Текст книги "Кисельные берега (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Пока я думал, а Танька переваривала, в столовую вплыл, мурлыкая что-то себе под нос Фёдор Игнатьевич.

– А, мой любимый зять! – воскликнул он.

– Так себе комплимент, коль скоро я у вас единственный, однако тоже рад вас видеть.

– Тогда лучше будет сказать «возлюбленный»!

– Отчего у вас столь приподнятое настроение этим утром?

– Ну как же! Утро, и новый день настал. Все живы и здоровы.

– У вашей дочери дом осаждён инопланетными призраками.

– Это пустое, решится как-нибудь. Без крыши над головой вы не останетесь. Александр Николаевич, вы, я верю, однажды поймёте, что счастье отнюдь не в недвижимости, а в людях, которые вас окружают.

– Мы с вашей дочерью сходны в одном. Используем недвижимость для защиты от окружающих нас людей.

– Великолепная иллюзия, браво! Вы действительно сходны, Татьяна тоже постоянно повторяет, как ей тяжело и отвратительно общение с людьми. Но вы ведь постоянно сами окружаете себя множеством людей и получаете большое удовольствие от общения с ними. Между прочим, Александр Николаевич, эта ваша особенность, это внутреннее противоречие, если мне позволено будет так высказаться, является стержневым конфликтом в цикле книг Наталии Штерн, и я с нетерпением слежу…

– Прошу прощения, мне нужно удалиться, – подскочил я. – Вынужден поцеловать детей, дабы засвидетельствовать им свою любовь, это неотложно.

Фёдор Игнатьевич от неожиданности икнул, и под эту оказию я выбежал из столовой. Толкнул дверь в гостиную – как раз вовремя. Урок заканчивался. Близнецы, зевая и шатаясь, стояли у рояля. Учительница – ровесница Дианы Алексеевны, крашеная блондинка в больших очках – прятала ноты в портфель, стоящий на рояльном стуле. Увидев меня, всплеснула руками.

– Александр Николаевич! Это какой-то кошмар, Саша и Валера сегодня совершенно не собраны, они спят на ходу, буквально!

Тут Валера, всхрапнув, начал падать, но Саша его подхватила, встряхнула и шикнула, бросив на меня настороженный взгляд.

– Мне жаль это слышать, – сказал я. – Мы обязательно разберёмся в ситуации и будем надеяться, что в следующий раз будет лучше.

– Благодарю вас. Надеюсь. Такие талантливые дети! Наверное, плохо спали на новом месте. До свидания.

Дождавшись, когда учительница уйдёт, я приблизился к близнецам.

– Здравствуй, папа.

– Здравствуйте, дети. – Я опустился на стул. Саша попятилась, но я поймал её за руку и подтянул к себе. Она немедленно отвела взгляд. Другой рукой я осторожно взял её за подбородок и заставил повернуть голову. – Н-да. Красиво.

– Что красиво, папа?

– Глаза у тебя красивые.

– Благодарю за комплимент…

– Радужки буквально огненные. А от них по всем белкам – этакие красные прожилки. Завораживающее зрелище. У тебя, Валера, тоже, только радужки карие. А прожилки – общие. Матёрые такие.

– Это потому, что мы родственники, – пробормотал Валера, который, судя по всему, собирался снова упасть.

– Возможно, – согласился я. – Также возможно, что это неким загадочным образом связано с тем, что вы за всю ночь поспали часа полтора.

Валера перестал засыпать. Он посмотрел на меня с ужасом. Ладошка дочери дёрнулась. Близнецы перестали дышать. Я кивнул.

– Невозможно было догадаться, но я сумел. Потому как умён и сообразителен, что твоя птица Говорун. Чем занимались?

– М-мы… играли, – пролепетала Саша.

– Во что же такое интересное вы играли, что готовы сейчас от ужаса в обморок хлопнуться? Уж не в такую ли интересную игру, как «Съездим в гости к дедушке Эмилю»?

Тут близнецы поменялись ролями: Саша ахнула и повалилась, а Валера поймал её и попытался оттащить от меня. Выглядел он при этом так, будто действительно спасал жизнь сестры.

– Так, всё, хватит комедию ломать. – Я встал, закинул Сашку на левое плечо, а Валеру – на правое. – Спать. После поговорим.

