Текст книги "Кисельные берега (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10
Такие вот меамуры

Призраки, хоть и инопланетные, худо-бедно понимали правила и каноны, посему активные действия предпринимали исключительно по ночам, а днём отсыпались. Подойдя к дому, я заметил новые следы потусторонней активности: дом был обмотан туалетной бумагой. Рулоны разворачивались с крыши, падали на землю и тянулись до забора. Выглядело так, будто меня подвергли остракизму местные жители, но в этом мире подобные флешмобы были не в ходу, так что оставалось грешить на призраков.

Я в немом восхищении с ноткой ужаса постоял перед местом, которое совсем недавно было моим домом.

– Господин Соровский, Александр Николаевич? – послышалось сзади.

– Да, я.

– Вам письмо. Не соблаговолите ли зайти как-нибудь на почту и сообщить новый адрес? Я как увидел, что до вас корреспонденция, так и озадачился. О несчастье с домом-то весь город знает, и что вы ныне не проживаете…

Почтальон, какой-то квадратный, как из разного размера коробок составленный дяденька лет сорока, протягивал мне конверт. Я забрал его, взглянул на левый верхний угол. А, Михей, Владивосток.

Мы с гомункулом продолжали вести переписку умеренной активности. Бывший мертвец, казалось, чем дальше, тем больше восхищался жизнью. Его радовал процветающий Владивосток, он с ума сходил по кораблям, даже купил себе лодку и частенько выбирался на ней в море с женой и детьми. В последнее время полюбил собирать грибы.

Активно звал меня в гости в каждом письме, а я отвечал неопределённо. Как ни странно, авантюра с полноценным переездом казалась менее хлопотной, чем заезд в гости. Может быть, потому что «гощение» подразумевало возвращение, а я очень хорошо помнил, что это такое – путь на поезде во Владивосток. Я за свою жизнь перенёс этот кошмар дважды (второй раз – в обратном направлении). Удваивать этот опыт не было ни малейшего желания. Вот закончит Сицкий свои вокзалы нового типа для телепортирующихся через Ничто – тогда можно будет в гости наведываться. Хоть раз в месяц, если будет на то желание принимающей стороны. Впрочем, надо ещё посмотреть будет, как всё станет работать. Вдруг плохо.

– Спасибо, – кивнул я почтальону. – А насчёт адреса… Если вас не затруднит, черкните там самостоятельно, чтобы Фёдору Игнатьевичу всё приносили. Соровскому, знаете ведь?

– Как не знать! – обрадовался почтальон. – Извещу, запишем. Хорошего вам дня, господин Соровский.

Проводив его взглядом, я толкнул калитку и по шуршащей бумаге пошёл к дому. Вокруг двери бумагу оборвали. Дверь, после того как её выбила Диль, не запиралась и вообще висела косо – одна петля частично выдралась из косяка и почти не выполняла своих функций, а вторая, огорчившись от повышенной нагрузки, постепенно деформировалась. Всё как у людей…

Открылась дверь со скрежетом, от которого на душе сделалось тяжко, но я взял себя в руки. Вошёл в разорённую прихожую с валяющимися на полу шляпками, куртками, пальто и шубами – призраки разорили гардероб. Нет, я, конечно, не ксенофоб, но наш, родной французский полтергейст после всего этого уже вспоминается с нотками ностальгии. Тот так дико не лапсердачил. Правда мы ему толком раскрыться не дали…

Из гостиной доносились голоса:

– Вы, господин Акиньшин, меня, конечно, извините, да только говорите вы форменные глупости. И сами же это прекрасно сознаёте, если судить по бегающему взгляду.

– Как вы смеете! Я – аристократ! У меня не может бегать взгляд, он всегда прям и твёрд!

– Да-да, вот он прямо и твёрдо у вас и бегает.

– Мы с господином Соровским одного сословия, и я посему имею первостепенное право…

– Что же вы такое говорите, господин Акиньшин! Сословие какое-то, к чему это всё… Ох, не хотел я говорить, а всё ж таки скажу: вы в чужую частную собственность вторглись, не имея на то ни разрешения, ни основания. Тогда как я здесь живу. У меня и документ имеется, вот, полюбуйтесь, зачем я в комнату и ходил. Видите? «Проживает в доме нанимателя по адресу…» Так что находиться здесь я могу совершенно законно. И так же законно могу вас отсюда попросить. И даже полицию вызвать, сообщив им о вашем неподобающем поведении, господин Акиньшин.

