355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Василий Смирнов » Саша Чекалин » Текст книги (страница 24)
Саша Чекалин
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 14:14

Текст книги "Саша Чекалин"


Автор книги: Василий Смирнов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Вечером в избе у Саши снова собрались ребята. Осторожно, тайком они пробирались к дому и, так же как Саша, через отодвинутую доску подворотни попадали в избу.

Первым пришел Степок, за ним – Зинка, потом появились Егорушка, Серега, Илюша. Каждый из них, как и накануне, прежде всего подходил к столу и выкладывал кто яблоки, кто лепешки, кто кусок свиного сала. А Зинка ухитрилась даже притащить кринку молока.

– Ешь!.. – наперебой потчевали они Сашу. – Тебе нужно подкрепляться…

– Спасибо, ребята! – благодарил растроганный Саша, принимая подарки. За два дня ему натащили столько съестного, что он не знал, что с ним делать.

За эти дни Саша вволю выспался, отогрелся на теплой печке. Простуду как рукой сняло. Оставалась только слабость, порой кружилась голова.

– Может быть, тебе печку истопить? – услужливо предлагал Егорушка.

Каждому хотелось чем-нибудь помочь Саше. Но Саша решительно отказывался от услуг. Вода в ведре у него была, сухие дрова лежали под шестком.

– Топить печку рано, – объяснил он ребятам, – дым из трубы могут заметить. Ночью буду топить.

Как и вчера, Саша рассказывал про партизанский отряд. Ребята слушали затаив дыхание.

Но и во время разговора Сашу не переставала беспокоить мысль о самом главном, самом важном: могут ли ребята помочь? Пойдут ли с ним в город, не струсят? Но брать всех нельзя, – в городе заподозрят. Взять только двоих. Но кого?.. Чтобы остальные не обиделись…

Ребята засиделись.

– Нам пора… – первой спохватилась Зина, вставая из-за стола. – Саше нужно отдыхать. А то мы совсем его заговорили…

Стали подниматься и остальные. Каждый пожимал Саше руку, желал скорее поправиться.

Неприметно для остальных Саша попридержал Степка и Егорушку, шепнул каждому:

– Останься… Дело есть.

Уходили поодиночке. Саша следил в щель ворот, как расходились ребята. Кажется, в селе спокойно. Все тихо. Немцев нет. Спать можно спокойно… Вернулся в избу. Степок и Егорушка, дожидаясь, сидели на лавке. Саша прислонился к печке. Взлохматил свои давно нестриженные густые волосы и в упор, не умышленно подражая манере Тимофеева разговаривать с людьми в отряде, спросил:

– Не боитесь завтра со мной в город пойти?

– Зачем?.. – первым не удержался Степок.

– Забрали там наших… Митю Клевцова… Штыкова: Наверно, слышали? Нельзя их без помощи оставлять.

И хотя песковатские ребята почти совсем не знали Штыкова и Клевцова, слушали они внимательно. Саша с таким воодушевлением говорил о Мите и Грише, как об отважных, смелых людях, с которых надо брать пример, что ребята поняли: им надо помочь во что бы то ни стало.

Они все теперь стояли у печки, которая еще продолжала дышать теплом. Чадная лампа-коптилка на столе освещала неровными бликами лица ребят. Они ничего не спрашивали, молчали.

Постояв у печки, они снова расположились за столом. Саша же продолжал ходить по избе, заложив за спину руки. Спокойно сидеть долго на одном месте он не мог, не мог находиться сейчас в бездействии.

– Наши партизаны далеко ушли, – говорил он, – сегодня и даже завтра они вряд ли вернутся… Где они сейчас, я и сам не могу сказать… Знаю только, что далеко. Мы, конечно, можем подолсдать, пока они вернутся. Но сейчас дорог каждый день, как вы думаете, ребята? Я предлагаю теперь установить наблюдение, проследить, когда их выведут на допрос. И по дороге отбить.

Саша видел, как загорелись глаза у ребят. И хотя они молчали, Саша понимал, что Егорушка и Степок не струсят. Он глядел на них испытующе, стараясь разгадать, что они думают.

– Ну как, ребята, поможете?

– А оружие? – деловито спросил Егорушка. – Достать бы оружие:

– Мы не откажемся, – отозвался и Степок. – Можешь надеяться…

Огонек коптилки, потрескивая, неровно освещал разгоряченные лица юношей, блестевшие глаза.

– Вот что, ребята, – заговорил Саша, теперь уже шепотом, словно не доверяя окружавшему их полумраку, – оружие есть. Правда, только гранаты. Но в нашем партизанском деле сильнее и надежнее гранаты ничего на свете нет. И главное – легко, незаметно…

Саша достал с печки одну из своих гранат, любовно погладил ее, показал ребятам и снова положил на печку. Саша на минуту задумался. Имеет ли он право действовать так без ведома командира? Но мысль о том, что необходимо выручить товарищей от смертельной опасности, снова увлекла, повела его за собой. В свои шестнадцать мальчишеских лет он поступал по-прежнему решительно, не задумываясь, ни в чем не сомневаясь. Все казалось ему просто и ясно. Любые трудности можно преодолеть, если смело идти напролом. В то, что он говорил, Саша верил. Но его могли не понять.

Нетерпеливо махнув рукой, как бы отгоняя навязчивые, неспокойные мысли, он заговорил шепотом:

– Вот что, ребята… Есть у меня еще гранаты, несколько гранат. Припрятаны в городе. Когда разбомбили немцы наш воинский эшелон, я нашел несколько штук и припрятал, сложил в школьном сарае, под старыми партами. И теперь они там. Проверял я сегодня…

По тому, как взволнованно слушали его друзья, Саша понял: соберутся завтра ребята в городе, не подведут его.

– А план, ребята, такой… Вот что… – Саша, нахмурившись, забарабанил пальцами по столу.

В сущности говоря, плана у него еще не было. План только рождался… Собраться в городе… Деревенских ребят никто из полицаев в лицо не знает. Значит, не будет основания в чем-либо их подозревать… Володю, Васю н Егора расставить дежурить. Одного у комендатуры, другого у тюрьмы, третьего?.. Там видно будет… Деревенских ребят взять с собой. Как только поведут арестованных, гранатами ошеломить конвой… Гранат вот только маловато. А там?.. Там видно на месте будет… Все это быстро промелькнуло в голове Саши. Объяснять он не стал. Ограничился только намеком:

– Завтра в городе, когда все соберемся… узнаете… Я за ночь продумаю как следует… – Голос Саши упал до полушепота.

Ребята слушали затаив дыхание. За Сашкой они готовы были пойти в огонь и в воду.

Степок ушел первым. За ним – Егорушка. Он хотел было остаться у Саши ночевать.

– Вместе веселее, – говорил он, настаивая на своем. – Я так и дома сказал, что, может, заночую… Ты не бойся, – поспешил он успокоить Сашу, заметив, что тот нахмурился. – Я про тебя ни словечка… Сказал, что у Сереги заночую… Разве я не понимаю? Вместе, Саша, все обдумаем… Ладно?

Саше очень хотелось, чтобы Егорушка остался, но он понимал, что не имеет права подвергать товарища опасности.

– Уходи… Иди спать… – решительно произнес он, подвертывая фитиль лампы-коптилки. – Дома отдохнешь как следует… А я, брат, теперь и один не боюсь ночевать. Я теперь ничего не боюсь…

Саша сказал и вспомнил, что то же самое говорила при встрече и Наташа, а он теперь повторяет ее слова.

Егорушка не стал настаивать, думая, что, может быть, Саша ждет ребят из города.

– Ты тоже отдыхай как следует, – сказал Егорушка на прощание. – Да не забудь про лепешки и моченые яблоки. Завтра я еще принесу.

– Ладно, ладно, спасибо… – говорил Саша, провожая своего друга.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Егорушка ушел. Саша постоял на дворе, послушал, пока смолкли шаги, и вернулся в избу, заперев дверь на крючок. «Настойчивый…» – подумал он.

После ухода Егорушки Саша долго размышлял, ходил по избе. Если бы можно было сейчас повидать Тимофеева, посоветоваться, как быть дальше.

«Я же теперь совсем здоровый… – думал Саша. – Задание командира выполняется: ребята следят за большаком…»

А вообще-то им райком комсомола должен был дать задание. Можно было бы собрать, поговорить… И были бы у партизан теперь десятки надежных глаз. Следили бы они днем и ночью за проклятыми фашистами.

В избе стало холоднее, печка остыла. Прислушиваясь, как гудит ветер в трубе, Саша присел к столу.

Слипались глаза. Дремалось. И не чувствовал Саша, что домик его окружают со всех сторон враги. Операция проходила по всем правилам, с большими предосторожностями, словно в нежилом доме, одиноко черневшем на крутом берегу Вырки, находился не один Саша, а целый партизанский отряд.

В забитое горбылями окно кто-то тихо стукнул: раз, другой… Саша мгновенно очнулся, затаив дыхание погасил коптилку.

Снова постучали в окно. Мелькнула мысль: «Свои? Ребята из города? Нет, это не свои…» Слышен разговор, немецкая речь… Саша – к печке, где лежали гранаты. Снаружи, наверно, несколько человек налегли на калитку, с треском сорвали запор. Саша успел сунуть в карман гранату, другая осталась где-то в тряпье на печке. Хотел было открыть люк в подпол и юркнуть вниз, но вспомнил, что подземный ход, который он рыл осенью, так и остался незаконченным.

В сенях тяжело скрипели половицы. Дернули за ручку дверь и сразу же, сорвав крючок, в избу грузно ввалились несколько человек. Саша уже пригляделся в темноте: это были полицаи. Он отскочил к окну, выхватил нз кармана гранату.

– Сдавайся! – хрипло, перебивая друг друга, закричали полицаи.

– Комсомолец не сдается! – крикнул Саша, взмахнул над головой гранатой и, швырнув ее в полицаев, спрятался за печку.

Но взрыва не последовало.

Испуганно загалдев, полицаи попятились, сшибая задних. Caшa стремительно бросился от печки к окну, вскочил на лавку.

– Сдавайся! – еще раз закричали полицейские, видимо опасаясь подойти ближе. У кого-то из ннх в руках блеснул револьвер. Но в этот момент Саша схватил со стола лампу, бросил ее в полицейских и, воспользовавшись их замешательством, сильным ударом вышиб раму и спрыгнул в закоулок.

После разговора с Сашей Егорушка долго не мог заснуть. Кружилась голова от нахлынувших дум, одолевало нетерпение – скорее бы утро.

«Что-то делает теперь Саша? – подумал он. – По-прежнему он такой же нетерпеливый, горячий. Так и рвется… А товарищ он хороший, верный…» Невольно вспомнились Егорушке недавние годы детства… землян ка… коммуна горцев… Как во время одной из встреч на большаке с завыркинцами Егорушка попал в сильные и цепкие руки Фильки Сыча и ему грозила бесславная участь стать пленником завыркинцев.

«Сашка тогда меня выручил… – думал Егорушка, вспоминая пережитое. – Вовремя он тогда с ребятами на выручку подоспел и меня отбил… За своих, бывало, он душу отдаст».

– Ложись спать, полуночник!.. – ругала Егорушку мать, но он не спешил.

«Наверно, Саша топит теперь печку, – пришло ему в голову. – Как бы со стороны дым не заметили? Надо посмотреть».

Накинув пиджак, Егорушка вышел на улицу. Вглядываясь в темноту ночи, он заметил людей, молчаливо и быстро шагавших по дороге к Сашиному дому. «Полицаи…» – похолодел Егорушка.

Присмотревшись, он увидел, как полицаи и солдаты стали окружать избу, маскируясь в кустах. Егорушка быстро перемахнул через плетень, подкрался ближе. Он слышал, как полицаи вломились в калитку, зашумели в сенях. Ползком он пробрался еще ближе. В это же время звякнула калитка у дома, где жила Зина. Услышав голоса, она тоже выскочила на крыльцо, охваченная необъяснимой тревогой за Сашу. И Зина и Егорушка слышали, как загремела выбитая рама, звеня, посыпались осколки стекол. Сразу же прозвучало несколько коротких сухих револьверных выстрелов. Егорушка увидел, как караулившие у дома полицаи и гитлеровцы сшибли Сашу с ног, навалились на него и, скрутив руки, повели по дороге к мосту.

Возле дома Чекалиных все еще суетились солдаты. Очевидно, они еще кого-то искали.

Егорушка стоял у плетня, судорожно вцепившись в прутья. Ноги у него дрожали, в горле пересохло.

– Выдали Сашу… Схватили Сашу… – беззвучно шептал он, не зная, на что решиться. Идти за Сашей, он понимал, бесполезно. Что один сделаешь? Чем поможешь Саше? Бежать к ребятам – но они дома, уже спят, наверное. Надо стучаться.

Он не заметил, что невдалеке стоит девушка в сбитом платке, в коротком жакете, в валенках… Это была Наташа. Как ни спешила она, ни бежала, было уже поздно. Она видела, как Саша вышиб раму и, выскочив в окно, упал. Потом быстро поднялся и, прихрамывая побежал, но один из полицаев снова сшиб его с ног. Она видела, как Саша рвался, как били его, потом, скрутив руки, повели. Она все видела.

Кругом была темнота. Только снег неясно белел на земле, на крышах домов, на деревьях. Наташа тоже не заметила Егорушки, который, согнувшись, поплелся по саду. Слезы душили ее. Упав на землю, она плакала от отчаяния, от жалости к Саше, от сознания своего бессилия…

Долго лежала Наташа возле плетня, пока холод от мерзлой земли не привел ее в себя. Слез уже не было. Воспаленные глаза высохли.

Закутав голову платком, спотыкаясь, Наташа поплелась обратно в город. Она слышала, как на селе протяжно завыла чья-то собака. Потом прозвучал выстрел, и собака замолкла.

Это в доме стариков Чекалиных, словно почуяв, что произошло, выл Тенор, пока вышедшие из избы фашисты не пристрелили его.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В тот вечер, когда фашисты схватили Сашу в Песковатском, партизанский отряд находился далеко от своей базы, осваивая соседний район.

Первая операция в незнакомых местах прошла удачно. Партизаны, заминировав участок железнодорожного полотна, пустили под откос товарный состав, а на обратном пути возле большого села, устроив засаду, обстреляли вражескую автоколонну на шоссе.

– Славно поработали, – оживленно говорили партизаны, возвращаясь в лагерь. Хотя необычайно длинный путь утомил людей, у всех было бодрое, приподнятое настроение.

Ночевать зашли в попутную деревню. Для большей безопасности на ночлег остановились у старосты, рассчитывая, что он побоится сообщить о постояльцах. Насмерть перепуганный староста готов был сделать все, что прикажут партизаны. После небольшого разговора нашлись у него и вино и закуска.

Утром, еше до рассвета, партизаны покинули «гостеприимный» дом хозяина. Тимофеев пообещал ему больше не останавливаться на ночлег, а староста – седобородый солидный старик, когда-то торговавший в Питере мороженым, – слезно клялся и божился, что он выполнит любое задание, только бы партизаны больше не заходили к нему на дом, не губили его.

– Поневоле ярмо надел на себя, – убеждал он партизан, провожая их в утренних сумерках до околицы и боязливо оглядываясь по сторонам.

Отпустив старика, партизаны быстро уходили проселочной дорогой к черневшему невдалеке лесу. Чтобы обезопасить себя, по совету комиссара Дубова немного свернули в сторону.

«Нет, староста не пойдет доносить, – думал Тимофеев, замыкая колонну и оглядываясь назад. – Фашисты расстреляют, если узнают, что не донес. А донесет – тоже внакладе… угощал партизан. Незавидная судьба у „хозяина“ деревни».

– Нашли себе приятеля, – смеялись партизаны, вспоминая, как староста их угощал.

– А что! Дело верное. Раскололи фашистского слугу на две половинки. Будет он теперь служить и вашим и нашим, – рассуждал Матюшкин, очень довольный, что удалось выпить, хорошо закусить и поспать на горячен печке.

Партизаны шли по едва приметным заснеженным тропам глухим лесом, тянувшимся на десятки километров. Впереди уверенно шагал знавший раньше эти места худощавый инспектор пожарной охраны Коротков. За ним гуськом тянулись остальные, позвякивая гранатами и бутылками со взрывчатой смесью.

На пути попадались крутые овраги, буйно заросшие молодняком просеки, недавние вырубки, засоренные неубранным охвостьем, топорщившимся во все стороны, как проволочные заграждения. Из-под ног то и дело тяжело вспархивали ожиревшие за осень лесные птицы. В зарослях густого ельника задорно цокали огненно-золотистые векши, роняя вниз на людей сучки и еловые шишки.

– Дразнят, бродяги, – добродушно переговаривались партизаны.

У Павла Николаевича зудели руки, тянулись к винтовке, но он знал, что стрелять строго-настрого запрещено.

– Эх, охота здесь хорошая! – вслух думал он. – Вот бы с Шуриком сюда!

Ноябрьский день короток. В сумерках быстро прошедшего вечера обратный путь к лагерю особенно тяжел. Вдобавок партизаны сбились с тропинки, пошли напрямик, наугад. Сучья цеплялись, рвали одежду, царапали лицо и руки. Даже у самого легкого на ходьбу Павла Николаевича ныла спина и кружилась голова от усталости.

Когда внезапно в густой темноте выросли на лесной поляне два высоких стога сена, Тимофеев решил:

– Дальше не пойдем. Здесь будем ночевать. Скудный ужин из остатков взятых с собой продуктов бодрит людей. Снова слышатся разговоры, шутки.

Разворошив стога, партизаны устраиваются на ночлег. Один Павел Николаевич не торопится спать. Закутавшись в овчинный полушубок, он присел у стога. И словно угадывая его мысли, рядом Алеша, разуваясь говорит:

– Завтра отпрошусь у командира. Схожу проведать Сашу. Как он там, в Песковатском?

– Да, надо сходить, – соглашается Павел Николаевич.

Долго не спит и Тимофеев, ворочаясь на своем месте в стогу сена. «Вернулась ли с задания Машенька?.. – думает он. – Передала ли она Ковалеву распоряжение подготовить побег Мити и Гриши? Всем отрядом пойдем к городу… Надо посоветоваться со своими. В случае чего забросаем комендатуру гранатами… Штурмом отобьем ребят».

Спят партизаны.

А в это время в одной из партизанских землянок чуть теплится огонек. Свернувшись калачиком, не раздеваясь, дремлет на нарах Люба. Рядом с ней крепко спит, слегка похрапывая, вернувшаяся с задания Машенька. Скрипнула дверь. Кто-то, тяжело ступая, вышел из землянки.

«Кто же это?…» – силится понять в забытьи Люба, позабыв, что в лагере, помимо нее и Машеньки, остался только Костров.

Темное небо в облаках, проступающая из-под снега чахлая зеленая травка, покрытая желтой, блеклой листвой, похожие на белые свечки березки в чаще ельника… Так мысленно представляет Ефим Ильич то, что его окружает. Он вышел из землянки встретить своих. С палкой в руках Костров стоит на косогоре, поворачивая белую забинтованную голову то в одну, то в другую сторону, прислушиваясь. Нет, не идут. Не слышно шагов, только поскрипывают и глухо шумят вершинами деревья. Длинная осенняя ночь уже на исходе. Долго так стоит Ефим Ильич, прислонившись к дереву. Слушает, как рождается новое ноябрьское утро, и мысленно представляет, как в предрассветных серых сумерках где-то бредут к себе в лагерь партизаны…

Как-то теперь сложится его жизнь в отряде? Нет, он обузой не будет! Он тоже сумеет быть полезным…

По сведениям, полученным в отряде, фашисты готовятся к карательной экспедиции против партизан.

«Сможет ли партизанский отряд долго продержаться здесь? Не придется ли уходить дальше, вглубь?» – тревожно думает Ефим Ильич.

Неизвестно, где теперь приютилась его семья – жена, двое сыновей-школьников и маленькая дочка Светланочка. Эвакуировались они в последний день, так же как и семья Тимофеева. Задержала ненужная скромность: что скажет народ, увидев, как районные работники, поддавшись панике, увозят от опасности свои семьи. Не знают жена и дети, какая участь выпала на его долю. Да и живы ли они?

– Это ты, Любаша? – Ефим Ильич оборачивается на звук шагов.

– Может быть, вам помочь? – нерешительно спрашивает Люба.

– Нет, мне помогать не надо, – резко, почти сердито отвечает Ефим Ильич. – Привыкаю, Любаша, один ориентироваться. Скоро буду с нашими на операции ходить… Как… Маша вернулась?

– Вернулась, Ефим Ильич… Спит в землянке как мертвая… – улыбается Люба.

– Задание выполнила?.. – спрашивает Ефим Ильич.

– Говорит, все удачно… Выполнила.

Костров облегченно вздыхает. Вместе с Любой он возвращается в землянку, постукивая впереди себя палочкой.

– Что-то наши задержались… – Ефим Ильич, ощупью нашел свое место на нарах.

Люба молчит. Думает она в эту минуту о Мите, о Саше… Как он там, в Песковатском? Наверное, скучает… «Нам-то здесь что… Как-то тебе там, Митя?»

Хотя и не было разговора в землянке, но Люба догадывается, что Машенька ходила в город по очень важному делу. Может быть, намечается план освободить Митю Клевцова. Но какой?

Ворочается, не спит на нарах Костров. Ефим Ильич думает: так мало еще времени сражался партизанский отряд, а уж столько потерь: погиб Трушкин, Митя Клевдов и Гриша Штыков в руках фашистов. Он контужен, слепой. Саша болен. Да и весь отряд где-то застрял, и неизвестно, что с ним. О Тане н Клаве, отправившихся выполнять приговор над предателем-старостой, тоже ничего не слышно.

– Да, долго наши девушки не возвращаются, – про себя вздыхает Костров.

