Текст книги "Фантастика 1979"

Автор книги: Василий Шукшин

Соавторы: Александр Казанцев,Евгений Гуляковский,Ольга Ларионова,Владимир Савченко,Владимир Щербаков,Михаил Грешнов,Андрей Дмитрук,Сергей Смирнов,Юрий Медведев,Александр Осипов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

МИХАИЛ ГРЕШНОВ
СНЫ НАД БАЙКАЛОМ

Варе и Константину Байкал открылся не сразу. «Ракета» мчала по водной глади к Шаманскому Камню, – о нем Варя и Константин услышали еще на пристани. Справа и слева шли берега водохранилища. Правый был горный. «Ракета» теснилась к нему, срезая вершины отраженных холмов, положенные на зеркало. Гигантское волшебное зеркало. Местами, не замутненное рябью, оно лежало чистым и синим. Местами лилось серебром – там, где ветер касался поверхности. Ближе к берегу было темным от скрытых под ним глубин.

И где-то – Шаманский Камень, Байкал. Проедем Камень, говорили на пристани, и сразу Байкал, – не пропустите.

Варя и Константин стояли у лобового окна, смотрели. Выйти на палубу невозможно. Колючий ветер пронизывал, путал волосы. За «Ракетой» вставала стена брызг, водяной пыли.

Мгновенно закоченевшие, Варя и Константин сошли в салон и прочно заняли место у смотрового окна. За ними толпились еще несколько человек, глядели через их плечи. Может быть, тоже хотели впервые увидеть Байкал, может, влюбленные в Ангару или – так же, как Варя и Константин, – друг в друга.

– В июне Байкал цветет, – сказал кто-то за спиной Вари.

– Камень! – тотчас сказал другой, и Варя и Константин увидели в нескольких метрах по борту черный, облизанный водой камень, который мгновенно ушел назад.

– Смотрите! – Пассажиры прильнули к окнам.

Но Варя и Константин смотрели вперед – в простор.

Они обосновались в местной гостинице. Бросили вещи и выбежали к Байкалу. Как подъехали к Листвяному, вышли на пристань, – промелькнуло минутой. Может, и в самом деле минута? «Ракета» не рыбачий баркас, посадка пассажиров, выход проходили стремительно, как бег. И то, что промелькнуло перед глазами Вари и Константина, огромное, синее, и что называли «Байкал», просто не уместилось в глазах, и теперь требовалось время, чтобы прийти в себя.

Но прийти в себя было не просто – пережить восхищение. Варя и Константин это поняли: Байкал надо впитывать постепенно, неторопливо, вместе с воздухом, ветром, с блеском и синевой. И наверное, молчаливо. Сейчас, выйдя на берег, они стояли у самой воды. Зеркало – Байкал тоже волшебное зеркало – светилось перед ними, трепетало биением частых волн, голубело, синело, где-то вдали переходило в лиловое, уходило в туман, скрывавший далекий берег, и от этого было бескрайнем. Казалось, можно ступить на него, идти, и никуда не придешь – растворишься в дали, в свете.

– Костя! – Варя сжимала мужчине локоть.

Константин смотрел, может, не слышал.

Завороженные, они пошли по берегу.

Не замечали лодок, причала – глаза их глядели дальше.

Не слышали говора идущих навстречу людей – какое им дело?

Поднялись по берегу и здесь – позади лес, впереди простор – сели среди камней.

День был ослепительно яркий, словно нарочно родившийся, чтобы посветить Варе и Константину солнцем, синевой, ярким набором красок: желтые скалы, зеленый лес, серебряные гребешки волн, белые космы тумана, скрывавшие дальний берег. И еще прибавить к этому блеск. И прибавить воздух, до невидимости прозрачный. И запах сосен, воды, цветов.

– Костя, – сказала второй раз Варя.

– Да, – отозвался мужчина, – Тебе не хочется петь?

– Нет, – ответил Костя.

– А мне хочется.

Мужчина подумал, ответил: – Пой.

– Ты ничего не слышишь? – спросила Варя.

– Нет. А ты слышишь?

– С тех пор, как мы проехали Камень…

Мужчина ждал, пока кончится фраза.

– Я слышу музыку, – сказала Варя.