Я, тихонько ступая по шубам, вошёл в гостиную. Оппоненты стояли друг против друга. К счастью, уже одетые. Только на волосах блестело досыхающее «молоко».

К доктору я уже попривык, а вот помолодевший Акиньшин удивил. Черты лица, конечно, узнавались, однако добрых двадцать килограммов лишнего веса улетучились. Я бы сказал, что передо мной некий внезапно объявившийся блудный сын господина Акиньшина.

– Ни о какой полиции не может быть и речи! – возмущался «блудный сын». – Что вы себе позволяете⁈ Я знаю Соровских не первый год! Эти люди никогда не стали бы возражать! Их доброта известна по всему миру, они единого раза не отказали в помощи страждущим! Но вы, якоже тать в нощи…

– Яко день Господень, господин Акиньшин, извольте договаривать. Мы хоть и не аристократического сословия, а тоже кой-что читали, да-с!

– Вы… – начал было я вмешиваться в ситуацию, но тут послышались шлёпающие шаги, и я вынужден был повернуть голову.

Со стороны чёрного хода на меня уверенно шла молодая женщина, будто бы вырвавшаяся со съёмок рекламы молочка для тела. Из одежды на ней было одно лишь полотенце, в которое она завернулась, причём, кривенько. Край задрался, обнажая чуть больше, чем мне следовало видеть. Собственно говоря, мне вовсе не следовало видеть эту женщину в полотенце. Зато я сразу понял, почему Акиньшин на ней в своё время женился. До сих пор это было загадкой – в женщине не было ничего привлекательного ни физически, ни духовно. Сейчас же она знатно преобразилась. Исчезли все дополнительные подбородки, расплывшиеся черты лица выразительно заострились, грудь при этом сохранила свои размеры.

– О Господи! – вскрикнула она, остановившись. – Что вы здесь делаете⁈

Я обернулся. Позади меня была только дверь. Значит, одно из двух. Либо госпожа Акиньшина, как спиритуалист, увидела что-то такое, чего не вижу я, либо вопрос, собственно, мне и адресуется.

– Живу…

– Вы… Знаете, Александр Николаевич, это уже с вашей стороны просто нижайший поступок! Мы от вас такого не ожидали.

– Я и сам обескуражен, не знаю, что такое на меня нашло. Обещаю бросить лет через пятьдесят-шестьдесят.

– Безобразие! Ипполит! Ипполит, мы уходим!

– Да, дорогая, – засуетился в гостиной господин Акиньшин.

Он схватил с кресла кучу какого-то тряпья, в котором я признал одежду его супруги, и подбежал к ней.

– Ох… Какая ты… Идём! Немедленно идём домой!

– Какой кошмар, какое бесстыдство, – повторяла Акиньшина, как заведённая, пока супруг вёл её к двери.

Проходя мимо меня, он скорчил странную рожу, которую я расшифровал так: «Не судите строго, Александр Николаевич, женщина в шоке, вот и несёт чушь. Что же до наших с вами дел – всё великолепнейшим образом в силе. Я готов подкрепить собою отряд спиритуалистов в борьбе с призраками. Сейчас вот только уведу домой, в спальню сию даму и уже через час, а лучше через два буду полностью в вашем распоряжении!»

Я кивнул. Закрыл дверь за соседями и вернулся в гостиную требовать от доктора объяснений. Собственно, я уже и злиться на него перестал…

Всё оказалось довольно просто. Доктор проснулся утром, подошёл к зеркалу порадовать себя своей молодостью и вздрогнул. Из зеркала на него смотрел практически прежний старый добрый доктор Снуль. Ну, может, поменьше морщин и седых волос.

Снуля эта метаморфоза взволновала. Он уже привык к мысли, что судьба дала ему второй шанс, и начал мысленно составлять список дел, которые хотелось исполнить, будучи молодым. И вдруг – всё, финита.

