Текст книги "Кисельные берега (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 23
Колбаса в руинах

Мы взяли купе первого класса. Дети с огромным любопытством изучали небогатую обстановку, спорили, кто будет спать на верхней полке, и очень обрадовались, узнав, что могут занять обе верхних и по ночам подавать друг другу таинственные сигналы. Килька пребывал в таком состоянии, что всё равно не сумел бы никуда забраться. Он как упал на нижнюю полку, так и уснул. Диль, сев рядом, погладила его по голове и сказала:

– Бедненький. Будь у него амулет, в котором можно жить – там он мог бы восстановить силы. Какой же этот Зиновьев всё-таки отвратительный хозяин!

С возвращением фамильярки жизнь моя улучшилась неимоверно. Правда, приходилось для любых контактов идти в дальний угол крепости, но это мелочи, которые меня не расстраивали. Диль метнулась в город, забрала из зарядки торрель, купила билеты на поезд. Михей отвёл нас на ближайшую станцию, и вот – едем. Я, правда, тут ненадолго, а дети с фамильярами будут ехать весь положенный срок. С поправкой на то, что я буду временами (часто) выдёргивать Диль. Для кормления и выполнения приказов.

Не раз и не два, а целых три раза возникала у меня горестная мысль: «Что ж я за отец такой, если обрекаю родных детей на это чудовищное путешествие, в котором столь тяжело сохранить рассудок⁈» Но я успокаивал себя тем, что других вариантов не было. Если, конечно, не рассматривать в качестве варианта переезд всей семьёй во Владивосток, или проживание близнецов у гомункулов до полового созревания. Это уж совсем дичь.

В целом, учитывая то, что мы с Танькой выбрали в воспитании политику безнаказанности, решение выглядело не только единственно возможным, но и глубоко правильным. Пусть близнецы, наконец, увидит, что когда мы лапсердачим, жизнь наказывает нас сама. Вот такими вот поездами дальнего следования, скверным чаем и неизбежными песнями.

– Ещё не поёте? – сунулся в дверь проводник.

– Нет, и надо стучать, прежде чем заходить! – рявкнул я.

– Ух, какие вы сердитые. Может быть, чайку́ принести?

Я губами проартикулировал всё, что думаю о чае. Проводник понял меня прекрасно, улыбнулся ещё шире и исчез.

Гомункулы собрали детей в дорогу так, что можно было доехать хоть до Зимбабве, ни разу не проголодавшись. Вяленая рыба, вяленое мясо, сало, соленья, варенья, сухари, сухофрукты… Тщетно я объяснял, что у ребят будет Диль, которая принесёт им хоть домашнюю пищу, хоть ресторанную в любой момент. Обитатели крепости говорили какие-то общие слова, из которых можно было понять лишь: «Ничё-ничё, своя ноша не тянет, вот как вдруг чего – так и пускай, а так – уж как-нибудь». Контраргументов у меня не находилось.

Чёрного Дьявола отпустили на волю – то есть, повезли сдавать в полицию. Я проконсультировался с Диль, и оказалось, что если хозяин не знает, что у него есть фамильяр, позвать не сможет. А господин, судя по всему, не сообразил, что ритуал у него получился. И даже если бы сообразил! Позвать-то как?

Всё же ритуал призыва – это одно, там система официальная, налаженная. А угон – совершенно другое, тут на свой страх и риск, никаких гарантий.

По изначальному моему плану мертвецы должны были подержать Чёрного Дьявола у себя, но, подумав, мы от этой идеи отказались. Всё-таки аристократ. Гражданский арест гражданским арестом, а две недели человека в плену держать – статья. И так отношение с местными жителями не ровные, а тут ещё такое. Ну и мак всё-таки, не хвост собачий. Сбежит ведь рано или поздно. Так что порешили сдать – и перекреститься.

Господин Сицкий ушёл в лес. Да, такое я принял решение. Если взрослый человек хочет уйти в лес, то почему я должен чинить препятствия?

На прощание мы с ним обнялись – в обличье гориллы это было странно, однако искренне.

– Спасибо вам, Александр Николаевич.

– За то, что вытащил вас во Владивосток, спровоцировал срыв и отпустил в лес, лишив человечество великого учёного?