Константин засмеялся, привлек Варю к себе.

Варя имела редкую профессию – нейрохимик. Новая наука делала первые шаги в области интенсификации работы мозга, воображения. Варя сама обладала фантазией, пылким воображением. Считала – эти качества свойственны всем людям, искала пути к их пробуждению, к художественному обогащению человека.

– Костя, – говорила она, когда первый восторг прошел, когда они привыкли к Байкалу, влюбились в него, стали его частью и не мыслили без него жить. – Хочется необычайных вопросов, необычайных ответов. Все здесь необыкновенное, Костя. Даже травинка, крапива – она совсем не такая, как у нас под Орлом.

Они приехали из центра России – страны тихих утр, спокойных вечеров и неярких красок.

– Даже камень, – продолжала Варя, держа в руке бурый с желтизной камень, – что в нем – скажи? Я слышала, что здесь, в Лимнологическом институте, позвонок плезиозавра. Может, в этом камне его тело, мозг? Ну ладно, плезиозавр – это очень давно. Есть более близкие события, люди. Они проходили здесь, жили, мечтали и ушли навсегда. Неужели так просто: прийти – уйти? Не верю, что после людей ничего не остается. От плезиозавра и то позвонок… А я хочу, Костя… хочу видеть перед собой что-то или кого-то сейчас. Хочу слышать голоса, речь. Это не смешно, нет?

– Говори, – сказал Костя.

– Хочу, – продолжала Варя, – закрыть глаза и представить ярко кого-то из этих людей. Помечтаем. Но помечтаем необычно, здесь все необычно.

– Интересно… – заметил Костя.

– Не смейся. Я ведь работаю над этим. Я хочу, чтобы ты помог мне.

– Чем смогу…

– Сможешь! Сможешь! Я слышу музыку. Но это потом, Костя. Я хочу видеть. Давай видеть!

– Ты мне внушаешь?

– Думай что хочешь, но помоги мне.

– Как?

– Настройся на мою волну. На мое видение.

Костя невольно закрыл глаза, сосредоточился.

– Я вижу берег, берег, – между тем говорила Варя. – Дорогу… Ты видишь, Костя?

Константин не открывал глаз, углубился в себя, в подсознание.

– Дорогу, – повторяла Варя. – Берег…

Костя увидел дорогу, берег. Дорога была ухабистая, проселочная. Берег Байкала. Варя говорила что-то еще, но Костя не слушал. Не открывая глаз, заинтересовался дорогой.

И тем, что на дороге происходило.

Медленно – лошади плохо тянули, отмахиваясь от оводов, – по дороге двигался тарантас. Возница, в зипуне, в стоптанных сапогах, дремал, еле удерживая в руках кнутовище. Ременный кнут соскользнул, тянулся по земле рядом с колесом. Сбоку от возчика, поставив ноги на жестяную ступеньку, сидел человек с бледным лицом, в пенсне, с небольшой аккуратной бородкой. «Чехов!» – узнал Константин.

Тарантас проезжал медленно и, кажется, рядом, Константин успел хорошо рассмотреть лицо Антона Павловича, задумчивое, усталое, печальный взгляд, скользнувший по Байкалу, по берегу и, кажется, по нему, Константину, – на миг они встретились глазами, зрачки в зрачки. Это было так реально, близко, как будто Костя заглянул в лицо писателю, наклонившись к нему. У Константина мелькнула мысль – что-то сказать Антону Павловичу, поздороваться. Усталые глаза все смотрели, ждали чего-то, от этого взгляда Константину стало невыносимо, он попытался отвести глаза и услышал, будто издалека, голос Вари:

– Уйдем, Костя…

Наверно, они ушли, может быть, отвернулись, потому что тарантас, возница и Чехов исчезли, а картина переменилась.

Теперь был другой берег, дикий, лесистый, ели подступали к воде. Байкал неспокоен, набегала волна, ветер срывал, раздувал пену. Здесь же, между камней, шарахалась на волне большая пузатая бочка. Человек, вошедший в воду, укреплял жердь, воткнув ее толстым концом внутрь бочки.