Доктор поддался мгновенному порыву и помчался к дому, наспех отовравшись Ульяну, что идёт за мемуарами. Здесь он разделся и через задний ход занырнул. Никуда не торопился, позволил себе поплавать всласть, надеясь, что, быть может, эффект от продолжительности станет долговечнее. Но тут открылась дверь, и в «молоко», один за другим, плюхнулись ещё двое.

Они заметили Снуля только минуту спустя – тот притих у дальнего края воронки и соображал, как быть. Дама подняла визг, сообразив, что её увидел в чём мать родила соседский слуга. Господин Акиньшин повёл себя более собранно. Он предложил доктору уйти в гостиную и обсудить разногласия. Снуль, уже наплававшийся, посчитал предложение разумным. Беседа у них затянулась, даме надоело плавать, и она явилась, чему я уже был свидетелем.

– Иными словами, – подытожил я, – вы хотите сказать, что даже когда – и если – мы изгоним из дома призраков, у меня на заднем дворе всё равно денно и нощно будут плескаться старики и старушки, преподнося моим детям непотребные зрелища без маркировки «восемнадцать плюс». И если я, дабы избежать этого, воздвигну забор, то обеспечу себе репутацию злодея, который отобрал у людей секрет вечной молодости.

– Я бы, Александр Николаевич, не хотел говорить, а всё ж таки скажу: сломают вам этот забор. Лучше не ставьте. Даже каменный сломают. Маги.

Доктор с каким-то крайне усталым видом опустился в кресло. То единственное кресло, которое не валялось вверх тормашками и не было разодрано в клочья буйством полтергейста. У него лишь подлокотник порвался, и из него торчала желтоватая набивка.

На колени доктор положил кипу бумаг. Документы, тетрадь с мемуарами. На последнюю упал его взгляд. Погладив ладонью обложку, доктор тихо сказал:

– Вы знаете, я ещё вчера предполагал прийти сюда, чтобы сжечь в камине сей труд. Зачем, казалось мне, цепляться за какие-то жалкие воспоминания, когда передо мною вновь открыта целая жизнь. Надо жить будущим, не прошлым. А утром, посмотрев в зеркало, я понял, что будущего нет. Осталось лишь прошлое… Молодость – что молодость! Поводок, которым держит нас жизнь. Сначала мы её не замечаем, а потом вспоминаем до гробовой доски. Как ту единственную женщину, которая была нашей судьбой, а мы уничтожили её чувство своим равнодушием…

– Дурак вы, доктор, – сказал я, в печали бродя по растерзанной гостиной. – И не лечитесь…

– Вам легко говорить, вы молоды. Жаль, не услышу, что вы скажете хотя бы лет через тридцать.

– Да то же и скажу. Чем скулить об упущенных возможностях, лучше пользоваться имеющимися. Потом и этих не будет – и вы опять будете скулить. Чего вам сейчас-то надо? Вот она, ваша молодость, на вас!

– На сутки!

– Примите душ, идите в какой-нибудь кабак и найдите там прекрасную даму, которая скрасит вам эти сутки. Не вы ли мне говорили, что баба – ключ ко всему? Вот и воспользуйтесь этим ключом. Даю вам отгул, мозги проветрить. Зачем мне нужен психиатр с депрессией – ума не приложу. И так весёлого мало.

Я пнул ножку стола, и она покатилась по полу.

– Как у вас всё просто…

– Ошибаетесь. У меня как раз всё очень сложно. Однако я в этих сложностях нахожу удовлетворение и не ною. Если же вам вдруг стало нечем заполнить жизнь, то на этой проблеме и сосредоточьтесь. Пробуйте одно, другое, пятое, десятое, пока на что-то душа не отзовётся. Не та жизнь плоха, которая скоротечна, а та, которая пуста и уныла для самого носителя. Всё, вон отсюда, не досаждайте мне.

Обескураженный доктор встал и пошёл… в душ. Ладно, забыли. Надеюсь, он потом действительно куда-нибудь свинтит.

– Диль!

– Да, хозяин?

– Найди коробки, а лучше деревянные ящики. Купи, или как там… В библиотеку их сразу, книжки выжившие соберём, раз пришли.

