Текст книги "Кисельные берега (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16
Акакий возвращает долг

Как раз примерно в ту пору, когда я в кабаке встретил Павла Терентьевича Авеля, возле нашей дачи стали происходить любопытные события. Для начала туда пришла девушка. Совсем, абсолютно, неприлично юная девушка в тёмно-зелёном сарафане, запылившемся от долгого пути, и с волосами, собранными в простейший хвост. Она постучала в калитку. Не дождавшись ответа, привстала на цыпочки, и стёршиеся от долгой ходьбы пятки в результате этого движения выскочили из туфель.

– Нету их, – сказала соседская служанка, вышедшая за ворота посмотреть, кто стучится к соседям. – Самого как будто бы ещё с ночи нет, а сама с мужиком уехала ни свет ни заря.

– Как – с мужиком? – изумилась девушка.

– А вот так вот, бывает. В тихом омуте-то – ого-го, чего творится!

К счастью, тут из той же калитки выскочил старый верный слуга Серебрякова, Анисий, на ходу дожёвывая пирог.

– Ты что такое несёшь, анафема⁈ Ни с каким не с мужиком, а с Вадимом Игоревичем Серебряковым Татьяна Фёдоровна уехала и исключительно по делу!

– А что ж, твой хозяин – не мужик, что ли? – расхохоталась служанка. – Кто ж ему тогда дитё заделал? Ты постарался?

– Ты… Да ты… Да он сам кому хочешь столько детей сделает – считать замучаешься!

– Ох, ну, уболтал, зови, котлеток пожарю.

– Молчала бы, дура! – замахнулся на неё Анисий пирогом.

– А ты пока пироги мои лопаешь, обзываться не моги! Тоже мне, разважничался.

Впрочем, женщина нисколько не обиделась, только хохотнула и ушла обратно, заниматься какими-то своими делами. Анисий проводил её гневным взором и обратился к девушке уже совсем с другим выражением лица и голосом:

– Здравствуйте, госпожа Догадкина. Взаправду, пустой дом стоит.

– Но… как же так? – пролепетала Даринка. – Меня ведь Татьяна Фёдоровна пригласила…

– Ох, да у них там такое творилось… Я и сам всего не понял, но как будто бы дети пропали.

– Близнецы⁈ Сашка и Валерик⁈

– Других как будто и не было.

– Как пропали? Почему⁈

– Ничего не знаю, госпожа. Я вот у Копыловых обосновался. Погожу, пока вернётся кто. Если мой не приедет – тогда сам домой двину, как лошади отдохнут. Могу и вас подвезти. А хотите, спрошу, может, Копыловы вас и приютят? Я-то со слугами, а вам, может, и гостевую комнату дадут, и накормят.

Даринка покачала головой. Вообще, она имела вид человека, находящегося под гнетом толщи воды. Который, к тому же, оказался под этим гнетом после сильнейшего удара по голове.

Анисий коптил небо не первый год и мало-мало разбирался в состояниях юных барышень, которых душевная буря заставила пешком пройти длиннющий путь от города до дачи Соровских. Сословная разница мешала ему подойти к Даринке, обнять её, погладить по голове и сказать: «Ну чего ты, дура, мнёшься? Пошли! Всё фигня, и это тоже. Этот разлюбил – значит, другой ещё лучше будет, какие твои годы». Всё, что мог сделать Анисий – это предложить вынести воды, на что Даринка согласилась.

Осушив ковш и ощутив вкус давно уснувшей в памяти полудеревенской жизни, Даринка немного ободрилась. Дождавшись, пока уйдёт Анисий, прошлась вдоль забора, заглядывая внутрь, словно пытаясь застигнуть там прячущихся хозяев. Раз, забывшись, она уж было схватилась за верх забора и начала задирать ногу, но тут же спохватилась. И сарафан не очень предназначен для подобных предприятий, и гордое звание аристократки налагало некоторые ограничения. Тринадцать лет – это тебе не восемь. В тринадцать лет некоторые уже замуж выходят!

Замуж… Выходят… Везёт же некоторым!

Проиграв битву с гормонами, Даринка села на корточки, прижавшись спиной к забору, и заплакала, спрятав лицо в ладонях.