Вода подмывала его до пояса, бочка прыгала, словно пыталась вырваться из рук человека, но тот мочалом, просовывая концы под обруч, обвязывал жердь и крепил узлы. Тут же, закончив крепление жерди, придерживая концы мочала рукой, он стал наклоняться в воде и, когда волна отходила, хватал со дна у себя под ногами камни, бросал в бочку.

Константин, казалось, стоял тут же, на берегу, видел покрасневшие от холода, исцарапанные руки, хватавшие камни, бородатое ожесточенное лицо человека, котомку, болтавшуюся у него за спиной. Но вот камни набросаны, бочку стало меньше болтать, человек, навалившись на край, перебросил в бочку ногу, другую, повернулся на животе, оказался внутри. Бочка погрузилась наполовину, зато обрела устойчивость.

Человек скинул с плеч котомку, армяк и, зацепив его одной полой за верхний край жерди, другую полу тем же мочалом привязал к обручу. Ветер надул армяк пузырем, и бочка тронулась от камней. Мужчина удовлетворенно взглянул на берег, Константину показалось – ему в лицо, – и, подув на озябшие руки, на миг скрылся в бочке. Появился снова, опустил треух, поглядел на воду, на далекий, чуть видневшийся противоположный берег, перекрестился.

Бочка отошла от камней. Тут же ее подхватило волной, выкинуло на гребень, армяк затрепетал на ветру, готовый сорваться с жерди. Мужчина вцепился в него, скорлупка вырвалась на простор и, успокоившись, поплыла.

– Доедет, – сказал Константин.

– Доедет, – отозвалась рядом Варя, и все исчезло.

Они сидели на скале в свете дня. Шумели позади сосны, Байкал горел синим, солнце пылало.

– Что это? – спросил Константин, встряхивая головой. – Гипноз?

Варя ответила: – Мы там были.

Некоторое время они молчали. Константин, все еще не пришедший в себя от виденного, искоса поглядывал на подругу. Варя была спокойна.

– Можешь ты, наконец, объяснить? – спросил Константин.

– До конца не могу, – призналась Варя.

– Так что лее это?

– Просто мы были там.

– В прошлом?

– В прошлом.

– Темнишь или выдумываешь?…

– Нет, Костя. – Варя обернулась к нему. – Ты ведь знаешь о моей специальности – нейрохимик: работа с мозгом, воздействие на подсознание человека. Тут я в своей тарелке. А вот со временем…

Костя был инженером Орловского приборостроительного завода, знал механику, электронику. О времени имел не совсем строгое научное представление – кто из нас имеет о нем совсем полное понятие?… Ему оставалось слушать подругу.

– Передвигаться во времени физически, – продолжала Варя, – сегодня мы не умеем. Может, когда-то в будущем… Но то, что было в природе, что будет, – несомненная реальность. А если реальность, то ею овладеть можно, и человек овладеет. Может быть, не возьмет в руки, не рассмотрит под микроскопом, но увидеть прошлое, будущее возможно.

– Скажи, – обратилась она через секунду, – чувствовал ли Ты в первой картине зной, слышал ли звон тарантаса?

– Нет, – сказал Константин.

– И во второй мы не чувствовали холода, ветра. Физически мы там не были, сидели здесь, на берегу. И все-таки мы там были. Было наше сознание. Это значит, что при определенных условиях: желание, душевный настрой или еще что-то – неоткрытые возможности мозга – мы можем свое видение оторвать от себя, пустить в путешествие.

– Во времени?

– Да.

Константин помолчал.

– Это не выдумка, – заговорила Варя. – Все происходит на определенном этапе развития науки, техники. Теория относительности, теория атомного ядра – все пришло в свои сроки. Теперь вот первые шаги в завоевании времени.

– Интересен механизм… – заметил Костя.

– Механизм пока что необъясним. Может быть, сгусток мысли, может, субстанцируется желание, воля. Но часть нашего сознания может передвигаться во времени. Вспомним об оракулах, о ясновидении – ведь это с древнейших веков!.. И кто знает, может, из будущего наблюдают за нами, изучают поступки и в истории для них нет никаких загадок.

Костя поежился.