– Если бы не вы, я не понял бы себя. Так и бился бы об свою науку до конца дней в тщетной надежде выколотить из неё хотя бы на гривенник счастья. Сейчас я жалею лишь об одном: что не понял, чего хочу на самом деле, гораздо раньше. Я прожил не свою жизнь, Александр Николаевич, но хотя бы закончить её сумею по-своему. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы. Прощайте!

И горилла побежала в лес оставлять потомство. Я позволил себе надеяться, что прежде чем приступить к сему увлекательному действу Сицкий додумается переменить образ на более соответствующий местной фауне.

– Эвон как, – сказал стоящий рядом со мной Гришка. – И как теперь?

– Это ты о чём? – повернулся я к нему.

– Так я ж охочусь. Буду теперь всегда думать: а вдруг учёного подстрелю?

Я похлопал гомункула по плечу.

– Нет больше учёного, Гришка. Ты ж его слышал.

– Но всё ж как-то…

– Он принял правила игры. А в любой игре есть риск проиграть. Жизнь такова. А больше – никакова.

Сидя в поезде я заставил себя выбросить Сицкого из головы. Посмотрел на часы. Часы продолжали упрямо жить по белодолскому времени, и сейчас это было мне на руку.

– Так-с, дети мои, я вас оставлю. Берегите Кильку, слушайтесь Диль, впитывайте бесценный жизненный опыт. Я вас навещать не буду, это технически сложно и очень опасно, так что – до встречи в Белодолске. Обниматься будем, или мы уже достаточно взрослые, чтобы тратить время на такую ерунду?

Дети попа́дали с верхних полок как спелые яблочки и повисли у меня на шее.

– Па-а-ап!

– Да, Валера?

– А дедушка Эмиль правда хочет тебя убить?

– Валера, дедушка Эмиль – тролль, лжец и на этом пока всё. Вам он наврал одно, мне другое, Кильке третье. Что им руководит в действительности, может, даже он сам не знает.

– Мы к нему больше не пойдём, – сказала в друге ухо Саша. – Честное слово!

– Слово аристократов! – подтвердил Валера.

– Мудрое решение, дети мои. Благодарю вас. Ну, всё, мне пора побеждать демона.

– Папа, а ты расскажешь потом?

– Я? Нет, мне лениво будет. Тётя Натали книжку напишет – прочитаете. Всё, действительно пора! Слушайте мой отцовский наказ: в поезде сильно не лапсердачить! Ведите себя прилично, читайте книжки, ведите философские беседы. Отбой в десять вечера по белодолскому времени. Любите и цените друг друга, это самое главное, а для всего остального есть Диль. До встречи, дети!

– Пока, папа!

Я сжал в кулаке один из треклятых амулетов профессора Сицкого и сказал:

– Сад господина Зиновьева! Рядом со статуей леди Годивы.

У меня был огромный выбор, куда перенестись. Но от Сицкого я получил на прощание массу полезных советов. Выяснилось, что амулеты эти не производят массово отнюдь не просто так. Если в момент переноса в той точке пространства, куда тебя закидывает, стоит другой человек, развязка будет страшной и кровавой. Если переносишься в движущийся объект, то, с высочайшей вероятностью, развязка будет страшной и кровавой. Если там, куда ты целишься, за время твоего отсутствия поставили тумбочку – развязка будет страшной и кровавой.

Сам Сицкий использовал амулеты исключительно для перемещения домой. В доме он был уверен, так как не терпел даже прислуги. Перемещаясь в порт, мы с ним рисковали жизнями. В общем, учитывая новые вводные, я не стал бы вторично подвергать детей такой опасности, даже если бы не осложняющий момент в виде их запечатанного дара.

Таким образом, свой дом, ныне населённый демоном, я отверг – там бог знает, что творится, не угадаешь. Дачу тоже отверг, так как туда и доктор, всего вероятнее, притащился, и Натали с Даринкой вроде как обещались, и где все эти люди шарахаются – пойди угадай.

Моя же благоверная супруга, согласно донесению Диль, прозябала в берлоге у Зиновьева. Человека нелюдимого и запустившего сад дальше некуда. Проходил я там не так давно, статую видел – к ней явно годами никто не приближался. Килька подтвердил, что никаких перемен не вносилось. Так что – с богом!

Порыв ветра взъерошил мне волосы, в глаза ударил яркий свет. Я прищурился. Вдохнул привычный, родной практически воздух города, ставшего моей судьбой. Улыбнулся зелени, вздохнул редким жёлтым листикам, знаменующим скорую осень и завершение очередного плодотворного цикла. И – пошёл к хорошо знакомому крыльцу.

Печальный одноглазый дворецкий отворил практически сразу, будто ждал под дверью.

– Здравствуйте, господин Соровский, о вас доло…

– Я сам, не утруждайтесь. Мне, пожалуйста, чашку кофе и что там на завтрак? Да, не важно, несите. Или обед? Я в этих часовых поясах совершенно запутался, в общем, подавайте, уверен, всё очень вкусное.

– Саша!!! – послышалось из недр дома.

И сразу же – топот ног.

Выскочила, вся растрёпанная, глаза горят сквозь очки. На миг показалось, что передо мной снова та самая восемнадцатилетняя девчонка, которая постоянно на меня фыркала и бесила до невероятности, словно и недели не прошло. Только очки немного сбили меня с толку.

Подлетела, обняла, если можно так назвать – буквально на руки запрыгнула.

– Дорогая, я тоже очень рад тебя видеть, но мы таки в гостях.

– Плевать, – шепнула Танька мне на ухо. – Ты вернулся.

– Ты сомневалась?

– Никогда!

Вздыхающий дворецкий уполз – вероятно, пробивать завтрак. Танька чуть успокоилась, слезла с меня на пол, схватила за руку.

– А дети? Они…

– С детьми всё хорошо, едут в поезде из Владивостока домой. Ты куда⁈

Услышав о поезде, Танька побледнела и затеяла падать в обморок. Пришлось ловить.

– Какой поезд? Саша, это же безумие! Они не вернутся прежними!

– Ну разумеется, не вернутся. Человек – это процесс, в основе его – постоянные перемены. Все мы меняемся, оставаясь при этом собой. Все мы взрослеем… к сожалению или к счастью. Ладно, давай к делам насущным. Докладывай обстановку, а лучше показывай.

Вся обстановка была сосредоточена в столовой и представляла собой следующую картину. За столом сидел одинокий Зиновьев и плакал, обхватив голову руками. В правой руке он держал револьвер Серебрякова. Возле стены сидела тульпа и сосредоточенно что-то вязала, сдвинув брови и явно впервые орудуя спицами. У противоположной стены, на четырёх составленных вместе стульях спал Серебряков в таких же, как у Таньки, очках, сжимая в правой, опущенной к полу руке палку копчёной колбасы. Видимо, во сне это был револьвер.

– Наверное, не стоит даже и спрашивать, – сказал я, окинув взглядом поле битвы не пойми чего непонятно с чем.

– У Вадима Игоревича сложный жизненный период, – сказала Танька, устало махнув рукой. – Он ищет смысл жизни, а потому ночь не спал, а к утру чем-то преисполнился, но всё забыл. Сфера Семёновна учится вязать. Что же до Эмиля Германовича, то он, кажется, совершенно упал духом.

Зиновьев поднял голову и уставился на меня заплаканными глазами.

– Ты! – заорал он. – Ты похитил моего Кильку! Мало тебе того кошмара и тех унижений, которым ты меня подверг?

– Это он про меня так отзывается, – сказала тульпа. – А какая была любовь… Да, не осталось мужчин в наше время.

Зиновьев наставил на меня револьвер и взвёл курок.

– Я патроны вытащила, после того как он в третий раз застрелиться попытался, – прошептала Танька мне на ухо. – Но ты ему подыграй, как будто тебе страшно, а то он совершенно разваливается, мне его жалко.

– Убью! – проорал Зиновьев.

– О боже, только не это, пожалуйста, не надо, – протараторил я и сел напротив. – Разрешите хотя бы написать завещание?

Мне показалось, как будто внутри Зиновьева на миг возник стальной стержень, блеснули прежним блеском глаза. Он почувствовал себя снова в силе, но… Но тут вошёл дворецкий и поставил передо мной тарелку супа, блюдо с хлебом и серебряную ложку.

– Второе тоже сразу несите, – попросил я. – Меня тут убьют с минуты на минуту, а голодным помирать – вообще не мой стиль. Да быть голодным в принципе не мой стиль, не поймёт никто, отвернутся.

– Сию минуту-с, – вздохнул дворецкий и ушуршал выполнять мою волю.

– Ну что ж, Эмильчик, твой заклятый враг распоряжается в твоём доме, – прокомментировала тульпа. – Я даже не знаю, сможешь ли ты пасть ещё ниже в моих глазах. Татьяна Фёдоровна, я недоумеваю, как перейти на второй ряд?

– Очень просто, смотрите. – Танька подошла к тульпе и принялась консультировать её.

Эмиль Германович поднёс револьвер к виску и щёлкнул вхолостую курком.

– Будь всё проклято! – заорал он и швырнул оружие в сторону.

В тот миг, когда револьвер ударился о стену, подскочил Серебряков и мгновенно, безошибочно прицелился в Зиновьева колбасой.

– Доброго утра, Вадим Игоревич, – сказал я в промежутке между двумя ложками супа. – Хорошо выспались?

Серебряков недоуменно посмотрел на колбасу, встал и, подойдя к столу, протянул её мне.

– Благодарю, очень хорошо пойдёт к супу с хлебом.

– Вы… живы?

– Смею надеяться, как будто бы мыслю, следовательно, существую.

– Позвольте вас обнять.

– Если вы настаиваете.

Вытерев рот салфеткой, я встал, и мы с Серебряковым обнялись. После чего я показал на него и сказал супруге, что продолжала возиться с тульпой:

– Вот, Татьяна Фёдоровна, берите пример с человека в том, как надо проявлять эмоции аристократу.

– Саша, фр, – был мне ответ.

– Ты… ты ведёшь себя как дома.

– Я здесь уже почти сутки! Ещё немного и придётся перевозить сюда вещи.

– А кто-то из вас, друзья мои и враги, может мне объяснить, чего ради вы сидите здесь уже почти сутки?

Молчание повисло в столовой. Серебряков смотрел на Таньку безумным после сна взглядом. Та отвечала ему взглядом, полным недоумения.

– Мы… – Серебряков откашлялся, надеясь, что от этого действия кровь прильёт к голове и принесёт какие-то мысли. – Мы полагали, что за вашим исчезновением стоит Зиновьев…

– Тань, я тебе когда уходил – что сказал?

Супруга потупилась и допустила лёгкое покраснение кожных покровов.

– Что ты отправляешься во Владивосток за детьми…

– И? При чём тут вообще Зиновьев?

– Но фамильяры пропали! Такого быть не может, это явно чьё-то колдовство! А кто как не Зиновьев?.. Правда, у него у самого потом Килька пропал.

– Ки-и-илька, – вновь захныкал Зиновьев, вызвав презрительную гримасу у тульпы, которая сноровисто набирала второй ряд гипотетического шарфика.

– После того как Килька пропал, мы, наверное, уже могли бы уйти, – пробормотала Танька. – Но Вадим Игоревич попросту уснул.

– Каюс… Испытывал невероятной тяжести сонливость. Ничего не мог с собой поделать.

– Я ведь не могла бросить его одного в таком месте.

– Вас на сутки одних оставить нельзя. Ужас. Вломились к несчастному пенсионеру, объели, обпили, лишили единственной сиделки, отобрали колбасу…

– Колбасу ты сам надкусил, – возразила Танька.

– Да, но кто тому виной, спрашиваю я вас? Кто⁈

Поскольку обвиняемые ничего не отрицали, я махнул на них рукой.

– Ладно, проехали. Будем надеяться, что господин Зиновьев, следуя своему аристократическому кодексу, не подаст на нас в суд. В противном случае придётся возмещать колбасу, а у нас денег нет и дом в руинах…

– Я покрою все убытки.

– Весьма с вашей стороны благородно, Вадим Игоревич. Благодарю. Сейчас же рекомендую вам поехать домой и как следует отдохнуть перед сим действом. Вы, Татьяна Фёдоровна, отправляйтесь на дачу.

– А ты?

– А я пойду к руинам. Говорят, там наши доблестные спиритуалисты демона какого-то призвали. Мне дали почётное задание его ликвидировать.

И опять у них молчание, и снова они на меня смотрят огромными глазами. От тоски я даже вернулся за стол и продолжил прерванную объятием трапезу.

– Саша, ты сошёл с ума? Как ты собираешься ликвидировать демона?

– Честно? Ни малейшего понятия. Для начала попробую поговорить.

Послышался смешок. Мы все посмотрели в сторону тульпы, которая, не отвлекаясь от вязания, сказала:

– Поговорить с демоном? Что ж, остаётся лишь пожелать вам удачи, господин Соровский.

– Знаешь что-то? – спросил я.

– О демонах? О нет, что вы! Куда мне. Разве мой дражайший супруг на второй год семейной жизни не призывал целый десяток, чтобы сбить с меня спесь? Разумеется, не призывал, у нас ведь такая хорошая семья.

– И что с этими демонами стало?

– Не знаю. Никогда не интересовала участь неудачников. Главное, что из своего будуара я эту груду изувеченной протоплазмы вышвырнула, они мешали мне предаваться уединению. – Тут тульпа отложила вязание на подлокотник кресла и ослепительно улыбнулась, так, что Серебряков заскрежетал зубами от напряжения, а Танька опустила взгляд. – Ну же, Александр Николаевич! Мне кажется, мы могли бы улучшить условия сделки.

В этот момент в столовой образовалась Елизавета Касторовна.

– Вы пунктуальны, Александр Николаевич, – сказала она. – Также приветствую всех остальных присутствующих, но воздержусь от перечислений, это будет долго. Насколько я услышала, Сфера Семёновна собирается предложить некий план?

Тульпа скромно потупила взгляд. Я же отодвинул от себя пустую тарелку, вторично воспользовался салфеткой и сказал:

– План у нас есть, у нас тылы не обеспечены.

– Поясните, – потребовала Елизавета Касторовна.

– Поясняю: как мне доложила разведка, сей господин, – указал я на Зиновьева, – использовал моих детей, чтобы каким-то образом убить меня. Из их описаний происходящего в этом доме я не смог собрать целостной картинки, а посему хотел бы получить объяснения. Здесь и, если это возможно, сейчас, господин Зиновьев.

– Каково вероломство! – воскликнул Серебряков и, обойдя стол, решительно выдернул из ослабевшей старческой руки револьвер.

Зиновьев и не думал сопротивляться. Он побледнел до мертвецкого состояния и прошептал:

– Только Кильке я лгал про это… И наказал молчать! Значит, теперь уже точно всё. Всё кончено. И жизнь моя…

– Лгали? – переспросил я. – Так в чём же, наконец, правда?

– Да-да, – подхватила тульпа, – мне тоже интересно, дорогой. Мне ты лгал, что дети нужны тебе, потому как тебе со мною скучно. У меня, дескать, ограниченный и тупой ум, не способный поддержать ни единой беседы.

На Зиновьева смотрели все. И несчастный старик, всхлипнув, раскрыл душу.

Глава 24
Дом, милый дом

Само собой разумеется, Серебряков не поехал домой. Танька тоже. Даже после моего внушения:

– Тань, ты вообще помнишь, что к нам ещё вчера должна была приехать в гости Дарина? И Натали?

Супруга побледнела и схватилась за голову. Но тут же нашла решение:

– Ничего страшного, их впустил доктор.

– А доктор вообще на даче был?

Танька побледнела ещё сильнее, вспомнив, что доктор, который за прошедшие годы стал восприниматься нами как данность, действительно на дачу в этот заход не приезжал вовсе.

– В любом случае, сейчас уже поздно торопиться, – нашлась обладательница титула «Миссис Гостеприимство 2031». – Я не пущу тебя одного, с этими людьми!

Вадим Игоревич, который совместными с дворецким усилиями запихивал инвалидное кресло на крышу экипажа, покосился, но мужественно проглотил «этих людей». Наверное, убедил себя, что имелись в виду Зиновьев и тульпа (Елизавета Касторовна отчалила в Москву по делам), а задумываться на тему, почему лично его не посчитали за человека, не стал.

Эмиль Германович, когда понял, что у него забирают ещё и супругу, устроил натуральную истерику. Нам сделалось страшно, что дед помрёт за здорово живёшь, и мы пошли на уступки. В экипаж его погрузили первым, под бесстрастным взглядом ничему уже не удивляющегося извозчика. Следом забрались Танька, тульпа – на правах женщины – и мы с Серебряковым. Тульпа не весила ничего, Танька от неё не многим отличалась. Самым грузным оказался Зиновьев, который за год сидячей жизни изрядно обрюзг, однако конная тяга справлялась.

– Килька, – скулил по дороге Зиновьев. – Килечка, родненький, где же ты, на кого ж ты меня покинул…

– Насчёт Кильки – неудобно вышло, – счёл я нужным прояснить ситуацию. – Если опустить подробности, то у вас больше нет фамильяра, Эмиль Германович. Один расторопный владивостокский сукин сын, как метко охарактеризовал его мой добрый друг, умудрился провести ритуал и теперь обладает Килькой.

– Что⁈ – уставился на меня диким взглядом Зиновьев. – Моего Кильку? Моего⁈

– Я горд сказать, что уж в этом-то ни коим образом не виноват. Вот совершенно! Виноваты исключительно вы. Вы при помощи магии Ананке вызвали моих детей к себе. К вам они после этого рвались как канцелярские кнопки к магниту. По этой причине случайно улетели на восток. А когда вам – совершенно справедливо, в общем-то, – приехали стучать по голове, Килька улетел туда разбираться и попал в идиотскую, но всё-таки ловушку. Так что хотите кого-то винить – вините себя. Моими же стараниями Килька едет сейчас в поезде сюда. Через пару недель прибудет. Проведёте ритуал, перепришьёте его к себе обратно. Если он, конечно, захочет того.

Зиновьев закрыл лицо трясущимися руками и захныкал.

– Александр Николаевич! – прорвало Серебрякова. – Если я превращусь в старости в нечто подобное, сделайте милость – пристрелите меня!

– Мне будет затруднительно, если я сам превращусь в нечто подобное, мы же с вами ровесники. Тань, застрелишь нас?

– У тебя фамильяр, – напомнила супруга.

– Точно… Ладно, тогда только Серебрякова.

– Саша, хватит городить чушь! И вообще, детям Килька в поезде сильно нужен?

– Вообще не нужен, он там валяется полудохлый, только койкоместо занимает.

– Ну так скажи Диль, пусть перенесёт его.

– А так можно?

– Пафнутия же она как-то принесла.

Я хмуро посмотрел на супругу, которая внезапно уделала меня интеллектуально. Хотя что значит «внезапно»? Никогда нельзя забывать, что супруга у меня с претензией на гениальность, достаточно вспомнить, как резво она академию закончила – до сих пор легенды ходят. А потом похоронила себя в гимназическом преподавании и семейной жизни. И радуется себе, в ус не дует.

– Диль, – позвал я, – явись в обличье кошки.

Нюанс призыва был обусловлен катастрофической нехваткой места в экипаже.

Фиолетовая кошка появилась на полу у наших ног и вопросительно посмотрела на меня. В отличие от анимагов, в животном воплощении фамильяры разговаривать не умели.

– Сможешь переместить сюда Кильку?

Кошка задумалась, почесала за ухом задней лапой и кивнула.

– Ну… тащи тогда, что ли.

Диль исчезла. С минуту не происходило ничего, а потом в крохотном помещении появились два обнявшихся человекоподобных фамильяра.

Серебряков выругался – Килька упал ему на туфли. Танька вскрикнула – Диль оказалась у неё на коленях. Прочем, веса фамильяры не имели, так что обошлось без травм, если не считать моральных.

– Килька! – возликовал Зиновьев. – Родной мой, любимый!

– Хозяин, – слабо улыбнулся с пола Килька. – Как ты тут без меня?..

Район был оцеплен полицией. Попререкавшись с одним из агентов, я добился того, что ко мне подошёл сам Фадей Фадеевич Жидкий. Хмуро поздоровался.

– Распоряжение из управы, – прокомментировал он происходящее. – Эвакуировали весь район, держим оцепление, чтоб никто не вздумал туда пробраться. Квартал ваш оккупирован, собственно, управой. И что вам там делать – ума не приложу.

– У меня личное распоряжение Елизаветы Касторовны – одолеть демона.

– Вы уже спиритуалист?

– Ну, Фадей Фадеевич… А кто вообще не спиритуалист? Вы, я, Серебряков… Все мы немного спиритуалисты.

Мрачно и тяжело смотрел на меня Жидкий. Потом перевёл взгляд на тульпу. Которая стояла за левым моим плечом. С мешком на голове.

– Это что такое?

– Секретное оружие против демона.

– Это та самая тульпа, о которой столько говорили?

– Фадей Фадеевич… Вы неприлично проницательны. Перестаньте. Остановитесь. Вы всё усложняете.

– А господин на колёсах – это, я так полагаю, Зиновьев Эмиль Германович. Человек, заочно арестованный и приговорённый к смертной казни.

– Он не настолько плох, как все привыкли думать. То есть, плох, конечно, однако в данный момент опасности не представляет.

Зиновьев обнимал стоящего рядом Кильку в области таза, трясся и заливался слезами радости. Физиономия Кильки также излучала придурковатое счастье. Мы не успели вмешаться, и во время поездки Зиновьев натолкал Кильке в рот каких-то печенюшек из своих карманов. Килька машинально всё сожрал. Технически, он получил энергию не своего хозяина, и это плохо. Фактически же ему стало очевидно лучше, он воспрянул духом, сделался прямоходящим и даже заверил, что может некоторое время выполнять фамильярные функции.

У меня сложилось впечатление, что Зиновьев не понял, что фамильяр ему пока не принадлежит. Да и вообще, после всех потрясений, крыша у дедушки Эмиля очевидно потекла. Она и раньше капала, но сейчас с неё хлынул уже настоящий водопад. Грустно это – смотреть, как разваливается на части человек. Даже если этот человек такое дерьмишко, как Зиновьев. Всё-таки он был моим врагом. Мы с ним искренне друг друга ненавидели, а теперь что? Теперь мне хочется подать ему копеечку.

– Вы знаете, Александр Николаевич, впервые за пять лет ко мне вернулась привычная некогда мысль, что зря, зря я вас не посадил. Вы отдаёте себе отчёт в том, что творите?

– Всегда, Фадей Фадеевич! Я спасаю мир. В силу каких-то непостижимых обстоятельств мир не желает спасаться ни кем иным. Вот, приходится мне.

– Подписанное разрешение у вас есть?

– Нет. Вы же взрослый человек, гораздо взрослее меня. Понимаете сами: если я там не справлюсь и погибну, то это подписанное разрешение бросит тень туда, куда не следует. Так что всё в неофициальном порядке.

Жидкий скривился, но довод мой явно принял. Он мне, кстати, тоже понравился. Несмотря на то, что придумал я его только сейчас, звучало похоже на правду и в духе крутых сериалов про бандитов и доблестных стражей порядка.

– И вам прямо всем нужно?

– Да, видите ли, как сложились обстоятельства. Я курирую проект в целом, Татьяна меня неизменно вдохновляет, тульпа – моё секретное оружие, Зиновьев без неё не выживет, а без Серебрякова мне будет грустно работать, и я обязательно напартачу. Про фамильяра не говорю, это ж всё-таки фамильяр, он по умолчанию прилагается.

Покачав головой, Жидкий повернулся к ближайшему полицейскому агенту.

– Пропускай этих. Под мою ответственность. Но, Александр Николаевич, я предупредил: квартал оцеплен управой, там моей власти нет. Сами разбирайтесь.

Поблагодарив, мы прошли за цепь полиции. Район был действительно мёртв. Ни одной живой души. То тут, то там виднелись следы поспешного бегства. Оброненный кружевной платок, незакрытая калитка, распахнутые ворота.

– С одной стороны, жутко, – сказал Серебряков, – а с другой, во мне сейчас пробуждается, как говорит Александр Николаевич, внутренний ребёнок. Которому очень хочется здесь порезвиться, полазать по пустым домам – не ради мародёрства, конечно, но исключительно для удовлетворения жажды приключений.

– Полагаю, вы можете себе это позволить, – сказала злая Танька, которая, в отличие от мудрого Серебрякова, ночь не спала, ибо не могла себе позволить уснуть в логове врага. – От вас в предстоящем деянии всё равно, вероятно, не будет никакого толка.

– Равно как и от вас, Татьяна Фёдоровна. Однако мы пройдём свой путь до конца, ибо сами и только сами вольны наделять смыслом свои действия. А если кажется, что смысл пропадает, значит, мы просто ленимся, пытаясь переложить эту свою почётную обязанность на кого-то другого. На общество, государство, Бога, семью, друзей…

Тут Серебряков с громким шарканьем остановился. Я тоже замер, повернулся и посмотрел на него вопросительно. У Серебрякова было лицо человека, воочию узревшего, как сходятся две параллельные прямые, соединяются и разрастаются в плоскость, на которой чьей-то трикстерской рукой дерзко выведено: «Евклид лох».

– Вы знаете, Александр Николаевич, я только что сам ответил на вопрос, который подспудно тревожил меня последние месяцы, если не сказать годы…

– И как ощущения?

– Ощущение такое, как будто бы я родился заново и смотрю на мир промытыми росой познания глазами. Идёмте! Покончим с этим демоном!

И Серебряков, окрылённый прозрением, понёсся впереди меня. Мне пришлось ускорить шаги, иначе этот новоиспечённый Будда добежит до дома первым и таких ванек там наваляет, что придётся эвакуировать страну.

– Можно мне уже снять мешок? – капризно сказала тульпа, которая шла, держась за плечо толкающего коляску Кильки.

– Нет! – хором ответили мы с Танькой.

Как и предупреждал Фадей Фадеевич, у входа в мой квартал вдоль дороги нас встретила красно-бело-синяя лента, которая попыталась воспрепятствовать дальнейшему движению. Мы ненадолго замерли, отдавая дань уважения, но потом всё же приподняли её и прошли под. Лента была матерчатой и на ощупь приятной.

Тут же – не иначе, сработало какое-то оповещающее заклинание, – откуда ни возьмись, выбежал уже знакомый Евгений Маркович, бюрократ, который не выпускал доктора из застенка. Следом за ним шагал хмурый Боря Муратов.

– Нельзя, нельзя, господа! – махал руками Евгений Маркович. – Как вас сюда пустили? Жидкому надо голову оторвать! Здесь аномальная зона! Ах, это вы, Александр Николаевич! Ещё и с супругой, ну что же вы так… Нельзя, совершенно нельзя. А для каких же вы целей даме на голову мешок надели?

– Она слишком красива. Мир не заслуживает подобного зрелища.

– Послушайте, господа, это ведь отвратительно! Немедленно освободите даму!

Я пожал плечами и снял с головы тульпы мешок. Тульпа улыбнулась Евгению Марковичу, и Евгений Маркович улыбнулся тульпе. Нижняя челюсть предательски поехала вниз, и совсем уж внезапно из правой штанины зажурчал ручеёк.

– Богиня, – просипел бюрократ.

– Как ты посмела⁈ – заорал во всю мощь своего старческого голоса Зиновьев. – Я знал, я всегда знал, что ты только и ждёшь возможности, проклятая дрянь! Но знай, изменяя мне, ты унижаешь лишь себя, только лишь себя.

– И ещё Евгения Марковича, – сказал потрясённый Боря. – Как же жаль, что не существует этакого артефакта, который мог бы запечатлеть некоторые жизненные моменты на века.

– Есть такой аппарат, – возразил Серебряков. – И находится не столь далеко – в доме Александра Николаевича.

– В самом деле? Ну тогда давайте прогуляемся туда!

И дальше мы шли уже с провожатым, оставив неподвижного Евгения Марковича переживать встречу с тульпой.

– Рад бы свалить всё на Нестерова, – рассказывал по пути Боря, – но я много думал этой ночью.

– Как и все мы, – кивнул Серебряков.

– Н-да-с… В конце-то концов, никто меня не заставлял прибегать к помощи этого сомнительного субъекта. И я, как сотрудник управы, в любой момент мог это безумие остановить, но – не остановил. По старой привычке положился полностью на старшего товарища, который вещает уверенным тоном, а больше, собственно говоря, ничем не замечателен. Но ведь это – моя жизнь! Я за неё ответственный! И только от меня зависит, чем её наполнять! Страхами и сомнениями, попытками спрятаться за чужую спину – или же смелыми, решительными действиями, за которые после я буду с гордостью нести ответственность! Мы со Стешей назначили свадьбу на шестое сентября, это будет суббота.