Сквозь слёзы ей послышался стук копыт, фырканье лошади, чьё-то ворчание – вероятно, кучера. Надо было срочно перестать плакать! Если вернулись Соровские – а кто ещё это может быть! – их следует встретить хотя бы подобием приличного лица! Но слёзы всё лились и лились, а тело содрогалось, как в судорогах, и не было никакой возможности поднять голову, оставалось лишь надеяться, что благодаря какой-нибудь неизученной ветви магии она сделалась невидимкой. Успокоится, попросит у Анисия умыться и после этого придёт к дяде Саше с тётей Таней как подобает. И они ни намёка не увидят на то, что Дарина чем-то расстроена.

Надежды не оправдались. О жестокий, страшный мир! Кто-то подошёл к Дарине, встал перед нею и, вероятно, беспардоннейшим образом на неё смотрел. Что ж, смотрите. Смотрите, если у вас нет сердца! Смотрите так, будто бы вы никогда не любили и не были отвергнуты! Пейте чужие слёзы, упивайтесь не своим горем. Это ведь гораздо дешевле театра и ходить далеко не надо, правда⁈

– Хочется пожелать вам доброго утра, Дарина Кузьминична, – послышался тихий, спокойный, женский, но вместе с тем совершенно не знакомый голос. – Вы не расцените это как насмешку? Пожалуйста, не расценивайте, это всего лишь вежливое пожелание.

Жизнь – такая штука интересная. Можно приготовиться к чему угодно, предусмотреть любой поворот событий. В конце концов тебя всё равно выбьет из колеи нечто совершенно неожиданное. Поэтому я уже давно перестал к чему-либо готовиться, а Даринка ещё пока этим искусством не овладела.

Она вздрогнула и машинально подняла голову. Тут же устыдилась своего зарёванного лица, попыталась отвернуться, но сочла, что это уже будет глупо, и решительно смахнула слёзы с глаз.

Перед нею стояла, переминаясь с ноги на ногу, молодая брюнетка в облегающем чёрном платье, которое уместно было бы видеть на торжественном вечере у какого-нибудь аристократа, но никак не утром в загородном частном секторе. В руке дама держала чемодан.

– Мы знакомы? – пролепетала Дарина.

И тут жизнь нанесла сокрушительный удар. Внезапный и смертоносный, как укус африканской змеи Чёрная Мамба. Губы брюнетки дрогнули. Она поставила чемодан рядом с Дариной, села на него, закрыла лицо ладонями и заплакала.

– Что с вами⁈ – всполошилась Дарина и вскочила на ноги. – Вы попали в беду?

– Да! – прорыдала незнакомка. – Я попала в беду в далёком детстве. Никто не знает о моём существовании! Я – Наталия Викторовна Штерн!

– Простите, я…

– Ах, ничего страшного, не извиняйтесь! Когда я была в вашем возрасте, маме приходилось каждый год ходить в гимназию, доказывать, что я существую, потому что иначе я пропадала из списков. И так всегда!

– Натали! – воскликнула Дарина. – Точно, я вспомнила! Вы – лучшая подруга Татьяны Фёдоровны!

– Только она одна меня и помнит! За это я вечность буду ей благодарна. Вы тоже в гости к Соровским? Татьяна пригласила меня…

– Да, и меня. Только, верно, она забыла, дома нет никого и даже нет никакой записки.

Натали перестала плакать и посмотрела на Дарину так, будто решилась броситься под поезд назло всем мужикам.

– Извините, – сказала она голосом неупокоенного мертвеца, и у Дарины мурашки побежали по спине.

– За что? – спросила она, отступив.

– Это всё из-за меня. Видимо, и Татьяна теперь забыла обо мне, а вы невинно пострадали. Господь ненавидит меня, теперь я это поняла. Наверное, в прошлой жизни я была ужасным человеком.

– Наталия Викторовна, не вздумайте так говорить, вы что! Всё это просто совпадение, видите ли, у Соровских как будто бы пропали близнецы…

– Какой кошмар! – вскочила Натали. – Что с ними случилось⁈

– Не знаю, никто не знает…

– Это какое-то безумие. Какой автор в здравом уме допустит похищение детей у главного героя? Нет, это невозможно, надо иначе. Детей не похитили, они сбежали сами, да, точно! Сбежали, но заблудились. А почему не послать на их поиски фамильяра? Какая-то причина, какие-то сложности… Выходной? Ах, это такое дешёвое совпадение… Нет, необходимо раскопать что-либо из прошлых книг, что-то такое, что может сыграть теперь…

Изумлённая Даринка смотрела, как Натали, будто вовсе забыв, где и зачем находится, открывает чемодан, достаёт оттуда кипу листов формата А4 (в этом мире никто не знал, что формат бумаги так называется, но сердцем что-то такое чувствовали) и принялась строчить карандашом.

– Госпожа… Штейн? – Вопросительная интонация в голосе Даринки была двойственного характера. Ей хотелось и окликнуть Натали и уточнить, правильно ли она запомнила фамилию.

Натали её проигнорировала. Её глаза пылали. Она ушла в ту единственную стихию, в которой чувствовала себя абсолютно хорошо. Новое невероятное приключение графа Соронского рождалось здесь и сейчас.

И тут жизнь сжалилась над Дариной. Жизнь прекрасно понимала, что две девушки, пребывающие в смешанных чувствах и к тому же стоящие на распутье, пытаясь понять себя и мир, ничего толкового от пустого дома не добьются никогда – и прислала на помощь тяжёлую артиллерию.

К калитке подъехал скромный городской экипаж с недовольным похмельным извозчиком.

– Приехали, – хрипнул он.

Открылась дверь, и наружу вышел недовольный невыспавшийся Акакий Прощелыгин собственной персоной. Он протянул руку и помог спуститься Насте, которая немедленно начала дышать. Громко, тщательно – так, будто всю дорогу от города старательно сдерживала дыхание.

Причина сего прояснилась спустя минуту. Прощелыгин, рыча непонятные ругательства сквозь зубы, вытащил из недр экипажа за подмышки тело. Тело принадлежало доктору Снулю и источало такой могучий аромат перегара, что Дарина отпрыгнула в сторону. Папа тоже любил заложить за воротник, однако настолько свирепого амбре от него не исходило ни разу.

– Благодарю, вы можете быть свободны, – сказал Акакий и протянул извозчику деньги.

Доктор при этом лежал на дороге и похрапывал. Рубаха на нём была разодрана, лицо украшали синяки и ссадины.

– Ой, Даринка, привет! – сказала Настя, продышавшись, и устремилась к подруге, в которой никак не хотела видеть аристократку.

Аристократка, впрочем, тоже ни в какую не желала видеть в Насте прислугу. Они обнялись и расцеловались.

– Сие презренное тело, – сказал Акакий, указав на доктора, – испортило мне весь сон. И я сейчас просто настаиваю на том, чтобы господин Соровский натянул свой гамак в том прекрасном тенистом местечке. Я лягу там и буду спать сутки!

– Соровских дома нет, – сообщила Даринка. – У них дети пропали, и они куда-то уехали.

– Сюрреализм, – рыкнул Акакий и подошёл к калитке. – Быть до такой степени неподготовленным к моему визиту… Что ж, пусть не думает, будто я стану ему платить за это.

Жалобно звякнул и опал замок. Легко забыть, что хотя Акакий и выдающийся зельевар, по основной специальности он всё-таки психокинетик. Именно этот дар ему утвердила Хранительница в те незапамятные времена, когда матушка младенцем носила его к озеру.

– Прошу, – махнул рукой Акакий

– Но, прошу прощения, разве так можно? – изумилась Натали, оторвавшись от писательской деятельности.

– Пусть я и не имею чести знать ваше имя, госпожа, – процедил сквозь зубы Акакий, – но склонен предположить, что вы имеете какое-то дело к Соровским. В то время как ваше открытое и доверчивое лицо выдаёт в вас неизлечимое дитя света, которое только и делает, что резвится в лучах его, подобно бабочке-однодневке. Александр Николаевич и Татьяна Фёдоровна склонны окружать себя именно такими персонажами, вероятно, чтобы разгонять мысли о вечности под могильной плитой. Что ж, не всем дано выдержать гнет этих мыслей, я понимаю. И, коль скоро уж вы, обладая всем упомянутым набором качеств, явились сюда, вам будет удобнее ожидать хозяев в доме, нежели снаружи. День обещает быть жарким.

День, собственно, уже начинал быть жарким, и всем хотелось пить и в тенёк. Особенно хотелось доктору, пусть он никак и не выражал этого желания. Он только краснел и всхрапывал, но делал это до такой степени банально и неотвратимо, что звуки сии воспринимались исключительно как явление природы, частью которой доктор и являлся.

Натали переступила через него и подошла практически вплотную к Акакию, чем удивила его – Акакий приподнял левую бровь на пару миллиметров.

– Вы! Как вы можете говорить, что не знаете моего имени⁈ Вы фактически видели меня без одежды. Я была вашей подопытной крыской, когда вы с Александром Николаевичем и прочими открывали принцип перемещения людей в пространстве, за который вы теперь получаете отчисления. И это я придумала тот принцип! Я написала идею! Как вы можете⁈

Натали вновь начала плакать. Даринка подскочила к ней, запнувшись о доктора, и обняла.

– Господин Прощелыгин, это подло с вашей стороны, – сказала она, гладя по безутешной голове подругу, которую вспомнила пять минут назад.

– Акакий, действительно, – подхватила Настя. – Надо запоминать имена девушек, которых видишь обнажёнными. Этого требуют элементарные приличия.

– Склонен разделить всеобщее возмущение, учитывая, что таковых девушек в моей жизни было не столь много… Однако причудливый эффект. Пройдёмте в дом.

Акакий не умел извиняться и предпочитал этого не делать. Свои косяки он внутренне конвертировал в долги и старался рассчитываться. Не все это понимали, но те, кто понимал, скрепя сердце, признавали возможность дружбы с Акакием.

Он при помощи психокинетики поднял тушку доктора и потащил внутрь. Доктору не понравилось плыть по воздуху. Он засучил ногами и захныкал. Но Акакий быстро шлёпнул его в шезлонг под тентом и выдохнул. Так же бесцеремонно, как с калиткой, разобрался он и с дверным замком. Делегация званно-незванных гостей прошествовала в кухню.

Напились воды, вскипятили чайник. Поскольку стихийных магов среди гостей не было, кипятили на печке, чем подняли температуру в доме. Настя собрала немудрёный завтрак: настрогала бутербродов с мясом.

Кое-как успокоившаяся Натали тоже слопала бутерброд, запила глотком чая и вздохнула.

– Прошу меня простить, господин Прощелыгин, госпожа Догадкина. Вы не виноваты, что не узнаёте меня. Дело, по всей вероятности, во мне. Когда я ещё училась, мне это было не так, чтобы в тягость, я любила уединение, боялась людей и предпочитала проводить время с книгами, сначала чужими, а потом своими книгами. Но теперь, и вот уже скоро два года, я в натуральном отчаянии. Мои книги издают только благодаря протекции Татьяны Фёдоровны. Мне забывают выслать гонорар. А что самое обидное – меня никто не знает! Все говорят лишь о графе Соронском, так, будто он сам пишет о себе книги, а обо мне никто знать не знает, как будто бы имя на обложке вовсе не указано! Вы, например, читали «Лезвие слова» от пятнадцатого марта сего года?

Все пожали плечами. Они были далеки от того, чтобы запоминать даты выхода газет.

– А я читала, и эта дата навсегда врезалась в мою память! Там было написано, дословно: «Продолжение приключений графа Соронского не разочарует читателей. Кем бы ни был автор этой выдающейся эпопеи, мастерство его лишь растёт». Вы понимаете⁈ Я не то чтобы хочу, чтобы за мной ходили толпы поклонников, но… Но… Но, может, и хочу, вот, представьте себе!

Уже в третий раз за это утро слёзы готовы были пролиться. Даринка схватила Натали за одну руку, Настя – за другую, пытаясь утешить. Однако помогли в итоге не они, эти презренные дети света, пытающиеся затянуть ещё одного мотылька потанцевать в ласковых лучах, а мрачное существо, привыкшее обитать во мраке и с презрением глядеть оттуда на залитый светом мир.

– Кто вас не забывает? – спросил Акакий.

– П-простите? – взглянула на него Натали.

– Есть какой-то человек, который вас не забывает.

– Татьяна Фёдоровна!

– Вы дружите с детства?

– Чуть ли не с рождения!

– Что она вам дарила?

– Помилосердствуйте… Много чего. Мы часто обменивались подарками и продолжаем…

– Что-то, что вы получили от неё в далёком детстве, и что до сих пор с вами. С чем вы не расстаётесь. Что находится у вас прямо сейчас.

Под пристальным взглядом Акакия Натали съёжилась. Задумалась, кусая губы, и вдруг её осенило:

– Колечко!

– Какое?

– Вот это, серебряное, видите? На мизинце. Она подарила мне это колечко, когда нам было по восемь лет, на день рождения. На нём ещё гравировка, но она почти стёрлась. Тогда она не угадала с размером, я носила кольцо на большом пальце, оно всё время сваливалось. А теперь, вот, на мизинчике…

– Вы позволите?

– Если вам угодно…

Ничего не понимающая Натали стянула с мизинчика кольцо и отдала Акакию. Тот повертел его в руке, разглядывая с плохо скрываемым презрением, и встал. Все проводили его взглядами. Акакий, впрочем, не ушёл далеко. Он открыл печку и бросил кольцо в огонь, пожирающий дрова.

Натали испустила яростный крик, бросилась к печи, но Акакий, оттеснив её плечом, закрыл входное отверстие.

– Что вы наделали⁈ Как вы посмели! Вы – подлец, вы – негодяй, вы…

– Не утруждайтесь. Я слышал про себя все мыслимые и немыслимые гадости. С некоторых пор воспринимаю их как комплименты. Не жду благодарности, прошу лишь об одном: держитесь от меня подальше, когда за вами начнут повсюду таскаться толпы поклонников. В отличие от вас, я действительно не люблю общество.

С этими словами Прощелыгин удалился на улицу – натягивать гамак. Никто пока ничего не понял, но все очень изумились. Я тоже изумился, хотя и был во Владивостоке, но, по иронии судьбы, первым почувствовал результат загадочного поступка Акакия.

Глава 17
Что случилось с близнецами

– Ой, – сказала Саша и ещё сильнее вцепилась в руку брата. – Где это мы⁈

– Не зна-а-аю, – протянул Валера, крутя головой.

У амулета, который Саша подобрала в кухне на полу, они попросили простого и понятного – к дедушке Эмилю. К несчастному дедушке, который прозябает под гнетом проклятия, и никто ему не может помочь. Понятное дело, что на дачу экипаж с Кириллом Умоляевичем не приедет. Это ведь пока туда, пока обратно, пока назад – и вся ночь закончилась. Никакой охоты на заклинания не получится.

Близнецы это и обсуждали, лёжа в постелях, когда судьба подарила им ещё одного странного дедушку, с амулетами. Разве от таких подарков судьбы отказываются? Ни-ни-ни в коем случае! Вот они и воспользовались. Однако вместо заполненной мягким светом библиотеки очутились на улице.

– Дурацкие амулеты, – решил Валера. – Совершенно не работают. Пошли домой.

– Куда? – посмотрела на него сестра.

Валера со злостью выдернул свою руку из её. Указал неопределённым жестом на расположенные неподалёку домики.

– Туда куда-то.

– Валер, ты разве не видишь, что это не наш дачный посёлок?

– А чей?

– Солнце встаёт уже.

– Ну и что?

– А только что ночь была.

Валера моргнул. Злость на несработавший амулет постепенно заместилась вкрадчивым страхом.

– Мы что… во времени путешествовали⁈

– Наверное…

Про часовые пояса близнецам, конечно, говорили. Однако когда тебе за пять лет вкладывают в голову такие огромные объёмы информации, поневоле приходится отфильтровывать. Никуда из Белодолска близнецы не выбирались, а даже если бы и выбирались, то ехали бы не так быстро, чтобы ощутить все прелести джетлага. Иными словами, они попросту никогда не сталкивались лично с переменой часовых поясов, не слышали по радио и телевизору, что «в Москве два часа дня», поэтому предположение о путешествии во времени и пространстве одновременно показалось им наиболее подходящим к сложившейся ситуации.

– Валера! – Саша снова нашла руку брата и вцепилась железной хваткой. – А что если это далёкое прошлое? Или будущее. И папы с мамой не бывает!

Валера вздрогнул, но не счёл нужным показать испуг.

– Папа с мамой дали нам прекрасное воспитание, – сказал он, припомнив фразу, сказанную однажды отцом. – Не пропадём.

– Мы-то не пропадём, – рассудительно заметила Саша. – А вот папа с мамой – пропали.

У Валеры защипало в глазах, и чтобы не расплакаться на глазах у девчонки, он решительно зашагал к домам.

На ходу сразу сделалось легче, и Валера начал собирать информацию об окружающей среде. Во-первых, тут не то чтобы холоднее, но ветер дует такой, пронизывающий. Во-вторых, неподалёку виден лес. Рядом с дачей тоже был лес. Может, всё-таки они не очень далеко перенеслись? Если это, например, будущее, то дача должна остаться. Кто же её заберёт у Соровских! Правда, Сашка совершенно верно заметила – ну никак эта деревня не похожа на дачный посёлок. Уже отсюда слышно мычание коров, блеяние коз. А вот, например, заголосил петух.

– Скотина есть, – заметил Валера. – Где скотина – там люди. Сейчас всё узнаем. Какой год, где дача.

– Что нам та дача? – уныло спросила Саша.

– Жить где-то нужно. Обязательно узнаем, что принадлежит Соровским.

– Если это прошлое, то ничего и не принадлежит, кроме дома дедушки. – Имелся в виду Фёдор Игнатьевич. – А он нас не знает, потому что мы ещё не родились…

– Узнает!

– Как?

– Ты глаза свои видела?

Саша сказала:

– Хм! – и не стала продолжать нагнетать тоску.

Дети спустились с небольшого холма, на котором изначально образовались. Теперь дома и дворы скрывались от них высоченным забором. Валера подумал, что деревенька скорее похожа на крепость, обнесённую общей стеной. Чем ближе подходили, тем больше Валера убеждался, что это именно стена, а не забор. Когда ограждение состоит из гладко обструганных, но всё-таки полноценных древесных стволов, это уже язык не поворачивается назвать забором.

– Может, это будущее, – заметил Валера. – И мир заполонили страшные чудовища. А вот в таких крепостях сидят выжившие люди и сражаются. Мы тоже научимся сражаться!

– Хорошо, если так… Интересно будет.

Теперь, когда у близнецов появилась надежда, они воспрянули духом и зашагали быстрее.

Калитки в привычном смысле не было. Были ворота. Чьей-то неукротимой волей собранные из таких же толстенных стволов. Стучать по ним было бессмысленно.

– Господа! – заорал Валера, запрокинув голову. – Просим принять нас и приносим глубочайшие извинения, что обращаемся к вам, не будучи представленными, однако обстоятельства вынуждают нас поступить столь неподобающим образом! Меня зовут Валерий Соровский, я путешествую в сопровождении своей сестры, Александры Соровской!

Что-то гулко стукнуло в воротах, и одна створка с приятным тугим скрипом отворилась. Вышел отнюдь не аристократ, но мужик с двуствольным ружьём в руках. Вида он был довольно дикого. Основательно зарос бородой и волосами, вообще выглядел так, будто год прожил в диком лесу.

– Соровские? – сказал он хрипло. – Во как! А и впрямь, глазки-то приметные.

– Видала? – толкнул сестру в бок Валера.

– Фр, – тихонько отозвалась та. – Представься как положено и представь меня.

– Господин! – провозгласил Валера. – Не имею чести знать вашего…

– Чё там знать! – Мужик пошёл прямо на близнецов, широко расставив руки. – Гришкой звать. Во какие гости! То-то Михей радоваться будет! – Дети не успели оглянуться, как их сначала обняли сильномогучие руки, а потом вовсе подняли в воздух, сжав так, что Сашка пискнула, а Валера поморщился – ему в спину давило ружьё, которого Гришка так и не выпустил.

– А папка-то с мамкой где⁈

– Мы не знаем, – прохрипел Валера. – Дома, наверное.

– Как же вы так? Да что ж мы на пороге-то стоим! Негоже. Заходите, ворота закрою.

– Вы сражаетесь с чудовищами?

– Бывает, из леса какая дрянь не выползет… Но то простая дрянь, понимаемая. А вот люд нехороший случается. Но вы не боитесь, мы ж не зря забор поставили. Да в случае ежели чего – так мы от кого угодно отобьёмся. Ишь, Соровские! Ну, дела!

Валера пока не знал, что и думать. Похоже, будущее и прошлое отпадали, иначе откуда бы этот мужик понимал, кто такие Соровские, и с чем их едят.

– Господин Григорий, – обратился Валера так вежливо, как только мог, с учётом обстоятельств, – не могли бы вы подсказать, где мы находимся?

– Владивосток тут, рядом.

– Владивосток⁈ – хором ахнули близнецы и остановились, будто споткнувшись.

Географию родной страны они знали. И, разумеется, сотни раз слышали рассказы о свадебном путешествии папы с мамой. Их занесло на самую восточную окраину Российской империи.

И тут произошло событие вовсе уж странное. Перед близнецами возник енот.

– Пафнутий! – вновь хором воскликнули они.

Енот повёл себя странно. Он подпрыгнул на месте, упал набок и тоненько запищал.

– Вот! – воскликнул Гришка. – Говорю ж, лезет из леса всякая чертовщина! Такой, правда, ещё не видал, а я эти леса уж, казалось, вдоль и поперёк. Однако чуйка подсказывает, что барахло. Они все сюда либо жрать, либо пакостить ползут. Ну, сейчас я его…

И Гришка наставил ружьё на енота.

– Нет! – завопили близнецы и повисли на стволе. – Не троньте его! Это наш Пафнутий! Он мамин фамильяр!

Гришка мигом сориентировался в ситуации.

– Фамильяр так фамильяр. А чего он пищит тогда?

– Этого мы не знаем, он раньше никогда так себя не вёл.

Тут к ним подошёл ещё один мужик. Этот был не такой дикий: без бороды, но с усами, а волосы, тоже длинные, были у него прихвачены куском верёвки вокруг головы.

– Гриш, ты чего тут устроил? Где детей покрал?

Дети отпустили ружьё и уставились на нового собеседника.

– Это Соровских дети, – сказал Гришка. И, подумав, добавил: – Тоже Соровские.

– Валерка, что ли? – широко раскрыл глаза второй мужик. – И Сашка⁈ Вот так оказия! Да как же… Да что же мы… В дом! В дом немедля! А что это за зверь? Я Михей!

– Здравствуйте, Михей, – поздоровался Валера. – Это фамильяр мамы. Он, верно, нас искать пришёл… И почему-то упал.

Енот продолжал издавать протяжный писк, вяло телепая в воздухе лапами. Гришка и Михей, глядя на него, озадаченно чесали в затылках.

– Ну, не бросать же, – пожал Михей плечами. – Положу в сарае. Потом за доктором сходим…

Он поднял фамильяра и понёс к одной из построек. Близнецы с Гришкой двинулись за ним. И тут произошло ещё более странное событие: на пути Михея возникла Диль. Она открыла рот, силясь что-то сказать. Но тут же её лицо приняло совершенно бесстрастное выражение, как у манекена. После чего она повалилась на землю, обняла свои коленки и запищала. В точности как енот, только громче.

– Диль! Диль, что с тобой⁈ Ты чего⁈ Диль!

Близнецы бросились к девушке, которая была им чуть ли не второй мамой. Она помогла им родиться, она за ними присматривала, учила их и оберегала. А теперь с ней произошло нечто несусветное, чего не мог понять никто.

– Эту помню, – сказал Михей. – В подвале ещё видел. Она тогда тоже так – шлёпнулась и пищит, что твой сукин сын…

– Ты при детях-то, – буркнул Гришка.

– Ох! – Михей шлёпнул себя по губам. – Ладно. Гриш, ты её возьми тогда, тоже в сарай положим. А то дома покою не даст, громкая, зараза. Вы, дети, голодные небось? Щас, Глашка на стол сообразит! Мы-то уж отзавтракали.

Близнецы поотстали от гостеприимных гомункулов. Огляделись внутри крепости. Территория представляла собой один большой огород, разбавленный постройками. Крепость постепенно оживала. Вот парень погнал к воротам стадо коз, направляя их хворостиной. Вот другой потянулся туда же с коровами, с другого конца. За ними увязались собаки.

– Валера, кто они все? – прошептала Сашка. – Откуда они нас знают?

– Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, – с достоинством ответил Валера. – Но они как будто не злые. Давай позавтракаем, чтобы не оскорбить хозяев отказом, а потом постепенно разберёмся.

Предложение было принято единогласно.

В сарае обнаружился здоровенный верстак, на котором прекрасно поместились Диль и Пафнутий. Заботливый Михей отыскал на полке какую-то дерюгу и укрыл фамильярку, а Гришка сунул ей под голову сложенный в несколько раз тулуп. С минуту гомункулы смотрели на пищащую парочку, затем перекрестились и вышли, увлекая за собой близнецов. На сарай снаружи Михей навесил замок.

– Зачем вы их запираете? – спросил Валера.

– Мало ли… Нас тут народу-то немало живёт. Зайдёт кто, поймёт неправильно… Как бы худого не вышло. Да ты не боись. Разберёмся, чего с ними. Я сейчас с Митьком в город пойду, там доктора сыщем, привезём сюда. Пущай лечит.

Вошли в стоящий неподалёку дом. Там близнецов встретила полнотелая улыбчивая женщина, которая именовалась Глашкой. Она для разнообразия не сразу поняла, что фамилия Соровские должна ей о чём-то говорить. Потом вспомнила.

– А, это которому ты всё письма строчишь?

– Есть такое. Веду переписку с аристократией, – важно сказал Михей и разгладил усы. – Ты на стол-то собери! Дети голодные.

Сели за стол. Гришка пристроился в углу кухни, на табуретке, и принялся возиться с ружьём. Вошёл широкоплечий верзила лет двадцати на вид, озадаченно посмотрел на детей.

– Митька, сын мой, – сказал Михей, пока Глашка ставила на стол тарелки с простоквашей. – Вам сколько годочков-то будет? Пять? Ну а Митьке зимой уже шесть стукнет. Ых, богатырь!

Со стуком упала на пол ложка из руки Валеры. Мальчик во все глаза глядел на верзилу, который был на год его старше.

– Здорово! – Митька протянул руку Валере. – Ну чё, как оно там, в Белодолске вашем?

– Там прекрасно, Дмитрий, – пролепетал Валера, пожимая руку. – Приезжайте как-нибудь в гости.

Он понадеялся, что папа с мамой будут не против. Они обычно не возражали против гостей. Господин Аляльев – тот, что старше, – так и вовсе ночевал у них едва ли не каждый месяц по нескольку ночей кряду.

– Правда, у нас сейчас дома нет, – спохватился мальчик.

– Как так – дома нет? – изумился Митька и посмотрел на отца. – Бать?

– А я сам ничего ещё не знаю. Ну-ка, детки, вы ешьте, а потом поговорим. Глаш, да ты хлеба-то поставь, что ты как будто экономишь!

– Да вот без твоих покрикиваний всё никак не разберусь, чего на стол подать! – Глашка брякнула перед близнецами блюдо с нарезанным пирогом. – Вот, с картошечкой, с пылу с жару. Налетай, ребятня!

– То тебе не ребятня, а аристократы!

– Ой, ладно тебе! Аристократы, аристократы… Что ж они, не люди, что ли? Дети есть дети! Налетайте!

Близнецы одновременно почувствовали, что умирают с голоду. И налетели – было бы попрошено. Простая суровая еда – это вам не сладости. Дети с чистой совестью опустошили тарелки и слопали по два куска вкуснейшего пирога с картошкой.

– Ну, теперь рассказывайте, – потребовал Михей. – Чего у вас там с домом за беда?

Пока близнецы вели рассказ, на улице что-то грохнуло, и Гришка вышел посмотреть. Вернулся через пять минут, когда рассказ был закончен.

– Дела, – покачал головой Михей. – Чтоб с неба такая беда падала – такого не видал. Глаш, скажи?

– Да чего ты равняешься-то? Это ж аристократия, сам говоришь. У них всё, что угодно может быть, куда нам…

– А то нам такое надо! Вот шлёпнется сейчас такая дрянь, и поля с картошкой поминай как звали. Нет уж. Мне в моей шкуре хорошо, не хочу я в аристократию.

– Как будто тебя спрашивали, хочешь не хочешь.

– Ох, Глашка, востёр у тебя язык!

– Хотите – у нас оставайтесь, – сказал Митька. – А чего? Места – полно! Работа сыщется.

– Ты-то хоть языком не мели! – прикрикнул Михей. – Жильё предложил – это молодец, хорошим людям помогать надо. А работать аристократам негоже. Они не работают, а служат. Умственным трудом занимаются! Или магическим. Понимать надо!