– Мы пока что глухи в тех эпизодах, которые нам открылись. Но, возможно, научимся читать, разгадывать мысли – мысль тоже материальна, – научимся слышать звуки и тогда узнаем, о чем думал Чехов в то мгновенье, когда встретился с нами взглядом, услышим стук тарантаса и шорох ветра…

– Почему мы увидели именно эти картины, Варя?

– Их сохранил Байкал. Ничто не пропадает в мире бесследно. Может, прошедшее впитано глубиной вод, скалами, может, оно существует в потоке времени. Представь нескончаемый поток, – глаза Вари блестели от возбуждения, – себя в потоке. Позади – прошлое, впереди – будущее. При каких-то условиях можно передвигаться по этой реке – вырваться вперед, повернуть назад. Так же, как по лучу звезды. Луч материален. Когда-нибудь научимся передвигаться по нему, как по рельсу. Грубо? Но в принципе возможно – не отрицаешь? Так и время материально. Больше, Костя: выдвигается взгляд на время как на поток энергии. Именно это – река энергии – движет в природе все, от развития клетки до света звезд. Звезды живут, пылают и греют за счет этой энергии. Это уже не поток энергии – океан! Нельзя еще построить парусник, чтобы двигаться по океану. Но ведь нельзя взять в руки и атом. Мысль, воля – вот что будет кораблем для людей. Мы с тобой только что приоткрыли краешек…

– Все это понять нелегко, – задумчиво сказал Костя. – И принять.

Варя кивнула головой, соглашаясь.

– Можно увидеть другое? – спросил Костя, возвращаясь к своему первому вопросу.

– В другом месте – другое.

Костя секунду помедлил: – Жаль, что мы не можем слышать…

– Первое кино, – ответила Варя, – тоже было немым…

– Да, – согласился Костя, – немым. Но потом его озвучили!

– Озвучили, Костя. Ты меня понял.

Варя поднялась на ноги. Пошли над Байкалом. Тропка, выбитая множеством ног, поднималась на пригорки, спускалась. Сколько людей проходило здесь! Сколько на берегах Байкала жило! Мечтало, трудилось, делало открытия! А сам Байкал не открытие?

– Костя! – Варя сворачивает с тропы, по крутизне они спускаются на берег. Зачерпывают ледяную воду, прозрачную до полной невидимости, плещут в лица. – Хорошо, Костя! Были в Лимнологическом институте. Узнали, что Байкал – слово до сих пор не разгаданное: богатый рыбой, полный огня… Узнали, что Шаманский Камень действительно шаманский: когда-то шаманы устраивали там колдовские пляски. Камень был больше. Сейчас, когда уровень зеркала поднят плотиной водохранилища, камень ушел под воду, видна только его вершина. Красивое слово Ангара означает – пасть, прорва… Видели позвонок плезиозавра – окаменелый, желтый от времени, обломанный по краям. Беседовали с научным сотрудником института, и все хотелось спросить: что самое необычайное на Байкале? Спросили, и сотрудник ответил: – В июне Байкал цветет…

Признались, что слышали эту фразу. Сотрудник сказал: – Поднимайтесь на скалы выше утром и вечером.

И теперь Варя и Константин вставали до зорьки и, взявшись за руки, бежали на скалы.

Увидели то, что надо было увидеть.

Озеро светлело вместе с зарей. Голубые крылья опускались на воду, лиловые, синие, стелились на поверхности, совмещались, дышали и трепетали. Солнце добавляло им розового, красного, пригоршни золота, небо купалось в озере. Отражение облаков и гор – тоже. Вместе с солнцем Байкал вспыхивал изнутри зеленью вод, фиолетовой глубиной. Опять все это совмещалось, дышало. Белизна тумана бродила над озером там и здесь, солнце прогоняло туман, и все краски, оттенки красок приобретали первозданные цвета, теплоту.

– Вот откуда музыка, Костя, слышишь?

Костя слышал плеск волн у берега, шорох леса.

– Не то! – говорила Варя. – Хочешь, я тебя научу слушать?

Конечно, Косте хотелось слушать.

– Оранжевая полоса, смотри, – говорила Варя, – это звук виолончели. Красная – рокот фагота. Всплески солнца на поверхности – звуки фанфар. Голубые полосы – флейты. Слышишь теперь?

Байкал не только цвел, он звучал. Это была волшебная цветомузыка. Костя слышал огненный звук трубы, желтые напевы валторны. Он сжимал руку Вари, а Варя слушала и смеялась.

– Помечтаем? – говорила она.

Садились на скале, закрывали глаза.

– Город… – говорила Варя.

Они видели город – белый прекрасный город, с просторными площадями, улицами.

– Северобайкальск!..

Город еще только строился – конечный пункт Байкало-Амурской железной дороги, а они, Варя и Константин, видели его построенным – светлым, прекрасным.

– Будущее? – спрашивал Костя шепотом.

– Будущее, – отвечала шепотом Варя. – Завтрашнее.

Ездили в Большие Коты, смотрели гидробиологическую станцию, заповедник местной байкальской флоры. «Не срывайте цветы!» – просило объявление на щите. Варя и Константин смеялись трогательной наивной просьбе и уходили в лес, и там мечтали и целовались.

– Ты мое открытие, – говорил Константин. В последние дни перед отъездом он засиживался над чертежами. – Ты мне дала порыв.

Варя склонялась над его плечом, заглядывала в чертеж.

Костя чувствовал ее теплоту.

– Мысль материальна, – продолжал Константин. – Пусть она облако электронов, плазма. Ее можно ощутить и поймать. Это, – показал на чертеж, – контур, усилитель. Как ловят волну на радиоприемнике, так мы обнаружим – в прошлом или в будущем, все равно – и расшифруем мысль.

Костя смотрел Варе в глаза. В них была глубина.

И еще – ожидание. Косте было трудно браться за новую тему, замысел, который он хотел воплотить. Поймет ли Варя?

Варя спросила: – Оживить мысль? – Она умела находить точные слова.

– Оживить, – подтвердил Костя.

Глубина в глазах Вари становилась ближе, светлее. В то же время в глазах можно было прочесть: «Я же не связана с техникой, Костя, милый…»

– Я тебе помогу, – сказал Константин. – Ты открыла новый мир, осваивать его будем вместе.

Варя согласно кивнула.

– Контур, – вернулся к чертежу Константин. – Антенна, приемник… Можно сделать в виде шлема или короны.

– Согласна, – сказала Варя.

– Прошлое, будущее оживет перед нами.

Варя соглашалась.

– Перед человечеством, – уточнил Константин.

Варя поглядела в окно. Байкал был как в день их приезда: голубое, лиловое уходило в туман, скрывавший далекий берег. Казалось, можно ступить на зеркало, идти и раствориться в дали и в свете.

– Все новое кажется странным, даже опасным, – продолжал рассуждать Константин. – Расщепление атома, роботехника – все это ниспровергало что-то и в то же время двигало науку вперед.

– В разумных руках, – заметила Варя.

– Обязательно, – согласился с ней Костя. – В большинстве так это и есть. Телескоп Галилея ниспроверг церковь и инквизицию. Паровая машина открыла промышленную революцию, кибернетика – научно-техническую революцию. Теперь наступил черед мыслетехники и покорения времени. И все это, заметь, дисциплинирует человечество, делает его более умным.

Варя вздохнула, заговорила о другом:

– Иногда мне кажется, что Чехов, беглец в омулевой бочке, город за горизонтом – многое, что нам еще удалось увидеть, – сны. Разбуди меня, Костя.

– Сны тоже станут подвластны людям, – ответил Костя; обнял Варю за плечи. – Стали…

Варя спрятала лицо у него на груди, сказала: – Нам осталось на Байкале два дня. Помечтаем…

Уезжали они вечером, автобусом на Иркутск по недавно проложенному шоссе. Байкал, Ангара, Шаманский Камень оставались слева, уплывали назад. Солнце садилось, все было тихим, задумчивым.

– Грустно… – сказала Варя.

– Уезжать всегда грустно, – ответил Костя, – но мы вернемся. Мы обязательно вернемся! – повторил Константин.

Впереди ждала работа, и в этом им помогут – Варя и Константин не сомневались – цвета Байкала, музыка, их надежды и сны.