Провозились с Диль весь день. Доктор тактично не мешался – улетучился после душа. Мы же обходили дом, собирали и упаковывали важные или просто дорогие сердцу вещицы. Игрушки из детской, одежду, танькины украшения, постельное бельё…

Время от времени с заднего двора доносился плеск. Выглядывая в окно, я видел новых и новых соседей, увлечённо плюхающихся в инопланетном «молоке». Потом уже были не только соседи, а вовсе неизвестные личности. Лента с надписью от магической управы никого не смущала. Обещанные заклинания не работали. Всего вероятней их нейтрализовали ещё до Акиньшиных. Ну смешно же, право слово, от магов заклинаниями защищаться…

– Вечереет, хозяин, – намекнула Диль. – Прикажешь найти извозчика?

Я окинул взглядом пирамиду ящиков. Тут одним извозчиком не обойтись…

– А ты можешь всё это сама на дачу стаскать?

– Могу, конечно. А ты?

– А я не могу…

– Нет, хозяин, я имею в виду, как же ты тут, один?

– Диль, мне тридцать четыре года. Уж как-нибудь выкручусь. Приступай к транспортировке.

Диль приступила. Процесс этот был не слишком зрелищным: она бралась за ящик, исчезала вместе с ним. Минуту спустя появлялась и хватала следующий.

Убедившись, что всё идёт как будто бы правильно, я пошёл вниз по лестнице. И как раз тут в дверь позвонили.

Оказался Боря Муратов.

– На транспорте? – спросил я, заглянув ему за спину. – О! Вообще отлично. Мне бы как раз отсюда уехать на чём-нибудь. Вечереет, понимаете ли…

– Александр Николаевич, я всё прекрасно понимаю, но что вы тут делаете⁈

– Живу, Боря. Живу.

– Но ведь это же аномалия!

– А я, Боря, сколько себя помню – столько живу в аномалии.

– Но… Но…

– Вот давайте сядем в ваш экипаж, кучер скажет: «Но!» – и поедем, и помчимся, и отчаянно ворвёмся… Устал я, Боря. Целый день маковой росинки во рту не было. А ещё до дачи добираться.

Тут у Бори включилось конструктивное мышление, и он сказал:

– Так давайте заедем в ресторан, пообедаем!

– Невозможно отказаться, раз приглашаете.

Ресторанчик неподалёку от нашего квартала был мне хорошо известен, мы туда неоднократно ходили с Танькой и даже с детьми. Сказать по правде, ничего особенного, но и пожаловаться не на что. Кормят, не травят, цены умеренные, публика приличная. Иногда можно знакомых встретить, а иногда, что особенно приятно, можно и не встретить. Сегодня как раз выдался второй случай.

– Пустовато, – заметил Борис.

– Полагаю, вся округа занята купанием в моём бассейне и последующим удовлетворением потребностей омоложенных организмов, – вздохнул я, плюхнувшись за столик, покрытый белой накрахмаленной скатертью.

Официант немедленно приволок меню. Я отмахнулся, попросил жареной картошки с зелёным луком, бифштекс и салат из помидоров. Боря сидел с отвисшей челюстью, и официант решил, что тот пока не готов. Когда он убежал, Боря взял себя в руки.

– Александр Николаевич, вы что⁈

– Весь день голодный, – напомнил я. – Аж всхуднул. Надо немного утрамбоваться углеводами, как вы себе полагаете?

– Александр Николаевич, в аномалии купаются люди⁈

– Есть такое дело, – кивнул я. – Кто им запретит…

– Но… Но заклинание!

– И где оно, ваше заклинание?

Боря нахохлился от неудовольствия.

Как выяснилось, заклинание было таким себе. Куда слабее той «коптильни», что соорудил мне Антон Геральдович в своё время. По большому счёту оно лишь отправляло в управу сигнал, что кто-то вошёл на территорию.

Сигналы начали поступать с ночи. Никто на них не обращал внимания, так как дежурная смена посчитала, что сие лапсердачат полтергейсты. Может, так оно и было, ни у кого не хватало квалификации ни подтвердить, ни опровергнуть способность полтергейстов активизировать сигнализацию.

Утром они продолжились, но тогда новая смена решила, что это, должно быть, хозяева пришли за какими-то своими хозяйскими интересами. Собственно говоря, так сигнальное заклинание у них и мигало весь день, пока по чистой случайности под конец рабочего дня туда не заглянул Боря и не поинтересовался, за каким, собственно, ананасом сигнализацию установили, если уж скоро сутки как её спокойно игнорируем.