Я унёс близнецов в гостевую спальню и сложил в постель. К этому моменту они уже спали. Я раздел их, запихал под одеяло. С минуту постоял, вспоминая, не забыл ли чего-то важного в ритуале укладывания спать… А, да, поцелуй же. Исполнил. И пошёл вниз.

Танька выскочила мне навстречу.

– Саша, ты… Ты уходишь?

– Да, мне срочно понадобилось навестить старого друга и отрезать ему голову.

– Какого друга?

– Зиновьева.

Глава 7
Прошлой ночью

Как и было условлено, близнецы в темноте досчитали до ста. Саша поднялась первой. Рядом, будто запоздалое отражение, сел Валера.

– Готов?

– Спрашиваешь!

Валера скатился на пол и залез под кровать. Вернулся он с кучей простыней и одеял, стащенных из стирки в подвале. Пока он комками складывал всё это богатство на кровати, прикрывал одеялом и придирчиво оценивал, похожи ли кучи на спящих детей, Саша из двух простыней вила верёвку. Закончили одновременно.

Один конец верёвки Валера привязал к ножке кровати, а второй Саша выкинула на улицу через окно. Близнецы перевесились через подоконник и посмотрели вниз.

«Страшновато», – подумали они и переглянулись в поисках поддержки.

– Боишься? – шепнула Саша.

– Ещё чего!

– Сразу видно, что ты – трусишка.

– Сама такая!

– Я ничего не боюсь.

Подбодрив таким образом себя, Саша первой перекинулась через подоконник и, схватив «верёвку», принялась спускаться.

Сама технология была для неё, в общем, знакома. В ныне несуществующем садике на заднем дворе на ветке висел канатик, по которому близнецы учились лазать как вверх, так и вниз. Вообще, мы, конечно, старались развивать детей гармонично, вкладывали не только в интеллект, но и в физическое развитие. Диль занималась с ними гимнастикой, а раз в неделю они упражнялись в верховой езде.

Длины двух простыней хватило, нижний конец мёл по земле. Спустившись, Саша подняла голову и громким шёпотом крикнула:

– Ну⁈

Валера вздохнул и повторил маршрут сестры. Всё-таки канатик на дереве висел не так высоко… Но руки не подвели, и через несколько секунд близнецы стояли рядом, озадаченные тем, куда девать «верёвку», которую могут заметить с улицы, и которая совершенно точно бросится в глаза тому, кто зайдёт посмотреть, как они спят. Сложно будет не понять фальшивость куч белья, если окно раскрыто, и в него уходит самодельная верёвка…

У близнецов сложилось впечатление, что они недостаточно проработали план. Однако менять что-то было уже поздно, и они, как истинно русские дети, вознесли мысленную молитву богу Авосю. После чего, посчитав, что все возможные меры приняты, побежали к калитке.

Стараниями Ульяна в доме всё работало как часы и даже лучше. Мусор подметён, что должно блестеть – блестит, а самое главное – все петли смазаны, и двери открываются бесшумно, как в немом кино. В том числе и калитка.

– Мама нас убьёт, – угрюмо сказал Валера, оказавшись на улице.

– Она ничего не узнает!

– Ты и в прошлый раз так говорила.

– В прошлый раз я говорила не так.

– Нет, так.

– Нет, не так!

– Так, так!

– Даже если так – не убила ведь!

– Лучше бы убила. Она почти плакала, а когда мама плачет, внутри меня что-то немножечко умирает.

– Ой, Валера, всё, фр на тебя. Мы быстро вернёмся.

– Угу.

– Задолго до света!

– Ну-ну.

– Фр!

Тут, словно пародируя эту милую семейную манеру, передающуюся по женской линии, сзади послышалось фырканье, сопровождающееся цокотом копыт и прочими звуками, характерными для едущего экипажа. Близнецы прянули в сторону, уступая место, и попытались затаиться в тени растущего возле дороги дерева. Но – тщетно. Стараниями некоего энтузиаста – не будем называть его имени – улицу ярко освещали магические фонари, и тень была такая себе.

Экипаж остановился.

– Нас убьют, – сказал Валера без всяких эмоций, просто констатируя факт.

– Тс! – невесть зачем сказала Саша и толкнула его локтем в бок, как будто бы соблюдая тишину, близнецы могли сделаться заодно и невидимками.