НИКОЛАЙ СОВЕТОВ
ДОРОЖНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Жаркая духота июльского полдня, крепко разбавленная едкой бензиновой гарью и запахом размягченного асфальта, нависла над городом. Забитые автомашинами улицы оглушали людей, хотя им и казалось, что они уже привыкли к этому повседневному шуму. В поисках родничков чистого воздуха прохожие сворачивали в боковые улицы, прижимались к стенам домов, чтобы увеличить расстояние между собой и потоком изрыгающих дым и копоть чудищ. Чудищ, выпущенных на волю самим же человеком, который оказался не в состоянии не только оградить себя от ежеминутной опасности их нападения, но даже отделить нужные машины от ненужных. Тех, которым здесь, в городе, нечего делать, которые при огромной мощи своих двигателей ничего не везут или везут жалкие килограммы грузов…

Лейтенант ГАИ Кириллов поставил свой желтый с полосками мотоцикл в тени тополя, прямо на тротуаре. Сев в коляску и положив на колени планшет с утренними протоколами, разомлевший от жары Кириллов почти равнодушно, без охотничьей сметки, присущей ему еще полтора-два часа назад, смотрел на рокочущий, ослабевший к полудню, но совсем не малый поток машин, заполнивший самую напряженную улицу его участка. Накопившаяся с шести утра усталость отнимала у Кириллова всякую охоту шевелиться. Автоматически он все же отмечал нарушения правил движения, которые происходили ежеминутно и не могли здесь не происходить. Вот новенькие «Жигули» неосторожно произвели обгон, но Кириллов пропустил их, не задержав, как сделал бы это утром… Вот грохочет, изрыгая клубы черного дыма, МАЗ.

Его, конечно, тоже надо было бы остановить, составить протокол и наказать за неисправность топливных насосов. Наказать заодно и механика, который выпустил утром машину, отравляющую воздух. Но лейтенант вновь остался безучастным… Какой-то торопыга на «Волге» у пешеходной дорожки дал сигнал и, спугнув нескольких прохожих, проехал мимо. И здесь можно было бы составить протокол…

Впрочем, таких нарушителей сотни.

«Ладно, – думал лейтенант. – Протоколы по качеству смеси полезны. Их прочитают в автохозяйствах и, может быть, внимательнее будут относиться к выхлопам машин. А вот десяток других…»

Кириллов досадливо отмахнулся от тополиного пуха, словно отбрасывая возникшую в который раз досадливую мысль о том, что в его руках совершенно негибкий инструмент наказаний. Было бы куда короче и полезней для дела при мелком нарушении просто взять штраф. Каким-нибудь очень простым способом, например протянув нарушителю бумажку-извещение с указанием суммы. А на корешке этой бумажки у Кириллова останется записанный им номер машины нарушителя. И пусть водитель попробует не заплатить в срок – сумму можно автоматически удваивать и утраивать.

Кириллов поморщился, вспомнив взгляды шоферов, когда он составлял протоколы или пробивал их талоны своим маленьким дыроколом – «жалом», как называют его водители.

«Ну, лейтенант, будь человеком! Возьми ты штраф, – прямо-таки услышал Кириллов молящий голос одного из утренних нарушителей, не показавшего сигнал поворота. – Не хочу я из-за этой мелочи сидеть у вас в ГАИ воскресенье и слушать лекции о правилах движения. Знаю я их наизусть…» Кириллов увидел как бы со стороны свое лицо, окаменевшее лицо человека, олицетворяющего закон и не могущего отступить ни на шаг, хотя сама мера наказания ему и не нравилась. Да и не законом она предписана, а лишь инструкцией, которую надо бы пересмотреть. Ведь этот нарушитель, не показавший поворот, зарабатывает не менее шести-семи рублей в день. Стало быть, выписывая протокол и «приговаривая» шофера к потере дня отдыха, он, лейтенант Кириллов, штрафует беднягу не на полтинник, не на рубль. Не отдохнув в воскресенье, этот человек и работать в понедельник будет хуже, так что он, Кириллов, наносит прямой вред государству, хотя и действует по инструкции.

