаю, Ваня, дружок, – продолжал старичок свою тему, как если бы он и не прерывался. – Так устаю, что иногда кажется: все, больше не смогу наложить ни одной резолюции. Нет, наступает момент, и опять накладываю. По семьсот, по восемьсот резолюций в сутки. Вот и захочется иной раз… – Старичок тонко, блудливо засмеялся. – Захочется иной раз пощипать… травки пощипать, ягодки… черт-те что!.. И, знаешь ли, принимаю решение… восемьсот первое: перекур! Есть тут одна такая… царевна Несмеяна, вот мы счас и нагрянем к ней.

Опять вошла секретарша Милка: – Сиамский кот Тишка прыгнул с восьмого этажа.

– Разбился?

– Разбился.

Старичок подумал…

– Запишите, – велел он. – Кот Тимофей не утерпел.

– Все? – спросила секретарша.

– Все. Какая по счету резолюция на сегодня?

– Семьсот сорок восьмая.

– Перекур.

Секретарша Милка кивнула головой. И вышла.

– К царевне, дружок! – воскликнул освобожденный Мудрец. – Сейчас мы ее рассмешим! Мы ее распотешим, Ваня. Грех, грех, конечно, грех… А?

– Я ничего. До третьих петухов-то успеем? Мне еще идти сколько.

– Успеем! Грех, говоришь? Конечно, конечно, грех. Не положено, да? Грех, да?

– Я не про тот грех… Чертей, мол, в монастырь пустили – вот грех-то.

Старичок значительно подумал.

– Чертей-то? Да, – сказал он непонятно. – Все не так просто, дружок, все, милый мой, очень и очень непросто. А кто-то… А? Сиамский-то. С восьмого этажа! Поехали!

Несмеяна зверела от скуки.

Сперва она лежала просто так. Лежала, лежала и взвыла.

– Повешусь! – заявила она.

Были тут еще какие-то молодые люди, парни и девушки.

Им тоже было скучно. Лежали в купальных костюмах среди фикусов под кварцевыми лампами – загорали. И всем было страшно скучно.

– Повешу-усь! – закричала Несмеяна. – Не могу больше!

Молодые люди выключили транзисторы.

– Ну пусть, – сказал один. – А что?

– Принеси веревку, – попросила его.

Этот, которого попросили, полежал-полежал… сел.

– А потом – стремянку? – сказал он. – А потом – крюк искать? Я лучше пойду ей по морде дам.

– Не надо, – сказали. – Пусть вешается – может, интересно будет.

Одна девица встала и принесла веревку. А парень принес стремянку и поставил ее под крюк, на котором висела люстра.

– Люстру сними пока, – посоветовали.

– Сам снимай! – огрызнулся парень.

Тогда тот, который посоветовал снять люстру, встал и полез на стремянку – снимать люстру. Мало-помалу задвигались… Дело появилось.

– Веревку-то надо намылить.

– Да, веревку намыливают… Где мыло?

Пошли искать мыло.

– Есть мыло?

– Хозяйственное… Ничего?

– Какая разница! Держи веревку. Не оборвется?

– Сколько в тебе, Алка? – Алка это и есть Несмеяна. – Сколько весишь?

– Восемьдесят.

– Выдержит. Намыливай.

Намылили веревку, сделали петлю, привязали конец к крюку… Слезли со стремянки.

– Давай, Алка.

Алка-Несмеяна вяло поднялась… зевнула и полезла на стремянку. Влезла…

– Скажи последнее слово, – попросил кто-то.

– Ой, только не надо! – запротестовали все остальные.

– Не надо, Алка, не говори.

– Этого только не хватает!

– Умоляю, Алка!.. Не надо слов. Лучше спой.

– Ни петь, ни говорить я не собираюсь, – сказала Алка.

– Умница! Давай.

Алка надела на шею петлю… Постояла, – Стремянку потом ногой толкни.

Но Алка вдруг села на стремянку и опять взвыла…

– Тоже скучно-о!.. – не то пропела она, не то заплакала. – Не смешно-о!

С ней согласились.

– Действительно…

– Ничего нового: было-перебыло.

– К тому же патология.

– Натурализм.

И тут-то вошли Мудрец с Иваном.

– Вот, изволь, – бодренько заговорил старичок, хихикая и потирая руки, – дуреют от скуки. Ну-с, молодые люди!.. Разумеется, все средства испробованы, а как избавиться от скуки – такого средства нет. Так ведь? А, Несмеянушка?

– Ты прошлый раз обещал что-нибудь придумать, – капризно сказала Несмеяна со стремянки.

– А я и придумал! – воскликнул старичок весело. – Я обещал, я и придумал. Вы, господа хорошие, в поисках так называемого веселья совсем забыли о народе. А ведь народ не скучал! Народ смеялся!.. Умел смеяться. Бывали в истории моменты, когда народ прогонял со своей земли целые полчища – и только смехом. Полчища окружали со всех сторон крепостные стены, а за стенами вдруг раздавался могучий смех… Враги терялись и отходили. Надо знать историю, милые люди… А то мы слишком уж остроумные, интеллектуальные… а родной истории не знаем. А, Несмеянушка?

– Что ты придумал? – спросила Несмеяна.

– Что я придумал? Я взял и обратился к народу! – не без пафоса сказал старичок. – К народу, к народу, голубушка. Что мы споем, Ваня?

– Да мне как-то неловко: они нагишом все… – сказал Иван. – Пусть хоть оденутся, что ли.

Молодые безразлично промолчали, а старичок похихикал снисходительно – показал, что он тоже не в восторге от этих средневековых представлений Ивана о стыдливости.

– Ваня, это… Ну, скажем так: не нашего ума дело. Наше дело – петь и плясать. Верно? Балалайку!

Принесли балалайку.

Иван взял ее. Потренькал, потинькал – подстроил… Вышел за дверь… И вдруг влетел в комнату – чуть не со свистом и с гиканьем – с частушкой:

 
Эх, милка моя,
Шевелилка моя,
Сама ходит шевелит.
 

– О-о!.. – застонали молодые и Несмеяна. – Не надо! Ну пожалуйста…

– Не надо, Ваня.

– Так, – сказал старичок. – На языке офеней это называется – не прохонжё. Двинем резерв. Перепляс! Ваня, пли!

– Пошел к чертовой матери! – рассердился Иван. – Что я тебе, Петрушка? Ты же видишь, им не смешно! И мне тоже не смешно.

– А справка? – зловеще спросил старичок. – А? Справка-то… Ее ведь надо заработать.

– Ну вот, сразу в кусты. Как же так, батя?

– А как же! Мы же договорились.

– Но им же не смешно! Выло бы хоть смешно, ей-богу, но так-то… Ну стыдно же, ну…

– Не мучай человека, – сказала Несмеяна старичку.

– Давай справку, – стал нервничать Иван. – И так проваландались сколько. Я же не успею. Первые петухи-то когда ишо пропели!.. Вот-вот вторые грянут, а до третьих надо успеть. А мне ишо идти да идти.

Но старичок решил все же развеселить молодежь. И пустился он на очень и очень постыдный выверт – решил сделать Ивана посмешищем: так охота ему стало угодить своей «царевне», так невтерпеж сделалось старому греховоднику.

К тому же и досада его взяла, что никак не может рассмешить этих скучающих баранов.

– Справку? – спросил он с дурашливым недоумением. – Какую справку?

– Здрассте! – воскликнул Иван. – Я же говорил…

– Я забыл, повтори.

– Что я умный.

– А! – «вспомнил» старичок, все стараясь вовлечь в нехорошую игру молодежь тоже. – Тебе нужна справка, что ты умный. Я вспомнил. Но как же я могу дать такую справку? А?

– У тебя же есть печать…

– Да печать-то есть… Но я же не знаю: умный ты или нет. Я, допустим, дам тебе справку, что ты умный, а ты – дурак дураком. Что это будет? Это будет подлог. Я не могу пойти на это. Ответь мне прежде на три вопроса. Ответишь – дам тебе справку, не ответишь – не обессудь.