Кучер повернул голову и посмотрел на них. И тут близнецы с облегчением выдохнули, приметив зелёную ушанку.

– Кирилл Умоляевич!

– Верно, – отозвался Килька каким-то похоронным тоном. – Эмиль Германович просил вас встретить и довезти. Обратно, разумеется, тоже доставлю. Если желаете посетить Эмиля Германовича – садитесь.

Близнецы не придали никакого значения тому, как Килька произнёс «если желаете посетить». Этак медленно, раздельно, как будто давал близнецам возможность тщательно обдумать свои действия. Увы, они уже всё обдумали, потому бросились к повозке. Килька вздохнул и, спрыгнув с козел, помог детям упаковаться.

– Не открывай окна, – сказала Саша брату, когда повозка тронулась.

– Почему бы это?

– Потому что нас могут заметить.

– А если бы мы пешком шли – не могли бы?

– Но мы же не идём пешком.

На это возразить Валере было нечего. Женская логика уделала его, он лежал на ринге, поверженный, слушал, как судья считает до десяти, и просто не мог понять, в чём была ошибка. С нетерпением ждал, когда будет возможность разобрать поединок с тренером.

Потребовалось каких-то минут пятнадцать, чтобы достичь места назначения. Экипаж остановился, дверь открылась.

– Прошу, господа Соровские, – сказал Килька и предложил даме руку. Воспитанная дама поблагодарила и воспользовалась.

В гостиной уже знакомого дома их встретила Сфера Семёновна, которая сидела в кресле и вышивала при свете магического алмаза. Она улыбнулась детям.

– Уделите мне чуть-чуть времени?

Близнецы переглянулись. Времени у них было катастрофически мало, а работа предстояла большая.

– Буквально минуту, – верно истолковав их замешательство, добавила Сфера Семёновна.

Дети приблизились к красивой даме. Та отложила пяльцы и внимательно посмотрела сначала на Сашу, потом на Валеру.

– Зачем он вас приглашает? Чего хочет?

– Мы не можем сказать, госпожа Тулпанова, – тихо сказал Валера. – Это тайна.

– Тайна, вот как… Значит, вы полагаете, это хорошо – иметь тайны от своей жены?

– Н-нет, – потупился Валера.

– Значит, мой супруг поступает плохо, а вы ему в этом помогаете…

Валера совершенно стушевался, но Саша вдруг дерзко ответила:

– Да, госпожа, полагаю, всё именно так.

Лицо Сферы Семёновны на миг ожесточилось, и Саша отметила, что дама эта вовсе не столь юна и прекрасна, как показалась во время первой встречи. От уголков её глаз и губ начинали расползаться паутинки морщинок.

– Госпожа Тулпанова, хозяин ждёт детей, – напомнил Килька.

– Да, верно. Что ж, ступайте, дети. Я полагала, мы можем с вами подружиться, но, как видно, вы свой выбор уже сделали…

Килька провёл близнецов наверх, в единственное на втором этаже освещённое помещение – библиотеку. Эмиль Германович уже был там – сидел за столом в своём неизменном кресле. Услышав шаги, он поднял голову от книги и улыбнулся гостям.

– Валерий, Александра! Как же я рад вас приветствовать. То, что вы решились повторить свой визит, значит для меня чрезвычайно много.

– Как вы могли в нас сомневаться! – всплеснула руками Саша. – Разве мы бы оставили вас в беде?

– Верно, верно… Ну, садитесь. Желаете чаю? Есть пирожные. – Дети определённо желали пирожных. – Килька! Принеси. И мне бокал… – Зиновьев глухо закашлялся и поморщился. – Бокал минеральной воды.

Дети, разумеется, уже знали, что Килька – фамильяр. Поэтому не удивились, когда мгновение спустя перед Зиновьевым очутился бокал с пузырящейся водой. Потом Килька исчез и вернулся с подносом спустя десять минут – видимо, столько времени потребовалось, чтобы вскипятить чайник. Все эти десять минут они разговаривали с дедушкой Эмилем.

– Отец не сильно ругал вас за предыдущий визит?

– Вовсе не ругал, дедушка Эмиль. Папа никогда нас не ругает. И мама тоже.