Снова расслабившись, Кириллов опять смахнул щекочущую пушинку и размеренно подумал о том, что надо бы встать и напиться воды, благо недалеко был автомат с газировкой, как вдруг его мысли прервала замеченная краем глаза ненормальность движения на улице. В ту же секунду это ощущение ненормальности подтвердилось человеческим криком, высокой нотой взлетевшим над шумом улицы и внезапно смолкшим, как бы прерванным грохотом удара и звоном бьющихся стекол. Кириллов увидел, как метрах в семидесяти от него груженный щебенкой самосвал выкатил на среднюю линию, прижал к противоположному бордюру две испуганно шарахнувшиеся легковушки, повернул почти перпендикулярно движению, рассыпая щебенку, пересек тротуар и врезался в стену бетонного здания. А впереди, резко, но бесшумно затормозив, остановился плывший навстречу кораблем среди мелких суденышек, сверкавший блеском огромных стекол междугородный автобус.

Кириллов нажал кнопку на радиопередатчике, смонтированном в коляске, крикнул, не дожидаясь ответа дежурного:

– Я – двадцать третий! Двадцать третий. Авария. Опергруппу и «скорую». Быстрее «скорую». – И, кинув трубку, бросился к самосвалу, на бегу размахивая палочкой, чтобы остановить и без того застопорившееся движение.

На то, что было под передком машины, Кириллов предпочел не смотреть. Сообразив, что самосвал надо оттаскивать от стены буксиром и что это можно будет сделать и минутой позже, ибо погибшей женщине жизни уже не вернуть, он бросился к кабине, где могли быть живые.

Кабина самосвала, смятая надвинувшимся на нее груженым кузовом и присыпанная выброшенной щебенкой, открылась с трудом. Водитель лежал, навалившись на руль, и Кириллов содрогнулся, увидев что кусок сломанной баранки руля впился ему в грудь.

Вторым в кабине был молодой парень. Казалось странным, что руки его сжимают рулевое колесо. Создавалось впечатление, что перед ударом оба они – и водитель и пассажир – вцепились в руль, стремясь вырвать его друг у друга.

«Не в этом ли причина аварии?» – автоматически подумал Кириллов, взявшись за парня, пострадавшего, по-видимому, значительно меньше.

Все дальнейшее шло по четко отлаженной схеме. Члены опергруппы, приехавшей по вызову Кириллова, начали расчищать дорогу и ликвидировать пробку машин, рулеткой производить замеры, составлять карту происшествия. Прибывшая следом машина «скорой помощи» забрала пострадавших. А Кириллов занялся опросом водителей и пассажиров автобуса, остановившегося неподалеку от места аварии, и легковых машин, прижатых самосвалом к дорожному бордюру.

Все очевидцы показывали одно: ничто не мешало самосвалу ехать прямо, не было никакой видимой причины сворачивать на скорости к середине дороги, затем к тротуару и врезаться после этого в стену. Водителю одной из легковых машин показалось, что через ветровое стекло самосвала он видел какое-то движение – как будто бы пассажир вырывал руль у шофера. Но точно утверждать он этого не мог, так как смотрел на них лишь одно мгновение, к тому же из неудобной позиции – снизу вверх.

Водитель автобуса сидел на том же уровне, что и люди в кабине самосвала. Но расстояние между ними было большое, и у водителя создалось лишь впечатление, что фигуры в кабине располагались необычно близко друг к другу. Однако никакой борьбы он не заметил. Пассажиры автобуса видели лишь странный поворот самосвала и в подробностях описывали удар о стену, звон стекла, положение самосвала после аварии.

Но вот один из очевидцев-прохожих, сам подошедший к Кириллову, прямо заявил, что видел борьбу пассажира и шофера и слышал крик последнего. Что-то вроде: «А-а-а!» или «Га-а-ад!» Это уже прямо указывало на причину аварии – непрошеное вмешательство пассажира.

Но зачем он это сделал? Что побудило его к этому?

Мысль об этом не давала Кириллову покоя весь день. Вечером он позвонил в больницу.

– Шофер умер, – сообщила ему дежурная из регистратуры. – Поговорить со вторым, его фамилия Иванов, зовут Виктором Васильевичем, вы сможете завтра.

– Две смерти! – покачал головой Кириллов.

На следующий день Кириллов был в больнице. Накинув на плечи чистый халат, у которого были оторваны все до единой пуговицы, а на рукавах болтались завязки, воспользоваться которыми без специальной тренировки не было никакой возможности, лейтенант прошел в общую палату, где лежал Иванов. С подушки указанной ему кровати глянули воспаленные то ли от бессонницы, то ли от болезни глаза молодого человека лет двадцати.

– Как вы оказались в машине? – представившись и предложив больному не беспокоиться и не подниматься, задал Кириллов первый вопрос.

– Попросил подвезти, – коротко ответил больной, и по тону лейтенант понял, что Иванов не будет разговорчивым собеседником.

– Как случилась авария и что ей предшествовало?

Небольшая пауза, последовавшая за этим, показалась Кириллову вызванной не столько тем, что Иванов не знал, что ответить, сколько плохо скрываемым стремлением скорее закончить этот разговор. Однако Иванов ответил, и ответ его был неожиданным для Кириллова.

– Я понял, что шофер умирает, – услышал Кириллов. – Он умирал на ходу. У него что-то случилось с головой, и потому я схватил руль, чтобы попытаться избежать столкновения с автобусом.

Больной говорил тихо, но уверенно. В голове Кириллова пронеслась мысль о том, что Иванову кто-то сообщил о смерти шофера. Понимая, что его борьбу с шофером могли видеть, он и решил сказать, что шофер умер до аварии.

«Наивный парень, – подумал про себя Кириллов. – Ведь медики точно определят причину смерти шофера…» Однако докучать недоверием еще не окрепшему человеку, лежащему перед ним, Кириллову не хотелось.

– С ваших слов, Виктор Васильевич, – сказал он, как бы соглашаясь, – я записал: вы увидели, что шоферу стало плохо, и пытались перехватить руль.

– Он умирал, но это все равно.

– И после этого произошла авария?

– Да.

– И последний вопрос. Когда и кто вам сказал, что шофер умер?

– Никто мне не говорил. Я и тогда уже знал, что шофер умрет. Потому и схватил руль.

Последние слова Иванов произнес с нарастающим напряжением и даже приподнялся в постели. Кириллов тоже поднялся и, не желая более утруждать больного, успокаивающе сказал:

– Спасибо, Виктор Васильевич. На сегодня кончим. Поправляйтесь. И тогда мы уточним подробности.

Лейтенант кивком попрощался с больным, который снова откинулся на подушку и устало отвернулся.

Выйдя из палаты, Кириллов прошел к дежурному врачу и спросил его о причине смерти шофера, доставленного в больницу вместе с Ивановым.

Дежурный врач, перебрав папки, нашел заключение, прочитал его про себя. Потом, уже имея опыт общения с милицией, сказал, обращаясь к Кириллову:

– Запишите. Смерть больного, доставленного в больницу десятого июля сего года в результате дорожного происшествия… наступила вследствие обширного кровоизлияния в мозг. Рана подреберья, явившаяся результатом вдавливания сломанного руля, причиной смерти послужить не могла.

Кириллов быстро записывал, но скрыть своего удивления не сумел, и дежурный, который привык к равнодушию должностных лиц при самых трагических известиях, заинтересованно спросил:

– Вас что-нибудь удивляет в этом диагнозе?

– Скажите, – вместо ответа спросил Кириллов, – мог кто-нибудь сообщить Иванову о том, что шофер, с которым его доставили в больницу в одной карете, умер?

– У нас в больнице никто! – уверенно ответил врач.

– Он мог услышать это в санитарной машине?

– Мог, конечно… Но… – Врач переложил несколько папок, открыл одну из них, вчитался. – Судя по истории болезни, Иванов был доставлен в больницу в бессознательном состоянии.

– Без сознания его положили и в санитарную машину. Это я помню точно, – сказал Кириллов. – Но ведь он мог ненадолго очнуться в машине и услышать слова сопровождающих медиков о смерти соседа…

Дежурный врач пожал плечами. А Кириллов, опровергая это им же самим высказанное мнение, продолжил:

– Однако бригада санитарной машины вряд ли могла с ходу установить причину этой смерти. И тем не менее Иванов сказал мне, что шофер умирает на ходу, как он выразился. То есть до аварии. И указал причину – что-то с головой.

Собеседник Кириллова посмотрел на него, как тому показалось, снисходительно и, снова взяв папку с историей болезни умершего шофера, пояснил: