Текст книги "Кисельные берега (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Тут даже Боря понял, что его высосанная из пальца трагедия яйца выеденного не стоит по сравнению с тем, что исполняла одежда. Мы приблизились, глядя на происходящие метаморфозы.

Брюки, пиджак и сорочка… «заживали». Затруднюсь подобрать более подходящее слово. Пропалины затягивались, как раны при выкрученном на максимум метаболизме. Исчезала чернота. Исчезали плоды моих отчаянных трудов, едва не доведшие меня до полного энергетического истощения. Минута – и одежда совершенно целая.

Мы переглянулись.

– Проклятье, Соровский… Во что вы умудрились опять влипнуть?

* * *

На Диль купание в «молоке» не подействовало никак. Доктор после душа и переодевания уснул на диване в гостинной. Дышал ровно, обладал нормальной температурой, а больше мы не могли ничего проверить.

– По хорошему, я бы должен забрать его в управу, – сказал задумчиво Боря. – Для исследований.

– Оставьте человека в покое. Он только что покоился на плечах прекрасной обнажённой девушки. Пусть немного погрезит. Мемуаров его я, конечно, не читал, но что-то мне подсказывает, что жизнь не слишком его баловала такими шедеврами.

Прекрасная обнаженная девушка сидела одетой в кресле и задумчиво смотрела на танькины туфли, которые ей пришлось обуть. Ее собственные туфли мы изолировали – Диль ходила в них после «молока», а босоногих дам, помимо жены, я дома все-таки не приветствовал.

Также я с большим подозрением думал о ванне… Смех смехом, а мало ли. Метеорит. Аномальный дождь. Как бы не пришлось в принципе отсюда съезжать. Вот возьму и вычту всё из жалованья у доктора! Что за человек такой, взял – плюхнулся. Просили его, можно подумать.

– Сегодня оставлю, – решил Боря. – Но доложить обо всём увиденном я буду обязан, и тогда за ним, всего вероятнее, приедут.

– Там и разберёмся, – махнул я рукой. – И – да, везти домой семью я что-то пока передумал.

– Разумно, – кивнул Серебряков. – В таком случае я за винтовками и за Дмитриевым. Займём оборону и, с божьей помощью, простоим эту ночь!

Возразить я не успел – Серебряков ускакал исполнять обещанное. Значит, вероятно, будет пьянка. Ну ладно, где наша не пропадала…

– Чаю? – предложил я Боре.

– Благодарю, но я поеду писать доклад. Служба-с.

– Службас у него, – проворчал я, закрыв за ним дверь. – А у меня, между прочим, отпускас! И как я его провожу? Сижу один, как дурак, в продуваемом всеми ветрами доме, где даже пожрать нечего, ибо прислуга частично распущена, частично спит, а сам я последний раз что-то готовил… Кстати, когда я что-то готовил? Господи, ужас-то какой, получается, ещё в прошлой жизни.

А, стоп! У меня же фамильяр есть. Вот она, так в кресле и хохлится, туфли ей, видите ли, с одеждой не сочетаются и к волосам не подходят.

– Диль, ты вообще как? Не слишком устала?

– Вовсе не устала, хозяин.

– Тогда, не в службу, а в дружбу, возьми денежку, метнись в какой-нибудь ресторан, возьми еды. Побольше всяческой еды. Перекусим с тобой, а вечером еще этих двоих оглоедов кормить.

– Поняла, хозяин!

Взяв деньги, Диль исчезла. Я же сел за стол в столовой и принялся ждать.

На столе осталась фотокарточка, сделанная Серебряковым. Та самая, на которой я сидел на краю воронки и махал рукой.

Мой взгляд упал на нее раз, потом другой и почему-то задержался.

Я подвинул карточку ближе, и волосы у меня на голове зашевелились.

Фотографический Александр Николаевич Соровский более не сидел на краю воронки. Он, полуползком, пытался от этой самой воронки удрать. Лицо, теперь обращённое к камере, было искажено гримасой ужаса.

На заднем плане над воронкой в воздухе висели три призрачные фигуры.

Глава 5
Дела духовные

Муратова на службе не оказалось, нам сообщили, что он поехал домой – ну и мы отправились туда же. Серебряков откуда-то знал, что Боря снимает квартиру в центре.

Дмитриев чувствовал себя неуютно, зато Вадим Игоревич буквально сиял.

– Не пойму, что тебя так радует, – буркнул Порфирий Петрович, пока мы тряслись на брусчатке, сидя в каком-то исключительно плохо амортизированном рыдване. – Против призраков твои винтовки бессильны. Помрём за здорово живёшь, вот и вся песня.

– Дмитриев! Возьми себя в руки. Я тебя отрекомендовал, как отчаянного рубаку.

– Покажи кого рубить – и отойди. А когда речь о призраках… Вы-то хотя бы маги, а я там что делать буду? Молитвы читать, земные поклоны образам бить?

– Ну прости, что приключение оказалось не совсем таким, как задумывалось. Знаешь, Дмитриев, в нашем возрасте уже выбирать не приходится. Что подвернулось – в том и участвуем в меру своих сил.

Порфирий Петрович с тоской посмотрел на меня и показал на друга ладонью.

– И вот во всём ведь такой. Ему про Фому, он – про Ерёму. И искренне же верит, что никакого Фомы в разговоре не возникало в принципе.

– Не было Фомы, – подтвердил Серебряков. – Зато есть инопланетные призраки. И будь я проклят, если не мы первыми увидим такое за всю человеческую историю! Ради такого, господа, не жалко и умереть.

Дмитриев со вздохом махнул рукой. Я тоже изобразил тактичное молчание. Серебряков без подпитки извне быстро угомонился, тем более, что мы как раз приехали.

Домик был небольшой, скромный, но чистый и приличный. У входа имелась доска, сообщающая фамилии жильцов и номера квартир. Я покачал головой, глядя на нее. В моем мире за идею такой доски порвали бы в клочья. Разглашение персональных данных, бла-бла-бла. Вот всё же нравится мне тут, как-то проще всё, душевнее. Несмотря на инопланетных привидений.

Поднялись на второй этаж и позвонили в правильную квартиру. Послышались торопливые шаги, которые никак не могли соответствовать Боре в силу специфически девичьей лёгкости, и дверь открылась. На нас выскочила радостная Стефания Вознесенская в банном халате и со всё ещё мокрыми после ванны волосами.

– Ой, – сказала она и покраснела, пытаясь закрыть руками халат. – Д-добрый вечер, господа… Прошу простить…

– Вы ровным счетом ни в чём не виноваты, – заверил я её. – Это вы примите наши искренние извинения за столь внезапное вторжение. Мы, вообще-то, уповали на Бориса Феофановича…

Стефания покраснела ещё сильнее и… пригласила нас войти.

– Я была бы вам очень признательна, господа, если бы вы сохранили в тайне сию ситуацию, которая меня чрезвычайно смущает.

– Об этом вы могли бы и не говорить, – проворчал Серебряков. – Мне казалось, что мы ни разу не зарекомендовали себя людьми, которым невозможно довериться.

– Я, в свою очередь, не хотела вас оскорбить, прошу прощения! Но дело состоит в том, что мы с Борисом этой зимой собираемся вступить в брак, и… И я до сего дня полагала, что дело это решённое. А сегодня, честно говоря, думала…

Тут Стефания совершенно засмущалась, но мы не стали настаивать, ибо сумели сами достроить всё у себя в головах. Дети решили перевести отношения на новый уровень, с этой целью Стефания к Борису и приехала, но… очевидно, что-то пошло не так.

– Всё началось год назад, с того злополучного выпускного. Боря отчего-то забрал себе в голову, что я должна его ревновать к Карамзиной. Я искреннейшим образом недоумевала, что в этом всём такого страшного. Ну, подумаешь, посмотрел на красивую девушку… Красивые девушки ведь и созданы для того, чтобы на них смотрели!

– Да, – сказал я.

– Верно, – согласился Серебряков.

– Безусловно, – не остался в стороне Дмитриев.

– Но Борис отчего-то придал этой ситуации столь глобальное значение, что я попросту растерялась. Каждый день, снова и снова поднимал эту тему, надоел мне отчаянно, я начала выражать неудовольствие. А он вообразил, будто я на него злюсь, и занялся самобичеванием. Мы боролись с этим целый год! Я думала, что сегодня всё переломится, но он пришёл домой сам не свой, рассказал, как присутствовал при обнажении фамильяра, а потом заплакал и убежал в церковь.

– А в какую? – спросил практичный Дмитриев, пока непрактичные мы с Серебряковым в полном обалдении переваривали услышанное.

– Козьмы и Демьяна, полагаю, его излюбленная, – грустно завершила рассказ Стефания. – Что я делаю не так, господа? Я ведь искренне старалась не быть одной из этих сумасшедших дам, что устраивают мужьям истерику из-за одного лишь взгляда на постороннюю женщину…

– Увы, дорогая Стефания, – счел нужным пояснить я, – но это не работает таким образом. Если у мужчины есть в голове тараканы, то парадом будут командовать только они.

– Хуже лишь когда тараканы в голове у дамы, – вставил Дмитриев. – Имел опыт. Там даже не парад, а какой-то карнавал получается.

– Мне просто хочется хорошую семью, – грустно сказала Стефания. – Как у всех. Как у Татьяны Фёдоровны… И я была уверена, что с Борисом всё получится идеально… Однако последний год… Не совершаю ли я ошибку?

Возникло тяжелое молчание. И снова именно я взял на себя смелость его нарушить:

– Нет.

– Но вы уверены?..

– Абсолютно. Борис просто чрезвычайно ответственный человек, вот и беспокоится излишне. Не волнуйтесь. Повзрослеет – исцелится.

Стефания вздохнула с облегчением и посмотрела на меня благодарным взглядом.

– Как-то так получается, Александр Николаевич, что вы постоянно всех выручаете и благословляете, вселяете в души надежду!

– Ну, для чего-то же нужны учителя, – ласково сказал я. – Козьмы и Демьяна, говорите?

– Да, да, – погрустнела Стефания. – Туда он обычно ходит замаливать так называемые грехи.

Означенная церковь располагалась в живописном месте. Она буквально тонула в зелени кустов и деревьев, и складывалось впечатление, будто бы всё это устроила уверенная рука ландшафтного дизайнера. Однако при ближайшем рассмотрении всё-таки делалось ясно, что церковь попросту выстроили на лесной опушке.

Церковь была невысокой, купола не поднимались над верхушками деревьев, и, в общем, уже на подходе возникало ощущение уюта и духовного спокойствия.

Боря выскочил нам навстречу, провожаемый священником. Служитель культа с выражением усталости на лице перекрестил уходящему Борису спину.

– Господа? – удивился Боря.

– Послушайте! – отстранил меня плечом Серебряков. – Мы искали вас по важному делу, но теперь оно, кажется, отошло на второй план. Что вы творите со своей прекрасной невестой, глупый вы человек⁈

– Вы, господа, друзья сего великого грешника? – спросил, приблизившись, священник. – Очень хорошо. Вразумите хоть вы его, что прежде чем грехи замаливать, надо их хотя бы совершить.

– К чему вы меня подталкиваете⁈ – взвился Боря.

– Я вас ровным счётом ни к чему не подталкиваю, молодой человек, а лишь говорю, что своим неумеренным пылом вы то и дело понапрасну тревожите высшую силу!

– Я грешу помыслами!

– Брешет, как сивый мерин, – доверительно сообщил нам священник. – Не грешит он помыслами, а просто как увидит привлекательной наружности даму, так сей же момент впадает в состояние ужаса и бежит каяться.

– Как можно оставить дома любимую женщину и сбежать в церковь, решительно не понимаю, – подключился к дискуссии Дмитриев.

– Как боженька смолвил! – поднял палец священник. – Вы уж, молодой человек, определитесь. Либо вы в миру живёте, либо стригитесь в монахи, если совершенно хотите уберечься от всяких грехов. А вот эти метания – от лукавого, исключительно от лукавого. Так-то, дети мои.

Священник важно и увесисто перекрестил каждого из нас и удалился обратно в недра церкви, к месту службы.

Когда мы остались в узком кругу, Серебряков открыл было рот, чтобы продолжить приводить неопровержимые аргументы в пользу нашей – единственно верной! – точки зрения, но с уходом священника Боря внезапно распрямил спину и срезал дискуссию одним металлическим:

– Довольно, господа! Чего ради вы меня искали?

* * *

Боря просидел на краю молочного озера час. За это время уже совершенно смерклось, и я начал скучать. Серебряков и Дмитриев по отдельности были золотыми людьми, но проводить время с ними обоими, оптом, было решительно невозможно. Примерно так же в прошлой жизни я неизменно впадал в тоску, оказавшись в компании двух друзей-автомобилистов. Сидишь и часами слушаешь про все эти карданы, аккумуляторы, ГРМ и прочее барахло, изредка робко вставляя, что в нашем вытрезвителе батареи покрасили.

В этом мире машин не было, и Серебряков с Дмитриевым мерились винтовками, с пеной у рта доказывая друг другу безусловные преимущества одной модели над другой. Ужас, а не друзья. После шести лет брака, оставшись дома в мужской компании, я самым постыдным образом скучал по жене и детям. Нонсенс!

В итоге я психанул и ушёл в библиотеку прокачивать интеллект.

Как Елизавета Касторовна и обещала, оригиналы иномирных книжек у нас изъяли, а потом вернули, но уже местными переизданиями для ограниченного пользования. Таким образом под шумок мы заодно «отмыли» и те книжки, которые Танька крала до нашей встречи. Очень удобным человеком оказался Зиновьев, всё взял на себя, даже не подозревая об этом.

Новая дисциплина – иномирная филология – была успешно учреждена, и в нее действительно подались преимущественно некроманты, перед которыми государство чувствовало вину. Я не в курсе, проходили ли какие-то опыты в Москве по абсолютному воскрешению, знаю лишь, что у нас они были строжайшим образом запрещены. Те пятеро гомункулов, что уехали во Владивосток, так там и жили. Обросли семьями, нарожали детей. Михей продолжал писать, звал в гости, я вяло отбрыкивался, что вот, мол, выйду на пенсию, начну путешествовать.

Разумеется, никто от гомункулов просто так не отстал, и там, на востоке, за ними присматривали, особо не вмешиваясь. Как минимум, зафиксировали, что гомункулы способны размножаться. Теперь и дети их тоже были объектами наблюдения. Вся их диаспора жила спокойно: законов не нарушали, императора чтили, работу любили. Ну и зачем, спрашивается, таких хороших людей зазря тревожить?

Пока некромантия переживала такие непонятные времена, иномирная филология стремительно развивалась. Четыре года назад сформировали у нас в академии кафедру, честь по чести. Меня привлекли в качестве научного консультанта. Опять плюс к зарплате, но ведь и работы прибавилось! Теперь как минимум раз в неделю сидим, читаем книжки и ржём. Но в перерывах я таки действительно консультирую. Почему-то именно мой резвый ум быстрее прочих разбирается в сложнотрактуемых местах. Начали составлять словарь-справочник. В общем, работа кипела.

Итак, я вошёл в библиотеку. Взгляд скользнул по корешкам, на которых однообразным серебряным тиснением поблескивали названия и имена авторов. Выдернул с верхней полки ту книгу, которую ещё не читал, и упал в кресло.

Слишком много всего навалилось. Зиновьев, метеорит, призраки, Боря чудит… Сознательными усилиями этого всего, разумеется, не одолеть. Нужно отвлечь мозги, и тогда крайне велики шансы на то, что решение родится.

В текст я провалился буквально с первой страницы, поэтому не обратил внимания на шуршание позади. Привык жить не один, поэтому мозг спокойно воспринимал любые шумы. Однако перевернув страницу, я вдруг содрогнулся. И одновременно сзади отчетливо упала на пол книга.

Медленно-медленно я повернул голову, чтобы не дай бог не спровоцировать неизвестное существо на атаку.

Но существа не было. Просто книги, одна за другой, выпрыгивали со своих мест на стеллажах и падали.

На всякий случай я встал и, пятясь, отошел к двери. А книгопад креп. Книги уже летели одна за другой, всё быстрее, истеричнее. Они раскрывались, падали страницами вниз, напоминая умерших в полёте и в полёте же препарированных птиц.

– Диль! – позвал я.

– Да, хозяин? Ой…

– То-то и оно, что ой. Можешь с этим… я не знаю… что-нибудь сделать?

– Н-нет. Это полтергейст орудует. Против полтергейста я бессильна!

Послышался топот, и в библиотеку ворвались Серебряков и Дмитриев. Они замерли по обе стороны от меня, глядя на книжный обвал. Никто не знал, что делать. Порфирий Петрович в каком-то смысле выразил общее мнение, подняв винтовку и выстрелив в груду книг.

– Да что же вы такое творите? – крикнул я.

– Не знаю, что еще сотворить. Говорю же, в этих ваших призраках я совершенно не понимающий человек.

– Вот ещё наверняка и самые интересные книги прострелили. Ох, Дмитриев…

Порфирий Петрович понурился, однако тут возникло смягчающее обстоятельство. Сразу после выстрела книгопад прекратился. Качнулась люстра, что-то щелкнуло в потолке, и наступила тишина.

– Пренеприятнейшая ситуация, господа, – резюмировал Серебряков. – Где там уже этот Муратов? Сидит, что буддийский монах, а лучше не становится! Пожалуй, становится даже хуже.

– Господа, я тут, – вошёл в библиотеку Боря. – Понимаю ваше негодование, однако ситуация сложнейшая. В этой воронке я действительно насчитал полтора десятка духовных сущностей, причём, очень сильных.

– Изгнать их можно? – спросил я, предчувствуя ответ.

– Тут нужен целый взвод спиритуалистов, – покачал головой Боря. – И посильней меня. Я извещу начальство, это уже выходит за любые рамки. Александр Николаевич, настоятельно рекомендую съехать!

– Я не перееду жить к тестю, это выглядит жалко.

– Можете переехать ко мне, – предложил Серебряков. – Это будет выглядеть лучше. Однако я не думаю, что вы согласитесь бежать от опасности, это совершенно не в вашем стиле.

Бах!

Мы все подпрыгнули, услышав звук, похожий на выстрел. Но винтовки были ни при чём. Как я понял спустя пару секунд, это взорвался один из алмазов в люстре. За эти пару секунд взорвалось еще два, после чего люстра хрустальной торпедой обрушилась между двумя креслами. Брызнули осколки. Выругался Серебряков, которому оцарапало висок.

– Уходим отсюда, – скомандовал я. – Быстро! Глаза повыбивает…

Да, мы бежали. Бежали от опасности, с которой ничего не могли поделать. Наш милый и уютный дом превратился во врага.

Первым к входной двери подбежал Боря. Он рванул ручку на себя, потом навалился всем телом и, наконец, вскрикнув, отскочил.

– Стойте! – крикнул он. Морщась, подул на ладонь. – Ручка раскалена!

– Эти призраки решили объявить нам войну? – взревел Серебряков и поднял винтовку. – Вы об этом пожалеете! Что ж, убейте меня, и я сам сделаюсь призраком! Вам тогда мало не покажется, поверьте! Дмитриев! Убей меня!

– Вадим, ты дурак! Успокойся.

Я оттолкнул Борю, подошел к двери. Схватился за ручку, создав вокруг ладони «ледяную перчатку». Зашипело. От ладони повалил пар. Ручка не желала поворачиваться ни в какую. Вдруг она как живая прокрутилась в противоположную от естественной сторону. Мне едва не вывихнуло руку.

Так, значит, да? Ладно, давай по-другому!

– Диль!

Фамильярке не потребовалось прояснять. Она появилась и тут же нанесла удар ногой. Дверь вылетела и грохнулась на дворе. И тут дом начал орать. Это был истошный, нечеловеческий крик страшно раненного животного. Кровь леденела в жилах от этого звука.

Я схватил за плечо Борю и толкнул его наружу. Следом выскочил Дмитриев, за ними – мы с Серебряковым. Отбежав к двери, мы повернулись и смотрели на сходящий с ума дом. Он орал еще минуту. Одно за другим взорвались все стекла, которые я с таким трудом восстанавливал. Под занавес из окна детской наполовину вывалился матрас.

– Диль, – сказал я, когда всё стихло. – Ты вот прямо точно-точно уверена, что это именно хорошие для меня последствия колдовства Зиновьева? Просто я пока не ощущая радости. У меня не получается.

Диль пристыженно молчала. И тут на пороге дома возник человек.

Он вышел из дома на крыльцо, как так и надо, потянулся и зевнул. Мужчина лет тридцати, несколько рыхлый, с густыми тёмными волосами.

Он зевнул и сказал:

– Александр Николаевич, а что происходит? Мне показалось, будто я слышал выстрел и кто-то кричал…

– Вы кто? – спросил я, и два ствола нацелились на незнакомого человека с подозрительно знакомым голосом.

– Доктор, – удивился человек голосом доктора, который помолодел лет на тридцать. – Снуль… А почему вы спрашиваете?

Глава 6
Вымышленный персонаж

В дом Фёдора Игнатьевича я приехал к одиннадцати утра, чтобы уже точно никого не разбудить. Открыл Ульян, поздоровался со мной с очевидным удовольствием.

– Не спят? – осведомился я.

– Что вы! Отзавтракали уже, все дома, у детей занятие.

Занятие я слышал – из недр дома доносились звуки рояля. У нас дома этой беды, к слову сказать, не было. Танька не настаивала, я, со своей стороны, тоже не хотел. Меня полностью устраивал патефон. Вернее, нет, не полностью. Я продолжал лелеять надежду, что однажды мне будет не лень, и я либо его модифицирую, либо изобрету что-то новое. Хотя бы отдалённо напоминающее хай-фай стереосистему.

В общем, пианино имелось у соседей, Каляевых, и учитель ходил к ним. Мы приловчились пропихивать своих туда же. Так и детям было веселее, и дома у нас тихо. Музыка – это, конечно, хорошо, но учиться музыке нужно, по-хорошему, в звуконепроницаемых помещениях, так как все остальные люди ни в чём не виноваты. Сегодня же, чтобы не лапсердачить учебный процесс, Танька, видимо, решила выписать им учителя на дом.

Вообще, она могла их и сама учить, но не стала. Когда я спросил о причинах, получил очень интересный ответ.

– Дети должны расти среди разных людей и уметь с ними взаимодействовать.

– Но ты ведь Даринку учила вообще всему!

– Даринка не могла себе позволить никаких учителей. И потом, я ей не была мамой. Если же наши дети привыкнут всё получать исключительно от нас с тобой, они только с нами и научатся ладить. Как мы выпустим их во взрослую жизнь, Саша?

– Хм…

– Вот именно!

Судя по тому, что я слышал сейчас, близнецы пришли к серьёзным успехам наоборот. Рояль звучал так, будто за него сел пьяный барабанщик со словами: «Да фигня эти ваши пианины, тут просто всё».

Детям я решил не мешать, пусть себе музицируют, дело полезное, говорят, мозги развивает. Поэтому меня провели сразу в столовую, где Диана Алексеевна наслаждалась кофием в гордом одиночестве, если не считать книги, которую она отложила при моём появлении, как воспитанная женщина.

– Чрезвычайно зависима от сего напитка, – сообщила Диана Алексеевна после обмена приветствиями. – Однако скоро придётся оставить, ребёнку это не пойдёт на пользу. Вот, балую себя. Не желаете?

– Не смогу отказаться. Ульян Фабианович, нальёте?

Ульян Фабианович пошёл к кухне, но в дверях задержался и с улыбкой на меня посмотрел.

– Знаете, Александр Николаевич, за что вас все любят? Вы даже такого незначительного элемента как я по имени-отчеству запомнили!

– Не бывает незначительных элементов, Ульян Фабианович. Каждое живое существо на свой лад борется с энтропией, а значит, совершает богоугодное дело.

– Это вы уже что-то умное говорите, я не слишком-то понимаю. Кофе принесу.

– И то дело, – согласился я и присел. – Диана Алексеевна, у меня к вам разговор, он как раз конфиденциальный, так что воспользуюсь вашим одиночеством. Дело в том, что Фёдор Игнатьевич затеял меня пугать.

– Право же, это странно и как-то для него несолидно. В чём же выражается это, как вы сказали, «пугание»?

– Предлагает мне своё кресло.

– Качалку? Не берите. Я понимаю, что это вы ему подарили, но ведь кошмар же какой-то, согласитесь. Кресло-качалка пристало старику, доживающему последние годы в телесной немощи. И я знаю, что когда вы делали сей подарок, Фёдор Игнатьевич действительно мог произвести такое впечатление. Но он ведь изменился.

– Изменился, факт. И доводы ваши я вполне признаю.

– Так что не бойтесь, просто откажитесь. Или заберите и потом передарите кому-нибудь. Но я его от этой дурной привычки отучила, он теперь и сам не хочет. Раньше времени в кресло-качалку…

– Речь идёт о кресле ректора, Диана Алексеевна.

– Ах, вот вы про что… Ну, насчёт этого его решения я, конечно, осведомлена. Мы с ним давно условились, что в его работу я не вмешиваюсь, это было бы неумно. Давать советы, критиковать… Пусть этим занимаются те, кому по статусу такое возможно. Анна Савельевна, для примера.

Я вспомнил, в каком виде предоставила свою критику Кунгурцева, и усмехнулся.

– А всё же, судя по вашему тону, вы это гипотетическое назначение не одобряете?

– Александр Николаевич, мы с вами – друзья.

– И это не изменится. Говорите честно.

– Если бы я была ректором и подыскивала замену, то я бы в вашу сторону даже не смотрела. Конечно, вы справляетесь со всем. Но ваша лень, ваша склонность к авантюрам, ваша экстравагантность… Всё это прекрасно, когда существует некий громоотвод. И Фёдор Игнатьевич являет собою такой громоотвод. Если же на его место посадить вас, боюсь, худо будет не только академии, но вам в первую очередь. Давайте смотреть в глаза фактам: несмотря на все свои достижения, вы лучше всего чувствуете себя на вторых ролях. Именно оттуда удобнее всего превосходить ожидания. Вам не нравится быть таким, как Серебряков, потому что когда на вас направлены все взгляды, не оступиться просто невозмож… Александр Николаевич, что с вами, вы плачете⁈

– Д-да… Признаться, вы меня растрогали, Диана Алексеевна. Слушаю вас, а слышу своё сердце. Вот если бы вы мне как-то помогли всё это до Фёдора Игнатьевича донести? А то он ведь год промается, меня убеждая, а потом второпях поставит абы кого, и нам всем с этим абы кем мучиться. Да и вообще – ну какая ему пенсия? На нём же одном всё стоит, на него одного все молятся. И вам, вот лично вам, Диана Алексеевна, разве нужен дома постоянно присутствующий муж, особенно на ранних стадиях взросления ребёнка?

Диана Алексеевна отставила чашку, а мне аналогичную как раз принёс Ульян. Я поблагодарил его лишь кивком и улыбкой, опасаясь издать звук, который собьёт Диану Алексеевну с, как мне казалось, верной дороги.

– Александр Николаевич, вы – феерический прохиндей! – выдала та, как только Ульян удалился.

– Кто меня только так не называл…

– И все, вообразите, были правы. Нет, нет и нет, я не нарушу наших принципов и не полезу в дела Фёдора Игнатьевича. Хотя бы потому, что вполне возможно, он учитывает факторы, о которых я даже не догадываюсь. Менее всего я бы могла заподозрить супруга в излишней сентиментальности, в спонтанных поступках и беспардонном кумовстве. Хотите отделаться от должности – выкручивайтесь сами.

– А я думал, мы друзья…

– Мы друзья.

– Разве так поступают с друзьями?

– Вот именно так, Александр Николаевич, с друзьями и поступают. Если бы Фёдор Игнатьевич задумал вас уволить, тогда я бы, безусловно, постаралась с ним поговорить…

Я с ужасом посмотрел на эту женщину, которая с ног на голову переворачивала все мои понятия о дружбе, взаимовыручке и даже элементарных приличиях.

– Не надо смотреть на меня этим вашим знаменитым взглядом!

– Каким ещё «знаменитым взглядом»?

– Ну, как же! – Тут Диана Алексеевна взяла со стола ранее отложенную книжку и протянула мне.

Я взял увесистый томик. Взгляд скользнул по имени автора и упёрся в название. «Граф Соронский. Дело о мёртвой царевне».

– Как это там… – Диана Алексеевна задумалась. – «Он смотрел взглядом, который словно бы говорил: „Не делайте мне больно! Не хвалите меня, просто оставьте в покое!“ – но люди не понимали и продолжали чествовать графа Соронского».

Как будто бы против воли я поднял взгляд на имя автора и прочитал: «Наталия Штерн».

– Саша! – послышалось сзади. – Я не знала, что ты пришёл.

– Тань, это что? – показал я ей книгу.

– Это – Натали.

– Натали.

– Ну да, она стала писательницей, я тебе говорила.

– Она публикует весь тот ужас, который…

– Нет-нет, ну что ты! Это был период ученичества. Теперь же она работает серьёзно и с куда более высоким качеством. В каждой книге есть идея, замысел, и все сюжетные линии на эту идею работают. Мне очень понравилась седьмая часть, она про то, что жизненные перемены неизбежны, их необходимо принимать, а также о том, как это на самом деле важно – чувствовать себя нужным. Нет… быть. Быть по-настоящему нужным.

– Тань, она пишет про меня!

– Нет, Саша, она пишет про графа Александра Николаевича Соронского, это вымышленный персонаж.

– И давно это происходит? Погоди… А где это происходит? Мамочка моя, издательство Черёмухова. То есть, у меня под носом…

Я вернул книгу Диане Алексеевне и начал пить кофе. Танька села рядом и пытливо уставилась на меня.

– Как дела с воронкой?

– С какой во… А! После таких новостей про самое главное едва не забыл. Плохо, Таня. На метеорите прилетели инопланетные призраки. Ночью они пробрались в дом и теперь разносят его в качестве полтергейстов. Приезжал Боря Муратов, ничего сделать не сумел и сказал, что тут надо вообще толпу не самых слабых спиритуалистов собирать, и тогда, возможно, что-то и получится, а вообще, энергетика у этих существ какая-то в корне другая. Ну, с утра приехали специалисты из управы, опять всё с умным видом осмотрели, посоветовали съезжать и отдать дом им на растерзание.

– Мы не можем позволить себе новый дом!

– Тань, поверь на слово, я гораздо лучше тебя разбираюсь в наших финансах, и – да, не можем. Разве что в рассрочку. Но ещё меньше мы можем его продать. Кто купит дом, в котором живут неуничтожимые призраки? Можно было бы рассмотреть Натали в качестве покупателя, и я даже нисколько не сомневаюсь, что она бы купила, однако мне жаль эту милую девочку, она мне симпатична, хотя я её и не помню практически. Не знаю, что делать, загадка сие для меня полнейшая. Ночевал я у Серебрякова… А, кстати, вишенка на торте! Доктор Снуль упал в воронку, и теперь он выглядит как бы не моложе меня. Управовские его забрали в поликлинику, для опытов. Он особенно и не возражал, ему всё равно жить теперь негде, а там накормить пообещали и приличную постель.

Танька схватилась за голову.

– Саша, что происходит? Призраки? Молодильная вода? И всё это сразу⁈

– Ну, у Создателя, сама знаешь – то творческий кризис, а то вообще идеи валятся как из мешка. Сейчас вторая фаза, надо переждать… И призраков выгнать. Без призраков всё более-менее, может, даже в плюс выйдет. Молодильная вода – это всё-таки конкурентное преимущество и даже уникальное торговое предложение. Кстати, я ведь тоже теперь бездомный. Парам-пара-пам.

Танька сделала над собой титаническое усилие и подумала конструктивно.

– Мы можем переехать на дачу.

– Можем, – согласился я.

– Там при желании можно даже зимой жить…

– Ну, при большом желании – можно. Особенно если дом модифицировать, что, собственно, не проблема. Проблема в том, любовь моя, что оттуда я на службу не наезжусь, да и ты тоже. Бросим служить и будем сидеть целыми днями в глуши, дичать, забывать звуки человеческой речи… Ладно, не унывай. До осени поживём на даче, а там, может, как-нибудь и с призраками совладаем. Боря вроде загорелся идеей, обещал изобильно думать.

Боря, честно говоря, меня расстраивал. Тот энтузиазм, с которым он решил заняться призраками, говорил вовсе не о желании помочь. Невесть почему Боря изо всех сил саботировал будущую свадьбу. Он бы, может, изменил Стефании на самом деле, но не мог, ибо любил её, а потому просто каялся в несостоявшихся изменах, взрывая ей мозг. Эта святая девушка терпела целый год, но теперь чаша её терпения, очевидно, переполнилась, и скоро Боря своего добьётся. Зачем ему это – тайна тайн во тьме веков. Велика вероятность, что сам не понимает, а как достигнет – закручинится. Но говорить на эту тему парень совершенно не желает, о чём крайне недвусмысленно заявил, ограничив тем самым наши возможности по вмешательству.