– Не спите, Ефим Ильич? – спрашивает Люба. Костров не сразу поворачивает к ней свою забинтованную голову.

– Думаю, Любаша, как-то наши девушки… Справятся ли они с заданием?

– Сердце у меня за них тоже болит… – тревожно откликается Люба. – На опасное дело пошли. Таня, я знаю, справится. Она решительная. А вот Клава?.. Она и раньше была боязливая. Я в одной школе, в одном классе с ней училась… Всего она раньше боялась. И мышей, и лягушек… Пора бы им уж вернуться… Может, уже и не живы… – мрачно заключает Люба. – Одни мы с вами, Ефим Ильич, остались здесь да Машенька…

– Ну, ну, Любаша… В панику не впадай…

И оба умолкают. Только слышно, как стучат, бегут вперед часы-ходики. Горит тусклый огонек в землянке. Снаружи он не виден. Можно ночью пройти в двух шагах от землянок и не заметить жилья партизан.

Засыпает Люба.

Бодрствует только один Ефим Ильич.

Таня и Клава ушли на следующий день после того, как отправили Сашу в Песковатское.

Люба беспокоилась не зря. Таня и Клава пошли впервые на столь опасное задание, не зная, вернутся ли они живыми. Та и другая на всякий случай оставили прощальные письма своим близким, которые теперь хранились у Любы.

…Девушки шли нелюдными дорогами. В руках – по узелку с продуктами. У Тани запрятан в складках одежды револьвер. Выдавая себя за возвратившихся с окопных работ, девушки остановились в большом, растянувшемся почти на километр селе на ночлег. Хозяйка дома, бодрая еще старушка, оказалась разговорчивой и смелой на язык.

– Пришел к нам какой-то чужак… – жаловалась она. – Родом-то он, говорят, из-под Лихвина, песковатский… Теперь мудрует над всеми. Выгнал из дому мою племянницу. «Ты, – говорит, – красноармейская семья, поживешь и в погребе». Хозяйничает теперь в чужом доме… Как только земля держит такого подлеца, – возмущалась старушка, – хотя бы партизаны его постращали.

У этой женщины девушки прожили несколько дней, внимательно следили за дорогой, приглядывались к встречным. Но староста на пути не попадался.

Тогда девушки решили зайти к старосте домой, будто бы для того, чтобы попросить у него справку-разрешение идти дальше в прифронтовую зону. Приготовились… Дом, где жил староста, они уже днем хорошо изучили снаружи. За избой шла тропа к овинам. А там неподалеку – лес. Стемнело… Клава нерешительно у крыльца остановилась – страшно заходить в избу.

– Может быть… завтра, на улице… – прошептала она.

– Пойдем… – Голос у Тани звучит глухо. Она решительно поднялась на ступеньки, постучала. Какая-то женщина открыла им калитку в сени.

– Пьяные все… Не ходите… – шепотом предупредила она. Но Таня, а за ней и Клава прошли вперед. Открыли дверь в пахнущую теплом и чем-то кислым избу. Староста Кирька Барин был не один. За столом сидели еще несколько человек, все в гражданском, по виду полицаи.

– Что нужно, красавицы? – спросил староста, выйдя из-за стола и подбоченясь. – Ночлега ищете?

Выслушав девушек, староста сердито затопал ногами, закричал:

– Какую еще справку! Никому не даю! От Советской власти получайте справку.

Видимо, староста остался доволен своей остротой и вернулся к своей компании.

– Ступайте в Лихвин, – посоветовал он девушкам. – Там, в котлендатуре, получите справку.

Девушки продолжали стоять у порога.

– Садитесь… Гостями будете… – пригласил один из полицаев, бритоголовый, краснощекий, в расстегнутом пиджаке.

На столе стояли бутылки с самогоном, разная снедь, кипел, пофыркивая, медный самовар. Разговор у собравшихся, как поняли девушки, шел про партизан. Староста, упомянув фамилию Чекалина, смачно выругался. Девушки переглянулись, замерли. Тане вдруг стало страшно поднять руку и выхватить револьвер. Кирька Барин рассказывал, как в Песковатском схватили Чекалина.

Таня, побледнев, прислонилась к стене. Потом медленно вышла в сени. Клава тоже вышла за ней.

– Дай мне револьвер, – шепнула в темноте Клава, видя, что Таня ничего не может предпринять. Она решительно отобрала у Тани револьвер, открыла дверь и, шагнув за порог, два раза подряд выстрелила в старосту.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю