Текст книги "Кисельные берега (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

– Я не ребёнок! – с неожиданной злостью выкрикнула Даринка. – Это всё очень серьёзно! – Злость схлынула, и по щекам заструились слёзы. – Он меня не любит!

– Вот мерзавец! А кто?

– Как «кто»? Костя!

– Это который Барятинский?

– Ну разве может быть какой-то иной Костя⁈

– Действительно… А может, оно и к лучшему? Если честно, эта его новая причёска мне вообще не нравится. Моё мнение: ты или волосы носи, или брейся налысо, а вот этот так называемый андеркат с хлипкой косичкой…

С юным Барятинским я был знаком, он неоднократно забирал из нашего дома Даринку на личном экипаже. Парень вроде был неплохой, но половое созревание ударило ему куда-то не туда.

– Ты ничего не понимаешь, это модно, это очень стильно!

– Ну, я догадался, что это не потому что парикмахер пришёл на работу нетрезвым.

– Ты поможешь мне⁈

– Дарина, во-первых, я не могу пользоваться магией Ананке по своему усмотрению, меня в тюрьму посадят. Я бы, конечно, пожертвовал своей свободой ради твоего счастья, но будет ли счастье? Будет во-вторых: нельзя воздействовать на чувства людей магией. Это будут не настоящие чувства. Может, какое-то время ты и будешь счастлива, но однажды он приготовит тебе бутерброд с дохлой кошкой, и ты поймёшь, что где-то свернула не туда.

– Какой кошкой? – опешила Даринка.

– Дохлой, говорю же.

– П… при чём тут кошка? И почему вообще Костя должен готовить мне бутерброды⁈

– Ну, если парень не готов ради тебя даже приготовить бутерброд – бросай его.

– Я его люблю!

– Да это-то как раз понятно. Веками одни беззаветно любят и страдают, а другие стремятся избавить их от страданий, взывая к разуму. Эти, вторые, отчего-то считают первых очень глупыми. Мне же кажется, что куда глупее те, которые веками, тысячелетиями талдычат о разуме влюблённым, видят, что это не работает, но упорно продолжают. Это даже не глупость, это умственная отсталость, если уж на то пошло. Не наш путь, не наш метод. Я тебе, Дарина, другое скажу, очень простыми словами, как девочке, которая вышла из очень простой семьи: жизнь – то ещё дерьмо. И тебе будет больно. Снова и снова. До тех пор, пока ты не повзрослеешь настолько, что чувство боли притупится. И тогда ты внезапно поймёшь, что всё каким-то непостижимым образом сложилось хорошо и правильно. Разумеется, это будешь уже другая ты, не та, что сейчас. Та, что сейчас, возможно, не получит того, что хочет больше всего на свете. И это больно. Это очень, невероятно, мучительно больно, страшно и безысходно. И это – часть жизни, которую необходимо принять. Такая вот глупая мудрость. Теперь ударь меня, плюнь мне в лицо, убеги, хлопни дверью – я пойму, не обижусь.

Вместо предложенного Даринка подошла ко мне и обняла. Оставалось только обнять её в ответ.

– Зачем всё так устроено, дядя Саша?

– Чтобы, повзрослев, мы делались угрюмыми циниками с великолепным чувством юмора. Богу нравятся такие персонажи, поэтому он сызмальства проводит нас через огонь и воду. Он постоянно выбирает лучшего актёра, понимаешь?

Даринка как-то умудрилась одновременно шмыгнуть носом и хихикнуть.

– Я боялась, что ты согласишься.

– На что?

– Ну, Ананке…

– Боялась? И всё равно попросила?

– У…

– Чудо ты. Ложись спать. И всё у тебя будет хорошо.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, Дарина. Знаю.

* * *

Яков Олифантьевич Грибков был из тех людей, что никогда не выходят на пенсию. Он жил своей работой и не видел возможности существования вне её. Он никогда не забывал своих контактов и никогда не отказывал в услуге старому знакомому. При этом очень редко он обращался к человеку за ответной услугой. В каком-то загадочном смысле Яков Олифантьевич верил в закон кармы. Сегодня он помогает гражданину А, завтра гражданин А поможет гражданину Б, гражданин Б сделает хорошо гражданину В, тот в свою очередь порадует гражданина Г, а это как раз-таки сам Грибков и есть. Поэтому он всегда был доволен, улыбался и радовался, к чему стимулировал и всех своих собеседников.

Грибкова не могло смутить ничто. Он мог работать где угодно, когда угодно, при каких угодно обстоятельствах. Расположиться в гостиной разрушенного дома под открытым небом? Пф! Пара пустяков. Дождик накрапывает? Я вас умоляю: Грибков приедет с огромным зонтом.

– Супруга у меня по молодости кафе содержала, – сообщил Грибков с улыбкой, вытаскивая сложенный зонт из кареты. – Вот по лету под такими грибами столики прятали. Подсобите раскрыть, Александр Николаевич?

Я подсобил.

Дело в том, что Зиновьев, тульпа и демон начали свою извращённую совместную жизнь так пылко, что на третью же ночь дом развалился окончательно. Гостиная почему-то осталась и даже почти не была завалена обломками.

Неподалёку, там, где раньше на участке не было ничего, рабочие построили временное жильё, по сути, барак. Видимо, там сейчас и скрывались тульпа с демоном. А мы выбрали гостиную для наших прений.

Я помог Грибкову установить возле стола зонт, которого вполне хватило на всех. И на нас двоих, и на попыхивающего сигарой Зиновьева, который выглядел моим ровесником, и на худого желтолицего и очень вредного на вид юриста.

– Господа, признаться, смысл настоящей встречи от меня ускользает, – заявил юрист. – Мне казалось, что всё уже было оговорено. Мой клиент, господин Зиновьев, приобретает означенные руины у господина Соровского по цене участка. И это отличная сделка, насколько я понимаю, потому как иным образом реализовать вот это, – тут юрист обвёл рукой картину разрушения, – вам точно не удастся.

Грибков улыбнулся, смахнул со стола водяную пыль и положил на него портфель. Достал оттуда папку с бумагами и зашуршал. Лицо у него при этом было как у ребёнка, открывающего рождественские подарки.

– Всё, господа, да не всё, – сказал он. – Или, я бы так выразился, ничего не было оговорено, вот и вся недолга! Ну что же, начнём-ка мы с вами, пожалуй, вот с чего. С того, что господин Зиновьев заселился самовольно на участок, принадлежащий господину Соровскому. Но ладно бы только это! С кем не бывает, у всех случаются трудности в жизни. Однако господин Зиновьев немедленно начал диктовать условия и прямо скажем, принуждать господина Соровского продать участок. Да ещё и по такой немыслимой цене.

– Это хорошая цена! Лучше господину Соровскому никто не даст.

– Я протягиваю вам руку помощи, Александр Николаевич, – сказал Зиновьев, пыхнув сигарой. – Вы могли получить от этого предприятия одни убытки.

Я, как и было прошено, молчал. А вот Яков Олифантьевич, продолжая улыбаться, вступил в бой от моего имени.

– То, что сейчас происходит, господа, никаким приличным словом не называется. Вы вынуждаете Александра Николаевича принять сделку. Наши зарубежные друзья называют такое поведение сквоттингом. Я, конечно, всё понимаю: господин Зиновьев обладает знаменитой магией Ананке, в связи с чем у меня, господа, вопрос. Как именно вы желаете действовать? Напролом или официальным порядком? Ежели напролом, то в таком случае не могу уразуметь, для чего здесь присутствует законник. Ежели официальным, то извольте-с. Незаконный захват собственности – раз, разрушение этой собственности…

– Не было никакого разрушения! – подскочил на месте Зиновьев. – Я въехал в руины!

– Ну, ну! – буквально засветился от улыбки Грибков. – Что же вы так преувеличиваете. Не так уж всё и плохо было, прямо скажем! Вот, например, поглядите, какое прекрасное изобретение – фотография, сиречь – светопись. Это вам не то, что художники малюют, как видят. Фотография передаёт нам именно то, что объективно, так сказать, существует. Вот эти фотографии были сделаны семнадцатого числа. На них мы можем видеть демоническую сущность и уважаемую Сферу Семёновну Тулпанову. Супругу вашу узнаёте, я полагаю? А дом на заднем плане вам знаком, я надеюсь? Почти целый дом, очень уютный, по крайней мере, стены большей частью имеются. А в суде фотографии уже принимаются в качестве вещественного доказательства, это я интересовался особым образом перед нашей встречей.

Зиновьев посмотрел на снимки с ненавистью. Положение его было загадочным до неприличия. Юридически он себя закопал давно и глубоко. Фактически брать его было опасно и невозможно, учитывая магию Ананке и неизвестное количество «закладок», которые сработают в случае ареста или какого-нибудь другого устранения. Сейчас Зиновьев лишился фамильяра и сменил локацию, в результате чего, как он доподлинно знал, его дом запросто могут обыскать сверху донизу.

Мы с ним также понимали и ещё один нюанс: никакой бумаги для Ананке у него с собой нет. Изготовить её или забрать из дома он не может, хотя бы потому, что никто его отсюда уже не выпустит. Арестовывать не станут, но выпускать – нет. И нет верного Кильки, который принесёт всё, что нужно.

Ситуация складывалась таким образом, что выгнать Зиновьева из моего дома фактически нереально. Но Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы довольствовался ролью бомжа, который запёрся в чужую квартиру, пока хозяин на площадке фотографировал показания счётчика, и запер дверь изнутри. Он всё-таки был аристократом. Хотя бы видимость приличий соблюсти было необходимо.

Да и отстроиться здесь, на пока ещё моей территории, будет проблематично, если я наложу вето. Тогда ни один рабочий тут пальцем о палец не ударит – дураков штрафы платить и в тюрьму садиться нет. Плюс ещё статус аномалии никто не отменял. В общем, Зиновьеву было необходимо владеть руинами официально. А для этого я должен был согласиться их продать.

– Какие ваши условия, господин Соровский? – скрежетнул зубами Зиновьев.

И снова за меня ответил мой полномочный представитель.

– Условия наши, господин Зиновьев, самые что ни на есть простые. Вот, полюбопытствуйте, мы все документы подготовили.

Юрист схватил бумаги и буквально сожрал их взглядом. Откинулся на спинку стула с выражением лица человека, которому показали треугольник с пятью острыми углами, два из которых – прямые.

– Это невозможно. Ваши условия – неприемлемы!

– А у вас есть выбор? – улыбался Грибков. – Если полагаете, что есть – мы вас внимательно слушаем. Только нам кажется, что вы можете лишь просить нас о снисхождении.

– Дудочка и кувшинчик, Эмиль Германович, – всё-таки вмешался я в разговор. – Либо безграничные возможности, либо вечная молодость. А я думаю, вы уже поняли, как скоро молодость заканчивается после купания. Водные процедуры необходимы ежедневно.

Из сарайки послышался рёв демона, затем звук шлепка и скулёж. Что-то там происходило, настолько интересное, что глаза б мои этого не видели. Зиновьев дёрнулся, покосился туда и начал ёрзать. Наверное, грустил, что начали без него.

– Мы согласны, – процедил он сквозь зубы.

– Эмиль Германович! – вскочил юрист.

– Замолчи и сядь! Читай снова документы, я хочу понимать все нюансы, прежде чем поставлю подпись.

Я улыбнулся старому врагу. В ответ получил огненный взгляд. Взгляд человека, выбравшего молочную реку.

Эпилог

Конец лета, признаться, у меня в голове как-то спутался. Странное вышло лето, что и говорить. Сумбурное, бестолковое, наполненное всяческими внезапными путешествиями, людьми, переменами… Казалось, вот я закрыл глаза на минутку в кабинете Фёдора Игнатьевича, и вот открыл. И я снова тут, в этом самом кабинете.

– Ладно, – говорю, – убедили.

– В чём же? – смотрит тесть с недоумением.

– Давайте мне ваше кресло.

Фёдор Игнатьевич отложил перо, которым что-то подписывал перед моим приходом, и посмотрел на меня внимательно. Я почему-то думал, что он до потолка запрыгает от радости, но – нет.

– Александр Николаевич, вы это серьёзно?

– Абсолютно. Когда я вообще шутил? Всю жизнь серьёзен, как могильная плита.

– Вы всё-таки шутите…

– Нет-нет, Фёдор Игнатьевич, всё честно. Я готов.

– Могу спросить, что повлияло на ваше решение?

– Знаете, за последние недели я посмотрел на разных людей. На тех, которые всеми силами пытаются остаться в прошлом, и на тех, что смело шагают навстречу будущему. И почему-то мне показалось, что вторые гораздо счастливее. Даже если этот шаг в будущее означает бегать с голой задницей в тайге.

– Это вы про господина Сицкого?

Ну разумеется, это я про господина Сицкого. Мне за него уже, кстати, прилетело от Елизаветы Касторовны. И за то, что демон никуда не делся, а превратился в комнатную собачку Сферы Семёновны Тулпановой, и за то, что Зиновьев, который вот-вот должен был помереть, благодаря моим усилиям стал живее всех живых. В общем, полный разнос, даже немножечко стыдно сделалось. Но когда монаршья фамильярка закончила, я лишь пожал плечами и сказал:

– Ну, а чего вы ждали?

– Простите⁈

– Вы обратились ко мне, чтобы малой кровью решить ситуацию с демоном. Ко мне! Я хоть раз действовал, как нормальный человек? Нет же. У меня вот так получается. Извините…

Почему-то именно это «извините» Елизавету Касторовну подкосило. Она буквально упала на стул в моей новой столовой. Воспользовавшись этим, я начал приводить смягчающие обстоятельства.

– К коллегам Сицкого я наведался, сообщил им, что есть изъян с перемещениями одарённых детей. Там за голову схватились, стройка уже остановлена, кстати, если не сложно, в Москву передайте, чтобы тоже тормозили. Я в нюансы не вникал, не моя специальность, но вроде как из этого изъяна вытекает ещё что-то, формула меняется, и в результате весь график плясать начинает, с непредсказуемыми последствиями.

– Наверное, вам ещё и благодарность объявили, – с нескрываемой горечью произнесла Елизавета Касторовна.

– Было, было… Если бы не эта информация, могло и до летальных исходов…

– А ведь всё потому, что ваши дети использовали амулет, который им не полагалось использовать. Они поступили предосудительно – и в итоге всё сделалось хорошо!

– К чему вы клоните, Елизавета Касторовна?

– Да к тому, что ваши дети точно такие же, как вы!

– Ну, я им несколько сродни…

– Лапсердачат Бог ведает что, и в результате оказываются героями!

– Они несут страшное наказание в поезде, идущем из Владивостока…

– Ах, не упоминайте! Мне трижды доводилось ездить во Владивосток из Москвы, сопровождая Его Величество. Признаться, этот поезд страшит меня сильнее, чем бесконечность космических бездн.

– Понимаю вас.

– Что касается господина Муратова. Последние события показали, что во всех крупных городах необходимо иметь отделение спиритуалистов в составе управы. Отделение будет совмещать научную деятельность и функции службы оперативного реагирования. Если ваш протеже не против, он может возглавить это отделение и набрать сотрудников по собственному усмотрению.

– Полагаю, он не будет против.

Боря был только за. И спиритуалистов знакомых у него оказалось немало. Только один таил обиду. Господин Нестеров тяжело переживал публичный удар по морде и требовал удовлетворения. Удовлетворить его Боря решил прогрессивным методом.

– Александр Николаевич, но это же варварство! – шептала Стефания, сидящая слева от меня.

– Нет, Стефания Порфирьевна. Варварство – это когда вокруг ринга толпа вопящих пьяных плебеев. А тут – вы посмотрите! – аристократия. Все чинно сидят, наводят бинокли и лорнеты, дамы обмахиваются веерами. Кстати, отчего вы не обмахиваетесь? Обмахивайтесь смело, у вас очень красивый веер, а в помещении, правду сказать, душновато.

– Я переживаю!

– Не нужно! Я уверен в Борисе, всё будет хорошо. Хотите бинокль? Я специально купил, хороший, хоть Луну рассматривать можно.

– Благодарю, не сто́ит. А отчего ваша супруга не пришла?

– Сказала, что ей это варварство не интересно.

– Александр Николаевич!

– Что? Это она сказала, не я.

На ринг вышли Нестеров и Муратов. Голые по пояс, босые и категорически настроенные идти до конца. Распорядитель боёв поднёс ко рту стихийный амулет, усиливающий голос, и провозгласил:

– Дамы и господа! Сегодня на этом ринге разрешат свои разногласия господа Муратов и Нестеров. Господин Муратов, вам слово!

Распорядитель сунул амулет под нос Борису, и в зале загремел его голос:

– У меня накопилось множество претензий к господину Нестерову! Будучи спиритуалистом весьма скромных способностей, он ещё в бытность студентом всеми силами старался занимать руководящие должности, в то время как никакими руководящими талантами не обладал вовсе! Неоднократно создавал опасные или же просто глупые ситуации, обвиняя в том других! Последняя капля, переполнившая чашу моего терпения, упала, когда мы призвали небезызвестного демона. Господин Нестеров сам всё это выдумал, сам выпустил демона из круга, а виноватым выставил меня! Нет, дамы и господа, я не господина Нестерова вызвал на бой. Я, дамы и господа, вызвал свою нерешительность, робость свою, желание подчиниться и снять ответственность вызвал на бой! И нет у меня иного пути, кроме как одолеть этого человека, тенью которого я быть отныне не желаю. Моя невеста заслуживает лучшего!

Стефания закрыла лицо руками. Зато на противоположной стороне зала, имеющего форму амфитеатра, поднялся ранее мною не виданный господин и захлопал в ладоши.

– Браво! – крикнул он. – Браво, Борис! Чем бы ни закончился бой, знай: я горжусь тобой!

– Спасибо, п… папа, – запнувшись, ответил Боря.

Амулетом, усиливающим голос, завладел Нестеров и с глубоким возмущением сказал:

– Господин Муратов прилюдно и безо всяких на то оснований ударил меня по лицу кулаком! Понятия не имею, о чём он тут говорит, для меня это всё звучит как жалкие оправдания отвратительного поступка, и спускать ему это я не намерен. Я стою здесь за свою честь, как и подобает человеку аристократической крови!

Обоим участникам действия похлопали, и начался бой.

– Как всё прошло? – спросила Татьяна, когда я вернулся в наш новый дом.

– Нормально, а почему ты сидишь на шезлонге снаружи и при этом одетая?

– А почему я должна сидеть на улице раздетой? И зачем тебе бинокль?

– Мне нравится, что каждая наша реплика заканчивается вопросом. Повышаю: а какой смысл сидеть на шезлонге, не раздеваясь? И почему бы мне не носить с собой бинокль, если мне это угодно?

– Фр! Я боюсь в этом доме одна, вот и сижу снаружи.

Я окинул взглядом особняк Зиновьева, который он любезно переписал на моё имя, и пожал плечами.

– Вряд ли там после ухода Эмиля Германовича остались силы зла.

Спецы из управы тщательнейшим образом всё обыскали. Изъяли уйму бумаги для магии Ананке, чемодан с сомнительным золотом и много всяких других штук, о которых передо мной не отчитывались. Но в итоге я получил бумагу, уверявшую меня в том, что в доме не осталось ничего плохого, и там можно жить.

– Всё равно боюсь. Он такой огромный… И холодный. Только библиотека хорошая, но я её никогда найти не могу.

– Надо будет сделать указатели. Что ты на меня смотришь, как на врага народа? Ты ставишь передо мной проблемы, я их решаю.

– Саша, почему у тебя синяк под глазом?

– Упал.

– Ты что, дрался⁈

– Нет, ты что, я не умею!

– Саша!!!

– Ну, чуть-чуть. Просто после того как Боря превратил Нестерова в котлету, Серебряков очень возбудился. Я его таким никогда не видел. Не мог я себе позволить потушить это пламя в его глазах, понимаешь…

– Сначала он тебя подстрелил, потом избил – что вообще происходит⁈

– Это мужская дружба, тебе не понять. И не избивал он меня – так, пошалили немного.

– Кто победил?

– Дружба, естественно. Она же мужская, потому побеждает всегда, в отличие от женской, каковая слаба и немощна.

Беседу нашу прервало появление Дарины, которая наконец-то выбралась к нам переночевать, да и вообще пожить хоть пару дней, пока дети не вернутся, чтобы дом был кем-то заселён. Пока он был заселён только мной, Танькой и доктором. Для комфорта этого явно не хватало.

– Ты чего такая грустная? – спросил я.

– Так… ничего…

– Слушай, ну это уже никуда не годится. Когда тебе грустно, нужно держать выше нос, смотреть в небо, а ты взгляд в землю уставила. Так никогда не выберешься из этого болота.

– У…

– Н-да… Идём.

– Куда?

– Идём-идём. Тань, тоже пошли, надо потихоньку дом изучать.

Мы вошли в дом, поднялись по лестнице, нашли другую, поменьше, попали на чердак. У Зиновьева и чердак был не как у нормальных людей. Чистый и пустой. Надо будет здесь какое-нибудь чудовище поселить, чтобы по ночам ползало и шумело – навроде Прощелыгина. А то скучно.

Выбрались на крышу, подошли к краю и, опираясь на оградку, окинули взглядом свои владения.

– Не знаю, статую отмыть и оставить или Зиновьеву отослать? – задумался я, глядя на заросшую и загаженную птицами леди Годиву. – Можно, конечно, отослать отмытой, но не хочется стараться ради Зиновьева…

– Зачем мы сюда залезли, дядя Саша?..

– Я же говорю: надо смотреть в небо. Вон туда. Эта ерунда там уже часа два точно болтается.

– Какая е… Ой!

В небе над Белодолском парили воздушные шары. Огромные, яркие, разноцветные, они создавали ощущение праздника в этом унылом сером небе. На каждом шаре была изображена буква. Шары постоянно вращались, ну буквы дублировались на другой стороне. И пусть та или иная временами выпадала, но надпись капсом всё равно считывалась. «ДАРИНА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ».

– Жест красивый, слов нет, однако парню, похоже, не хватило карманных денег на знаки препинания…

– Мне нужно бежать!

– Да-да, беги, конечно…

Дарина пулей улетела с крыши. Я передал бинокль Таньке, и та долго смотрела на воздушные шары, улыбаясь. Я обнял её за талию.

– Так, Таня, выглядит настоящая любовь. А ты вышла замуж за какого-то чурбана, который ради тебя в жизни ничего романтического не сделал. Кстати. Может, полетаем на воздушном шаре? Вроде сто лет назад собирались, а всё как-то то одно, то другое… А тут как раз и детей нет, полная свобода.

– Мы можем полетать и без воздушного шара.

– Всё-таки нет в тебе никакой внутренней романтики, Татьяна Фёдоровна, один только цельнолитой непробиваемый фр.

– Фр!

– О чём я и говорю.

А тем временем в поезде, несущемся на всех парах к Белодолску, Валера поставил Саше мат чёрным конём, и Саша надулась.

– Дурацкая игра!

– Сама ты дурацкая.

– Ты дурацкий.

– Нет, ты!

– Я тебе доской врежу!

– Ага, а я тебя в окно выброшу!

– Ну и выброси! Всё лучше, чем этот дурацкий поезд!

– Поезд дурацкий, это да.

Диль, сидящая рядом, лениво смотрела, как страшная дорога срывает с людей всё аристократическое, сбрасывает настройки до заводских, и воспитанные-перевоспитанные дети становятся самыми обыкновенными.

Напротив Диль и рядом с Сашей образовался на сиденье Килька и сказал:

– Фух!

– Как твои дела? – встрепенулась Диль.

– Украли боевой корабль у японцев, перегнали в Персидский залив. То есть, я перегнал.

– Зачем?

– Не знаю. Таков был приказ. Визитную карточку оставил.

– Твой новый хозяин ужасен! Но ничего, скоро мой всё вернёт как было.

– Ты знаешь, а я не хочу как было. Я… наверное, даже счастлив.

– Как такое может быть⁈ – ужаснулась Диль.

– Ну, Зиновьев – негодяй куда худший, для него я делал действительно плохие вещи. А этот – этот другое дело. Масштабы у него, может, даже больше, но он не ради своего благополучия, а из авантюрных и романтических соображений. Простым людям не вредит, опять же. И с ним весело.

– Ну, не знаю… – нахмурилась Диль.

– А что это на тебе такое? – перевёл тему Килька.

Диль потрогала фальшивые кошачьи уши у себя на голове и ледяным тоном сказала:

– Ня.