Дежурный маг не нашёлся с ответом. Однако он уже знал, что Боря выступил против старших, и использовал это в качестве контраргумента. Диалог быстро перешёл в плоскость «на себя посмотри!». Тут подскочил давешний Евгений Маркович. Он быстро во всём разобрался и наорал на Борю. Боря затруднился мне пересказать суть его претензий, однако сводилось всё к тому, что Боря – виноват, а значит, ему и расхлёбывать в личное время, ибо рабочие часы уже закончились. Вот он и приехал.

– Борь, давай по-простому, как в старые добрые времена: ну зачем тебе эта дурацкая служба? Там же сплошь какие-то нелюди…

– Опыт…

– Опыт, опыт… Вам настолько хочется по спиритуалистической части идти? В Москве?

– Ну… да. Это ведь Москва.

– Борь, посмотри мне в глаза.

Боря поднял взгляд.

– Что со Стефанией не так?

– Всё с ней прекрасно, почему вы спрашиваете⁈

– Да ты ж от неё бежишь, как от огня. Всю голову уже девушке сломал. Вон, сам же себе сейчас подстроил, что после службы ко мне послали. Ведь сам!

– Вовсе и не так, я ведь объяснял вам!

– Вы сегодня планировали встретиться?

Боря опустил взгляд.

– Мне можно рассказать, Борь. Я болтать не стану. Может, помогу чем.

Пару раз тяжко вздохнув, Боря сказал:

– Хорошо. Только, Александр Николаевич, правда – никому! Особенно – Стеше.

Глава 11
Старый знакомый

Боря Муратов вырос в неполной семье. Его воспитала мать. Отец же, как ни странно, не погиб и не сбежал, и даже не гордо ушёл. Нет, он просто и незамысловато свинтил в Китай вскоре после рождения Бориса. Сказал, что командировка, по работе, а там – кто уж его разберёт.

С детства Боря привык, что папы не существует. Он даже в разговорах почти не фигурировал. Деньги вроде как присылал, насчёт писем же Боря уверен не был. Зато когда пришла пора поступать в академию, отец внезапно нарисовался на пороге. Обнял жену, посмотрел задумчиво на Борю и велел ему немедленно побриться, потому как вместо усов растёт какая-то непотребщина.

В общем, началась совсем другая жизнь, все порядки в доме изменились. Имели место со стороны Бори бунты, сражения. Устраивала скандалы мать. Но отец, этакий властный пластилин и суровый мужчина, по большому счёту игнорировал все препятствия. Он даже никак не объяснил своего долгого отсутствия, просто вернулся – и всё. Просим любить и жаловать.

– И вот, – закончил уже слегка осипшим голосом Боря, – я все эти годы в академии мечтал как можно скорее зажить своей жизнью, полностью отделиться от этого человека, устроить всё не так, как устроил он… А когда речь вплотную зашла о женитьбе, я испугался. Не знаю, как сказать… А что если у меня это в крови? А что если я тоже – исчезну, уеду в какой-нибудь Китай? Глупо, понимаю… Но ведь его почти восемнадцать лет не было. Мы с вами взрослые люди, ну не мог он там хранить верность всё это время… Что же это, семья – до такой степени ничего не стоит? Всё это так хрупко… И потом, в моей жизни никогда не было отца, а когда он появился, я его возненавидел. Я же не знаю, как быть отцом, Александр Николаевич! Моя семья обречена… Мои дети будут меня ненавидеть!

– А что в этом плохого? – спросил я.

Боря вздрогнул и широко раскрыл на меня глаза.

– Простите?..

– Прощаю. Что плохого в том, что твои дети будут тебя ненавидеть?

Боря заморгал, обрабатывая информацию.

– Борь, дети должны получить от тебя билет в жизнь. Когда ты выпинываешь их из гнезда, они должны встать на крыло и полететь. Вот и всё, что требуется от родителей. А любовь и прочая идиллическая ерунда – ну, такое. Бог даст – будет, не даст – извините.

– Да что же вы такое говорите… Вас же ваши дети любят?

– Разумеется, я их балую.

– Так… Ну… А ведь…

– Татьяну тоже любят, потому что она о них печётся. Но пройдёт ещё лет десять-двенадцать, и опека им станет в тягость, а баловать себя они научатся сами. Встанет неосознанный вопрос: зачем нужна такая обуза как родители? И эволюция нам, увы, на этот вопрос не отвечает. Мы дали им всё, что требовалось. Мы не нужны.

Тут я, помолчав в сторону, добавил больше сам себе, чем собеседнику:

– Но это что касается их. Им не нужны. Это вовсе не означает, что с нами покончено. Мы-то ещё такого начудим, что туши свет, бросай гранату.

– Может быть, вы и правы, – буркнул Боря. – Но мой отец что сделал, чтобы я, как вы говорите, встал на крыло?

– Ничего не сделал, судя по рассказу. Кроме того, что вернулся в ваше с матушкой идиллическое гнёздышко и создал такие условия, что ты из этого гнёздышка сбежал, как из пожара.

– Вы хотите сказать, он это специально⁈

– Я не знаю, Боря. Я с ним даже не знаком. Специально или нет, а роль свою он выполнил. Вот ты сидишь напротив меня, в ресторане, собираешься оплатить наш счёт…

– Собираюсь?..

– Разумеется, ты же меня пригласил. Следовательно, неплохо зарабатываешь – и это спустя год после выпуска из академии! Планируешь жениться на красивой и умной девушке. И это я ещё молчу о тех удивительных приключениях, что мы пережили в академии! А ведь ты мог бы до сих пор жить с матушкой, как у Христа за пазухой, и даже не помышлять о том, чтобы начать прокладывать собственную дорогу в жизни. Что же до Китая… Тебе вовсе не обязательно туда уезжать. Никто не требует. А если потребует, ты всегда можешь вежливо послать куда подальше свою управу и пойти, например, преподавать спиритуализм в академии. Борь. Скажу тебе иными словами то, что сегодня уже говорил одному человеку: пока ты сокрушаешься по прошлому и скорбишь по будущему, настоящее проходит, и поводов для скорби лишь прибавляется. Хватит тратить время на какого-то престарелого никому не нужного преподавателя магии мельчайших частиц! Оставь деньги и беги к той, к которой тебя зовёт сердце… и другие органы.

– Вы правы! – Боря встал, с грохотом отодвинув стул от стола. – Вы всегда правы, Александр Николаевич!

И убежал, не оставив денег.

Правда, через минуту вернулся.

– Уже, право, поздно, и Стеша, наверное, спит…

– Ну так разбуди, – пожал я плечами. – Впереди каждого ждёт вечный сон! Отоспится, никуда не денется.

– И вы снова правы!

Боря вновь умчался, не оставив денег.

– Молодёжь, – вздохнул я. – Учишь их, учишь… А они не учатся. Вот если бы мои проблемы так просто решались…

В одиночестве я доел ужин, выпил чашку чаю и, расплатившись с официантом, отправился домой. Извозчика мне Диль нашла заблаговременно.

Наша дача находилась за городской чертой. Никаких излишеств, вроде огромных территорий. Обычная такая советская дача. С деревянным двухэтажным домиком, довольно компактным. Поскольку мы с Танькой не позиционировали себя огородниками, а нанимать садовода не имели желания, вся территория была попросту засеяна травой, которую временами скашивали для ясности.

Зато в любое место можно было поставить шезлонг, мангал, бросить матрас, повесить гамак и предаться отдыху на природе, наблюдая за тем, как покачиваются на ветру деревья.

Позапрошлым летом, правда, доктор устроил бунт. Тайком, под покровом ночи, он вскопал за домом небольшой участок и посадил картошку. Картошка выросла, к моему ужасу, но доктор был невероятно счастлив и расширяться вроде как не планировал, так что я закрыл глаза на это нарушение порядка. На мои нарушения сколько раз глаза закрывали высшие силы! Долг платежом красен. Особенно если долг этот – кармический.

Расплатившись с извозчиком, я отворил калитку, тихонечко прошёл в темноте по выложенной кирпичом дорожке (фонариков сюда мы не завезли, на дачу выбирались в том числе отдохнуть от цивилизации и постоянного света) и дёрнул ручку двери. Заперто… Пришлось стучать.

Открыла Татьяна в уютном красном халате, который носила ещё в девичестве и, надо полагать, умыкнула сейчас из дома Фёдора Игнатьевича.

– Саша, ты хотя бы пьяный?

– Увы, любовь моя, увы. В другой раз – обещаю.

– Ты уже шесть лет только и делаешь, что обещаешь. Заходи. На беспорядок прошу не обращать внимания, Диль растолкала ящики куда пришлось, завтра займёмся ими… Или не заниматься? Ты голодный?

– Ужинал, спасибо. Дети спят?

– Спят или делают вид, что спят.

Мы прошли в кухню, сели за стол. Да, здесь было по-простому: кухня и столовая в одном помещении, без изысков. Танька поначалу бухтела, потом привыкла. Мы сюда ведь без прислуги приезжали (доктор не в счёт), так что готовили преимущественно сами и в основном на улице, хотя печь в доме имелась.

– Завтра Дарина приедет, – сообщила супруга, трогая пальцем чайник. – И Натали. Надеюсь, ты не против?

– Когда я был против, – усмехнулся я. – Ну давай уже, согрей чайник, не успокоишься ведь.

Танька и вправду почему-то не могла просто сидеть в кухне. С её точки зрения здесь нужно было либо есть, либо готовить, либо и то, и другое. Для отдыха предназначены другие помещения. Не понять им, аристократам, вайба хрущёвок, где кухня – это, по сути, древнеримский форум, где происходят все самые важные разговоры и принимаются самые важные решения.

Супруга и вправду аж выдохнула с облегчением. Коснулась закопчённого бока чайника, и тот начал шипеть. Лёгкое изящное читерство – магия мельчайших частиц. Так куда быстрее, чем посреди летней ночи разжигать печку ради двух чашек чая. С самоваром мы морочиться тоже не стали, хотя оный имелся – шёл вместе с дачей и в хорошем качестве, насколько я мог судить. Переместили его на чердак и так оставили. Мало ли, вдруг война, а мы без самовара…

– Саша, что мы в конце концов будем решать? – поставила Танька вопрос ребром, как только разлила чай и села рядом со мной.

– Вот когда наступит конец концов – тогда и решим что-нибудь.

– Скоро начнётся учебный год. Нам на службу… Может быть, оставить детей здесь, под присмотром Диль, а самим снять квартиру в городе?

– Так себе решение, если честно. Проще было бы вовсе со службы уйти.

– Я не хочу бросать гимназию…

– Да понятное дело. Давай пока отложим решение. Там Боря чего-то сочиняет, спиритуалисты, все дела… Может, получится изгнать призраков. Дом, конечно, погромили знатно, но всё ремонтируется, ничего страшного. Подкузьмил, конечно, Зиновьев, ничего не скажешь.

– Ужасный человек. Неужели нельзя оставить людей в покое⁈ И что за дикая фантазия – отбить у нас детей!

– Выдвигаю гипотезу, что он от своей токсичной жизни просто сошёл с ума. Вот и дурит. Но надо отдать ему должное, что дурит он пока безопасно. Ничего страшного не сделал. За исключением последствий…

Я, хоть убейте, до сих пор не мог понять, каким образом в мою пользу сыграет то, что я фактически превратился в бомжа. Как знать, вдруг и в небесной канцелярии случаются накладки. Хотели самосвал добра отвалить, а в кузове – известно что оказалось. Претензии писать особо некуда.

– Ну, в общем, есть такие люди, которых хлебом не корми – дай другим неудобства создать, – закруглил я мысль.

И тут, подтверждая высказанный тезис, в дверь постучали.

Танька вздрогнула. Взгляд её метнулся к будильнику, который также продавался вместе с домом, и который, видимо, прежняя хозяйка использовала вместо кухонного таймера. Мы же просто регулярно заводили и узнавали по нему время.

Будильник показывал первый час ночи. Я подумал было попросить Диль разобраться, но мысль мне не понравилась. В столь романтический час она наверняка проводит время с Килькой. Появится передо мною в чём мать родила, неудобно получится.

– Кто это может быть? – пробормотала Танька.

– Посмотрим, – поднялся я. – Сиди тут.

Вышел в сени, толкнул дверь, не спрашивая, кто там. Все эти «кто там» – из другого мира. Аристократы никому не боятся взглянуть в глаза. Ну, разве что обычно за них двери открывает прислуга. Но это лишь потому, что аристократ не хочет утруждать себя лишними телодвижениями.

– Доброго вечера, Александр Николаевич.

– Доброй ночи, Невелим Диаконович. И прежде чем вы произнесёте следующую фразу, уведомляю: вы выбрали крайне неподходящее время, чтобы вторгнуться в мою жизнь. Как время суток – а сейчас глубокая ночь – так и период моей жизни. Лучшее, что вы можете сделать – это развернуться и уйти. Желательно даже не прощаясь. В противном случае я за себя не отвечаю. Может произойти убийство. Как магу мельчайших частиц мне не составит труда разобрать ваше тело на молекулы, затем при помощи стихийной магии распылить их по миру и избежать таким образом всяческой ответственности.

Невелим Диаконович Сицкий за прошедшие годы не изменился. Он происходил из той породы стариков, которые с годами, кажется, только матереют и с лёгкостью переживают молодых. После того как мы его спасли из бездны зоопсихоза, он тщательно следил за собой, ходил в безукоризненных чёрных костюмах, шляпы так и вовсе менял, говорят, каждую неделю.

Но невыносимым быть не перестал.

– Благодарю за приглашение, – ответил он, видимо, собственному воображению. – Но я ненадолго.

И вошёл, бесцеремонным образом оттеснив меня.

Я провёл его в кухню. Татьяна, встав, поприветствовала позднего гостя. Сицкий уселся за стол. Я взял с сушилки нож для разделки мяса и задумчиво посмотрел на гостя, который держал в руках шляпу.

– Между прочим, по правилам этикета вы должны были предложить мне повесить шляпу в сенях, – сказал Сицкий.

– Это потом, – сказала Танька, положив ладонь мне на руку. – Возьми вон тот, поменьше. Он очень острый.

– Этот?

– Да. Но у нас совершенно не подготовлено помещение…

– Действительно, – кивнул Сицкий. – Вы могли бы предложить мне чаю, но не делаете этого, демонстрируя отвратительное воспитание.

– Придётся до утра заниматься уборкой.

– Не обязательно начинать с горла, – возразил я. Все эти артерии… Как насчёт затылка? Говорят, затылок и височная кость в голове – самые уязвимые части. Можно и без ножа. А если ножом, так и вовсе хорошо. И крови будет совсем чуть-чуть. А кроме того, даже если нальётся, мы же мелкочастотники.

– Точно. Я и забыла. Тогда можно и горло. Насладимся угасающей в его глазах паникой и жаждой жизни.

Тут даже Сицкий понял, что вошёл этой ночью не в ту дверь, и вместо чаю его прочат в основные блюда. Не то чтобы мы в самом деле собирались резать великого учёного, однако в разговорах об этом находили известное удовлетворение. В конце концов, где, как не в фантазиях простой человек веками находит утешение! Для чего, собственно, и читают люди книги, чтобы хоть там расслабиться и вытянуть ноги в мире, в котором нет привычных границ. Отбери это у человека, и он начнёт игнорировать границы в реальном мире. Опасен человек, не читающий книг.

Да, в числе прочих образцов человеческой мысли моего мира, изъятых в своё время у господина Черёмухова, имелась подборка скандинавского нуара. В последний год мы с супругой как-то одновременно стали отдавать дань уважения этому жанру. Наверное, когда у тебя начинают подрастать дети, литературные вкусы немного меняются. Кто-то должен написать научную работу по этой интересной теме.

– Я зашёл, – сказал Сицкий, – не для того, чтобы отнимать у вас время. Я всего лишь хотел сказать, что уже к осени в Белодолске будет построена первая станция…

– Об этом было написано в газетах, – перебил я. – Поздравляю, очень за вас рад, однако почему это не могло подождать до утра? Вам что, нужна помощь в доработке?

Сицкий вскочил, как будто его ужалила оса.

– Помощь⁈ – возопил он. – Мне? Мне не может быть нужна ваша помощь! Всё готово, технология разработана, осталось лишь в каждом городе, каждой деревне поставить такую станцию… Это исключительно вопрос финансов и времени! Мир изменится. И я буду отцом этих перемен! Моё имя прогремит по всему миру! Моё – и господина Прощелыгина, которого вы записали в открыватели принципа перемещения.