– Хм! Странный подход к воспитанию. Что же они с вами делают?

Близнецы переглянулись и пожали плечами.

– Хвалят…

– Хвалят? За всё подряд?

– Нет. Когда мы сделаем что-то хорошо, они нас хвалят. А ругает – тётя Дарина.

– Это, я так понимаю, Догадкина?

Дети вновь переглянулись. Они, к стыду своему, вынуждены были признать, что никогда не задумывались, какая фамилия у тёти Дарины.

– Мама может наказать, – аккуратно перевела тему Саша. – А ругаться не будет.

– Так вас наказали?

– Нет! – хором сказали близнецы.

– Да… Признаться, ваш отец всегда представлял для меня загадку. Я и теперь с трудом понимаю этого человека. Но что-то же он сказал?

И вновь дети быстро обменялись взглядами. На этот раз смелость проявил Валера. Он глубоко вдохнул и выпалил:

– Папа сказал, что вы – его враг, дедушка Эмиль.

– И ты ему поверил?

– Папа никогда нам не лжёт.

– Неужели? А вы спрашивали его, откуда берутся дети?

– Спрашивали!

– Что же он сказал?

– Сказал, что сам не видел, как это происходит, и как только увидит – сразу же нам расскажет. А нас, как он сказал, ему сразу появившихся принесла Диль.

– Да, узнаю Александра Николаевича… Эта его знаменитая способность найти выход из любой ситуации, не поступаясь своими принципами… пожалуй, вызывает уважение. Некоторым образом против воли.

– Вы действительно враги? – спросила Саша, от которой не ускользнуло, что никаких комментариев по этому поводу Зиновьев так и не предоставил.

Эмиль Германович откинулся в кресле, уставив в потолок, на люстру задумчивый взгляд.

– Хм. Хороший вопрос, Александра Александровна. А любой хороший вопрос заставляет вопрошаемого не на шутку задуматься. – Зиновьев поднял бокал, пригубил пузырящейся воды и поморщился. – Мы были врагами. Однако потом заключили пакт о ненападении. С тех пор минуло пять лет… И – нет, я не думаю, что теперь ваш отец – враг для меня. Ту войну я проиграл, и это невозможно оспорить. Мужчина должен уметь признавать поражения… И я проиграл. Эту жизнь. Целиком. Никого, кроме себя, винить в этом не могу, ведь никто не заставлял меня ставить на кон жизнь. Какого ответа вы ждёте от меня? Я не собираюсь вредить ни вам, ни вашему отцу. Я не хочу больше враждовать.

– Вы подружитесь? – предположил Валера.

– Подружимся? Мы? – Зиновьев, казалось, нешуточно озадачился от такого предположения. – Не думаю, что такое возможно… Ни при каких обстоятельствах. Нет, увы. Я вижу огорчение на ваших лицах, дети. Не стоит того. Так уж устроена жизнь: некоторым людям в ней никогда не стать друзьями. В этом нет ничего страшного. Жизнь, как я однажды сказал, и как подтвердил ваш отец, тем и прекрасна, что разнообразна. Нам приятен огонь, горящий в камине промозглым зимним вечером, и нам радостна прохладная вода в горячий летний полдень. Между собой эти две стихии не подружатся никогда, но в жизни есть место для них обеих.

Появился Килька с подносом, на котором стояли заварочный чайник, две чашечки на блюдцах, а также большая тарелка с обильно покрытыми кремом пирожными.

Близнецы хором выдохнули, демонстрируя восхищение увиденным. Дома их не очень-то баловали сладостями. По праздникам бывал торт, да на прогулках тётя Дарина иногда покупала конфет, строго-настрого наказывая не говорить родителям – вот и всё. Сам я со сладостями завязал, когда обнаружил после тридцати признаки набора веса, а Танька – та и вовсе не была фанаткой (если не считать серебряковских пряников, от которых она отреклась после того как решила выйти замуж за меня). И в целом, как я понял, в среде аристократов это было нормой – ограничивать детей в потреблении сахара. Дети с пелёнок учились получать дофамин более сложными путями, пусть и не знали такого слова. Однако бабушки и дедушки для того и созданы, чтобы баловать внуков. Даже если этого дедушку зовут Эмилем…

Близнецы накинулись на угощение, как голодные… аристократы. То есть, положили на колени салфетки, взяли чашечки, пили мелкими глоточками, пирожные кусали осторожно, по чуть-чуть, чтобы набитый рот не мешал беседе, и ограничились тем, что съели по одной штучке.

– Ешьте больше, – уговаривал Зиновьев. – Ешьте всё, хотите – заберите с собой.

– Благодарим вас, дедушка Эмиль, но мы, право вполне сыты. Пирожные были очень вкусны, а чай великолепен.

Зиновьев вздохнул и махнул рукой.

– Право слово, на склоне лет начинаешь понимать, что, возможно, дети мещан и рабочих более… Впрочем, оставим. Килька, забери поднос! Повтори мне минеральной воды. И положи уже на стол книги, сколько можно ждать!

Опытный Килька не растерялся и выполнил задачи в том порядке, в котором они были озвучены. Сперва исчез с подносом, потом появился с бокалом воды и, наконец, грохнул на стол три старинных фолианта, которые распределил между тремя участниками кружка заговорщиков. На середину стола он положил странное устройство, напоминающее часы с одной стрелкой и без делений на абсолютно гладком циферблате. Взглянул на хозяина и, получив в ответ на взгляд кивок, щёлкнул по стрелке. Та завертелась.

– Уходи, – сказал Зиновьев. – Дальше мы сами.

Килька исчез. Стрелка крутилась, постепенно замедляясь, и остановилась, указав на Валеру. Тот открыл книгу на заложенной странице и, глубокомысленно откашлявшись, начал читать:

– Аллёй мэ́н ра тхэо́й тэ ка́й анэ́рэс иппокорюста́й…

Эмиль Германович прикрыл глаза, наслаждаясь умолкнувшим звуком божественной эллинской речи. Саша в нетерпении ёрзала на стуле: ей список кораблей всегда казался скучнейшей частью поэмы, к тому же она вовсе предпочитала «Одиссею», которая ей и досталась.

Минут пять спустя Зиновьев заметил её страдания и остановил Валеру.

– Александра, теперь вы, – попросил он.

Валера не скрывал облегчения. Читать вслух ему не нравилось никогда, он предпочитал, чтобы читали ему, и теперь с интересом уставился на сестру.

– С первой песни? – спросила Саша, открыв книгу.

– Я полагаю, с любой, – мотнул головой дедушка Эмиль. – Видите ли, это очень, очень хитрое заклятие. Вам следует действовать в согласии со своим сердцем. И ваш непробуждённый дар непременно вас приведёт к нему. Лишь только вы его прочтёте, оковы падут.

– А кто вас заколдовал? – спросил Валера, пока сестра шуршала страницами, изыскивая сцену встречи Одиссея с Навсикаей.

– Это грустно вспоминать, мальчик мой…

– Это ведь была Сфера Семёновна, правда?

– Она была одной из тех, кто наложил на меня это проклятие. Проклятие, благодаря которому я не могу покинуть дом, не могу вновь увидеть солнце… Но – не важно. Не важно, кто послужил причиной. Главное, что я нашёл способ освободиться, и вы, мои возлюбленные дети-Ананке, согласились мне помочь.

– Мы обязательно отыщем его, – пообещала Саша и, ткнув пальцем в текст, заявила: – У меня предчувствие, что я найду его прямо сейчас! – И начала читать: – Ос о мэ́н э́нтха катхэ́ўдэ полю́тляс ди́ос Одюссэ́ўс…

Счастливы дети. Они готовы купиться на всё, что угодно, и не видят в упор торчащих отовсюду белых ниток. Какое-то странное заклинание, которое почему-то таится в совершенно не магических книгах, и его нужно поймать, что могут сделать лишь дети с запечатанным даром Ананке. Какая-то рулетка, вообще непонятно зачем сюда присобаченная. Но они верят, им хватает. Пройдут годы, они подрастут и начнут морщить носы, встречая в книге недостаточно внятное объяснение того или иного. Писателям придётся изрядно попотеть, чтобы захватить их внимание, убедить их в серьёзности происходящего. Но будут ли они счастливы, став такими разборчивыми? Безусловно, да. Но не счастливее, чем сейчас, когда они готовы ночи напролёт оглашать тишину библиотеки невесть как произнесёнными древнегреческими словесами, позабыв про верёвку, свисающую из окна спальни. Ведь они – главные герои этой истории, только они могут спасти несчастного заколдованного дедушку Эмиля. Что ещё нужно, чтобы начать действовать? Если тебе нужно больше – нет у тебя сердца, так и знай.

Глава 8
В гостях у Люцифера

Где-то на середине пути у меня возникла мысль, что я поступаю опрометчиво. Еду один в логово зверя. Однако я выдал себе мысленного подзатыльника и мысленно же сказал: «Стыдись, Соровский! Глупости своей стыдись! Зиновьев связан пактом. И если бы он ценою жизни решился его нарушить, то нет никакой разницы, находишься ты у него дома или же нет. Если решит взбрыкнуть тульпа – к тульпе ты невосприимчив. И потом: твои дети провели ночь в этом доме без тени страха! А ты что же? Соберёшь армию аристократов для одного дневного визита⁈»

И мне действительно сделалось стыдно, и потупил я очи долу, и смежил веки, и чуть не заснул, пока ехали. Ночь-то у меня тоже прошла беспокойно. Половину её мы убегали от призраков, а другую половину сидели с Серебряковым в столовой, пили чай и рядили, как так всё получается, и что с этим всем делать. Несмотря на целую бутылку сливового сока, ни к какому выводу так и не пришли, но осталось ощущение продуктивно проведённого совещания.

– Приехали, барин!

Я тряхнул головой, сбрасывая сонливость, зевнул, потянулся и вышел из экипажа. Заплатил извозчику.

– Многовато, – заметил тот.

– Не уезжай далеко, подожди часик. Если не выйду – езжай к Серебрякову, должен знать. Скажи ему, что с Соровским какая-то беда, пусть разбирается.

Извозчик ещё раз подбросил на ладони монеты, всё посчитал и кивнул. Я направился к воротам, которые так и стояли открытыми.

Дверь отворил уже знакомый дворецкий. Совершенно не удивился моему визиту.

– Господин Зиновьев не принимает уже давно, – сказал он в ответ на высказанное мною пожелание.

– Будьте любезны, передайте господину Зиновьеву, что граф Соровский настаивает. И что если желание графа Соровского не будет удовлетворено, господину Зиновьеву придётся иметь дело с последствиями, масштаб которых он легко может себе вообразить. И на очевидный глупый вопрос, который может задать господин Зиновьев, могу дать категорический ответ: да, это именно угроза.

Дворецкий помрачнел.

– Прошу вас обождать в гостиной.

– Охотно. Не беспокойтесь на мой счёт, я знаю, где гостиная.

Я сел в кресло в пустой гостиной. Дворецкий ушёл докладывать. Но посидеть в одиночестве мне не дали. Передо мной тут же появился Килька. Он воровато огляделся и зашептал:

– Господин Соровский, я хожу в опасной близости от нарушения прямого приказания моего хозяина, что повлияет на меня самым пагубным образом, иными словами, попросту развоплотит.

– Скверно, – посочувствовал я. – А оно того стоит?

– Я стараюсь не переступать черту. Но не пускайте сюда детей, умоляю!

– Кирилл Умоляевич, вы же не предполагаете, что я благословляю эти визиты?

– Н-нет… Но я призываю вас проявить больше рвения в их ограничении.

– Вот как раз именно поэтому я здесь. Моя – крайне непопулярная, разумеется, – логика заключается вот в чём. Проблему надо решать там, где находится её источник, а не там, где как будто бы проще. Мои дети – свободные люди, аристократы, на минуточку. Этот мир принадлежит им. Я не опущусь до неработающих запретов, которые лишь растратят мои энергетические ресурсы и меня же превратят в посмешище, не достигнув более никакой цели. Нет, я пойду туда, где сложно, и решу проблему радикально.

Килька в задумчивости несколько раз переместил голову от левого плеча к правому и обратно.

– Однако мой хозяин тоже аристократ…

– Да кто бы спорил. Вот два аристократа уж как-нибудь да разберутся в ситуации, хотелось бы верить.

– Мне бы тоже хотелось верить, что более я не повезу ваших детей в этот дом. Вы уж постарайтесь, Александр Николаевич. Во имя моей любви к Диль!

– Вот именно ваша любовь к Диль и ведёт меня как сегодня, так и по жизни.

– Благодарю. Вы такой чуткий и понимающий хозяин… Жаль, что не мой.

Тут вернулся дворецкий.

– Александр Николаевич, вас просят.

– Ну, если просят, не буду отказывать. – Я поднялся. – Веди меня, Вергилий, к Люциферу, вмёрзшему в лёд.

Дворецкий ничего не понял, но повёл. А вот Килька усмехнулся.

– Ваши шутки, Александр Николаевич, порой нечаянно преодолевают некий принципиально качественный уровень… Впрочем, сами увидите.

Мы поднялись на второй этаж. Я здесь ранее не бывал, но столько раз слышал, что обстановка казалась знакомой. Вот этот никчемушний зал для размышлений, вот балкон, на котором, наверное, до сих пор стоит мина с отключенным детонатором – чемодан золота. Дворецкий повёл меня направо. Одна дверь, другая – и мы входим в библиотеку.

Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы у него не было самой лучшей библиотеки как минимум в Белодолске. Помещение размером с гостиную, шкафы под самый потолок, да плюс ещё некоторое количество этажерок – не то с новинками, не то просто с особо любимыми изданиями.

Увидев человека, сидящего за столом, я остановился и моргнул. Видение не рассеивалось.

– Граф Соровский, – тихо сообщил дворецкий и вышел, оставив нас наедине.

Человек опустил на стол книгу и поднял на меня взгляд запавших глаз. Передо мной сидел глубокий старик. Я бы дал ему лет девяносто навскидку. Ну, если прям очень сильно постараться, сделать над собой усилие, захотеть увидеть то, чего нет, то восемьдесят. В изборождённом морщинами лице с трудом угадывались зиновьевские черты.

– Здравствуйте, Александр Николаевич, – произнёс сиплый голос.

– Так вот ты какой, дедушка Эмиль, – нашёл я силы высказаться хоть как-то.

Зиновьев развёл сухими морщинистыми трясущимися руками и тяжело вдохнул.

– Килька!

– Да, хозяин?

– Минеральной воды. Спроси у графа, чего он хочет.

Килька вопросительно посмотрел на меня. Я мотнул головой. Килька исчез и появился с бокалом шипучки.

Не дожидаясь приглашения, я отодвинул один из стульев и сел напротив Зиновьева. Тот, пригубив напитка, заменившего шампанское, усмехнулся.

– Минувшей ночью, Александр Николаевич, на этом самом месте сидел ваш сын.

– Приятно, что вы сами перешли к делу, Эмиль Германович. Прежде чем я прибегну к угрозам и ультиматумам, хотелось бы хоть в самых общих чертах понять: вам мои дети – зачем? К чему этот читательский клуб?

Улыбка Зиновьева выглядела удручающе. Она вызывала в памяти бессмертную классику, стихотворение, заканчивающееся строчкой: «Дедушка старый, ему всё равно». Чем вообще можно грозить человеку, который, судя по внешнему виду, стоит в могиле сразу двумя ногами и просто опирается локтями о её край, бросая последний взгляд на окружающий мир?..

– Вы могли бы и догадаться, – просипел он. – Глядя на то как охотно ваши дети бегут ко мне…

– Да, я знаю, что такое магия Ананке. И вы знаете, что такое магия Ананке. И вообще, за прошедшие пять лет, магия Ананке перестала быть таким уж страшным жупелом.

Это, кстати, действительно было так. С тех пор как я деанонизировался перед Елизаветой Касторовной, у нас не было выбора. Танька носила детей к Хранительнице озера, и та закономерно обнаружила у обоих близнецов дар Ананке. Об этом необходимо было сообщить – и мы сообщили. Соответственно о том, чтобы впоследствии обучать близнецов в обычной академии на факультете, скажем, стихийной магии, не могло быть и речи. Им уготована совсем другая судьба. И, разумеется, сделать из этого тайну было невозможно. Так что – да, общество обо всём узнало, и общество это пережило.

Зиновьев дёрнулся от неудовольствия. Это движение было мне хорошо знакомо, оно возникало всякий раз, когда Зиновьева тыкали носом в то, что он ведёт нечестную игру и пытается этого не замечать.

– Это лишь в первый раз их призвала магия Ананке. Потом… они приходили сами.

– И что?

– Что?

– Да: что? Что из этого? Я спросил, зачем они вам.

– А вы не понимаете?

– Право, меня начинает утомлять этот разговор…

– Александр Николаевич… Вы удивляете меня. Мы заключили пакт, но это не значит, что война закончена. Я ведь сказал, что она продолжится, но другими методами, не сопряжёнными с прямым нанесением вреда. Ваши дети подросли, и теперь я сделаю так, чтобы они любили меня больше, чем вас. Вы будете смотреть, как они рвутся ко мне, какими счастливыми возвращаются, как говорят обо мне и только обо мне. И будете понимать, что я победил. Ваши собственные дети…

– Ты больной? – перебил я, заодно перейдя на «ты». – Нет, я вижу, что ты определённо не воплощение здоровья, но речь про голову. Ты серьёзно хочешь настроить моих детей против меня?

– Смените тон, господин Соровский, вы унижаете себя, – нахмурился Зиновьев. – Разве я сказал, что собираюсь настроить детей против? Нет. Речь идёт исключительно о том, чтобы отобрать у вас их любовь. Я стану в их жизнях тем, чем никогда не станете вы. И меня они будут вспоминать с благодарностью, когда я уйду. Может быть, вам и достанется Белодолск, даже весь мир… Но ваши дети будут принадлежать мне. С их ведома и их же любезного согласия.

Мне было трудно сменить тон просто потому, что я лишился дара речи. В голове тоже было феерически пусто. Зиновьев говорил совершенно серьёзно. Этот разваливающийся на части старик продолжал вести войну. Он искренне верил, что сумеет меня достать, зацепить, уязвить… И я мог бы сейчас разнести его в пух и прах. Высмеять. Предложить ему вовсе переехать к нам, если ему того хочется. Но… я не мог. Этот человек, похоже, мог жить лишь в состоянии войны за первое место, пусть даже это будет место в глазах двух детей. Если я у него отберу эту мелочь – он же вовсе развалится. Ну нет у человека больше ничего, не на что опереться в жизни. Выбить у него из-под ног эту шаткую табуретку? Как-то нога не поднимается. Чёрт, ну почему я настолько добр и сентиментален? Главное ему этой доброты с сентиментальностью не показывать – сломается. Как бы так изобразить, что я действительно обеспокоен, что боюсь его победы… Нет, увы, столько актёрского таланта я в себе не наскребу. Одно, впрочем, очевидно: валить отсюда надо. Чем скорее – тем лучше.

– Вы сошли с ума. – Я встал и обозначил лёгкий поклон. – Больше нам не о чем разговаривать. Честь имею.

Мне оставалось три шага до двери, когда он меня окликнул.

– Ваше сиятельство!

И послышалось поскрипывание.

Я обернулся и понял, на что намекал Килька, и чего я не заметил сразу. Зиновьев, прилагая, судя по виду, титанические усилия, крутил колёса инвалидного кресла, в котором и сидел. Он не мог ходить.

Запоздало дошёл до меня намёк Кильки. Ну да, Люцифер, вмёрзший по пояс в лёд, и прикованный к креслу Зиновьев… Тонко, весьма.

– Александр Николаевич… До меня дошли слухи о постигшем вас несчастье.

– Не берите в голову, никуда он не уйдёт, проработает ещё лет десять, как миленький.

– Вы это о чём? – нахмурился Зиновьев.

– А вы о чём?

– О метеорите, разумеется.

– Ах, метеорит… И что вы имеете мне сказать про метеорит?

– Ничего. Просто если у вас сложности с новым жильём, вы всегда можете отправить своих детей ко мне. Уверяю, здесь они найдут такие условия, что не захотят возвращаться.

Хотелось по-простому, бесцеремонно заржать, но я заставил себя дождаться, пока заржёт Зиновьев. Сипло засмеётся, полагая, будто это звучит величественно и угрожающе.

– Благодарю вас, приму во внимание. До свидания!

Я покинул библиотеку. Потом, всё ещё в напряжении, вышел в тот бестолковый зал с балконом, и лишь там позволил себе выдохнуть.

– Теперь вы понимаете мои опасения, Александр Николаевич?

Я вздрогнул, повернулся. Тульпа стояла справа от двери, видимо, поджидая меня.