355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Василий Смирнов » Саша Чекалин » Текст книги (страница 16)
Саша Чекалин
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 14:14

Текст книги "Саша Чекалин"


Автор книги: Василий Смирнов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

На оборонных работах в Смоленской области Егор Астахов, Володя Малышев и Вася Гвоздев находились вместе.

Когда фашистские войска прорвали фронт и устремились в глубь прорыва, окружая Москву, ребята неожиданно оказались в глубоком тылу врага.

Весь обратный путь ребята прошли уже по оккупированной территории, насмотревшись в дороге на людское горе, слезы и смерть. В город они вернулись оборванные, грязные, изголодавшиеся.

Первым человеком, с кем они встретились уже в сумерках вечера, была Наташа Ковалева. Они видели, как она в сопровождении двух закутанных по самые глаза женщин осторожно пробиралась по улице.

– Наташка! – окликнул было ее Володя Гвоздев, но она не остановилась, только ускорила шаг.

Вернувшись в город, ребята затосковали, поняв, что оказались не у дел. Как жить дальше, чем заниматься, никто из них не знал.

Раньше была школа. Теперь в помещении школы казармы, и там разместились вражеские солдаты.

Была библиотека. Можно было брать книги на дом и в свободное время читать. Теперь нет библиотеки и читать тоже нет никакого желания. Было кино… вечера в школе… Все было. А теперь нет ничего. Осталась только комната за закрытыми ставнями, в которой они сидят, будто в заключении. Даже разговаривать друг с другом нет никакого желания.

– До солдат мы не доросли, а из мальчишеского возраста вышли… – жаловался Вася, часами лежа на кровати. – В полицию, что ли, поступить?..

Володя хорошо понимал настроение своего друга, В пути им уже пришлось жить двойной жизнью. Улыбаться просительно и даже дружески врагу, когда его смертельно ненавидишь и жаждешь уничтожить. Молчать, стиснув зубы, когда хочется кричать от сознания своего бессилия.

Володя понимал, что Вася шутит.

Конечно, они не будут служить фашистам, как Чугрей, сапожник Ковалев и другие предатели. В пути ребятам пришлось встречаться и с полицаями и со старостами, недружелюбно относившимися к «окопникам». Но здесь, у себя в городе, предателями оказались отец их товарища Егора и дядя Наташи, с которой они учились все годы вместе.

Услышав о предательстве Чугрея, ребята инстинктивно стали сторониться Егора, избегая разговаривать с ним. Казалось подозрительно странным, что Егор при первой встрече ни словом не обмолвился про отца-предателя, а только жалел, что вернулся домой.

– Ты понимаешь, живет с по-ли-ца-ем… – подчеркивал Вася.

– Думаешь, Егор тоже… враг? – спрашивал Володя.

– А зачем он живет вместе с полицаем?

– А где же ему жить иначе?

Володя продолжал сомневаться, но Вася был настроен непреклонно. Война заставила ребят на многое смотреть по-иному. Володя не стал спорить. Может быть, Вася и прав. Озабочен он был и собственной судьбой. Пока они были на оборонных работах, мать Володи эвакуировалась, а квартиру заняли немцы. На время он устроился у Васи Гвоздева, который жил на краю города в старом деревянном домишке рядом с заросшим кустарником оврагом.

– И не помышляй переходить к родным. Живи у меня… – настаивал Гвоздев. Он был рад, что остался не один.

В окно ребята видели, как по разбитому грязному шоссе движется на машинах вражеская пехота, танки. Немцы продолжали наступать. Где-то под Тулой, а возможно, и под Москвой шли ожесточенные бои – обратно на запад везли много раненых.

Ребята выходили из дому, осторожно наблюдали за немецкими патрулями, которые в серых касках и с автоматами на груди молча расхаживали по улицам.

Рядом с домом в овраге белели раздетые почти догола трупы расстрелянных красноармейцев. Расстреляли их фашисты еще до возвращения ребят в город. Никто эти трупы не хоронил – было запрещено. Ребята порывались их засыпать, но Вася боялся за мать-могли заподозрить ее.

День начинался с разговора, с ничегонеделания.

Поднявшись с постели, ребята смотрели друг на друга и думали: а дальше что?

– Надо уходить, – предлагал Малышев.

– Куда?.. – не без иронии интересовался Вася.

– За линию фронта… к нашим…

– А где линия фронта? Где наши?.. Ты знаешь?..

Как решительно ни сдвигал свои светлые брови Малышев, он не мог ответить. Широкоскулое, обветренное лицо его становилось еще более мрачным.

Впервые в жизни Володя оказался в таком положении – без родных, без дома, не зная, что предпринять.

– А куда ты пойдешь? – рассудительно доказывал Вася. – Кругом немцы. Надо думать, как здесь жить.

– Жить здесь? Многие из наших ребят остались в городе? Кого ты видел? Ну, скажи, кого? Это только мы застряли… Может быть, предложишь регистрироваться пойти, сказать, что мы комсомольцы?

– Ну-у… регистрироваться-то мы не пойдем, – твердо отвечал Вася. – Если только силой нас поведут…

В комнату часто заглядывала мать Васи, скорбно вздыхала и уходила, чтобы не мешать ребятам, которые, как она слышала, все собирались каждое утро куда-то уходить. Порой они вспоминали и про Егорку Астахова. Но сразу же умолкали, словно затронув больное место.

Еще более томился дома Егор Астахов, когда узнал о предательстве отца. В первую минуту он не поверил матери, думал, она шутит. Но когда отец с белой повязкой на рукаве вечером вернулся домой, Егору стало все ясно. Встретившись на другой день с ребятами на улице в условленном месте, Егор понял, что он потерял не только отца, но и своих школьных друзей. Его товарищи больше не доверяли ему.

Обычно болтливый, жизнерадостный, Гвоздев прошел мимо, словно не заметив его. Малышев остановился, сухо, сквозь зубы поговорил немного и, ничего не спросив, не прощаясь, ушел.

Егор молча посмотрел ему вслед, вздохнул и, тяжело передвигая ногами в разбитых ботинках, поплелся домой. Дома он заперся. Впервые за свои семнадцать лет Егор почувствовал, как тяжело на душе, когда нет друзей.

Как и Вася и Володя, он тоже чувствовал себя дома, как в клетке.

«Только не жить здесь… – думал он. – Но куда уходить, особенно теперь?»

Мысль о том, чтобы уйти из дому и самостоятельно зарабатывать на, жизнь, мелькала у него уже давно. В последнее время отец все чаще попрекал его, говорил, что он дармоед, потому что не хочет помогать ему торговать в ларьке. И только любовь к матери, тихой, преждевременно постаревшей женщине, удерживала его в опостылевшем доме.

– Ты что насупился, как сыч? – спрашивал иногда отец, вернувшись домой навеселе и видя мрачное лицо сына.

Переход от веселого настроения к озлобленному, так же как и от слов к кулачной расправе, мог произойти у отца почти мгновенно. И Егор знал это, стараясь в таких случаях помалкивать и не попадаться на глаза отцу.

Мать убеждала Егора, что отец по-своему любит его, а если и бьет, то это от характера.

А Егор все больше убеждался в том, что отец чужой для него человек. Особенно он почувствовал это, когда началась война и отец стал злорадствовать по поводу временных неудач Красной Армии. Егор горячился, доказывая, что фашисты напали на Советский Союз врасплох и что им все равно не победить – победа будет за Советским Союзом.

– Врасплох, врасплох… – бурчал отец. – А укрепления где? Что ж укрепления-то не удерживают?

Встречаясь раньше с ребятами, Егор не любил рассказывать о своих домашних делах. Только Шурка Чекалин да отчасти Наташа Ковалева знали о том, как тяжело приходится Егору дома и как одинок он в своей семье.

Когда Егор вернулся с оборонных работ, отец встретил сына очень радушно, сам заговорил с ним, наобещал всяких благ. Но понял, что сын озлоблен.

Все же он предупредил Егора:

– Смотри… Ни слова, что ты был комсомольцем. Слышишь?.. Если будут в комендатуре спрашивать, отрекись, сразу же отрекись. Скажи, что по глупости записался… Из-за тебя и я могу пострадать.

Егор поднял голову, взглянул на отца чужими, словно невидящими глазами, и не сдержался:

– Я и теперь комсомолец…

Отец задохнулся от ярости, но промолчал, боясь привлечь внимание соседей. Больше разговаривать отцу с сыном было не о чем.

«Ничего, сломлю… – самоуверенно думал Чугрей. – Не лаской, так таской…»

На время Чугрей оставил сына в покое. Все, кто встречался с Егором, удивлялись, как он изменился, похудел. Причиной было то, что куда бы теперь Егор ни пошел, он чувствовал на себе отчужденные взгляды, повсюду встречал неприязненное молчание.

Такое же подавленное настроение, если не хуже, было и у Наташи Ковалевой. В Лихвине она появилась совершенно неожиданно и для себя и для людей. Дома ее тоже не ждали. В городе знали, что уехала она с детдомом в глубокий тыл. Мать и телеграмму от нее получила: «Доехали благополучно..» Детдом остановился в Саратовской области, а Наташу определили на постоянную работу воспитательницей. И тут она проявила срой характер – отказалась.

В Саратове Наташу не приняли на курсы медсестер. Санитаркой на фронт тоже отказались отправить. Тогда Наташа, недолго думая, без билета – билет давали только по брони – села на попутный поезд и отправилась в… Москву, думая там скорее достичь своей цели. Но до Москвы она не доехала, ссадили по дороге. Решила пробиваться к Туле, а оттуда в крайнем случае к себе в Лихвин. Впервые в жизни она одна, самостоятельно совершала такой длинный путь. Трудно было ехать на запад. Навстречу многоводной бурной рекой лился поток людей, уходивших от надвигающегося фронта. Но Наташа упорно пробиралась к себе.

Чего только не пришлось перевидать по дороге! Разбитые, покореженные составы, изрешеченные теплушки, непохороненные трупы на обочинах дорог, санитарные поезда, битком набитые ранеными, нескончаемо длинные составы с платформами, нагруженными разными машинами, заводским оборудованием. Потом Наташа удивлялась, как она, шестнадцатилетняя девчонка, сумела уцелеть в этом хаосе. В Тулу она тоже не попала, оказалась южнее. Было это в октябре, когда враг особенно усиленно бомбил железнодорожные магистрали. На небольшой железнодорожной станции, в глухой безлесной местности Наташе встретился застрявший эшелон с беженцами. Накануне он попал под бомбежку, Покореженный паровоз вздыбился под откосом в груде щепы и железного лома. Возле немногих уцелевших теплушек собрались старики, женщины с детьми. Кто был помоложе, хоронил убитых. Слышались плач, вой.

И тут Наташе попались свои, лихвинские, и среди них жена и мать Тимофеева. Все они теперь находились на оккупированной территории. Немецкие танки перерезали железную дорогу. К себе в Лихвин Наташа уже пробиралась с земляками.

Пришли они в Лихвин перед вечером. Своих попутчиц Наташа провела к себе, совсем не ожидая, что ведет их на верную гибель, прямо в руки к врагу.

То, что она узнала дома, сразу ошеломило.

– Полицай… – плакала мать, говоря о дяде Наташи. – Стыдно людям на глаза показаться.

Узнала Наташа, как дядя ходил в комендатуру, как кричал там «Хайль Гитлер!» и как за это его сразу назначили старшим полицаем.

– В почете он теперь у немцев, – говорила Дарья Сидоровна, – выслуживается…

На счастье, дяди дома не было. Своих спутниц Наташа устроила на ночь в старом амбаре, где хранился разный хлам. Нужно было что-то делать и как можно быстрее перевести семью Тимофеева в безопасное место. Но, измученная дорогой, Наташа еле держалась на ногах. А тут снова слегла Елизавета Дмитриевна…

Первая же встреча с предателем дядей в тот же день вечером убедила Наташу, что ничего хорошего ждать нельзя.

Дядя, увидев ее, рассердился:

– Теперь я начальство в городе. Ты ни гугу, что комсомолка… Тоже вернулась, прилетела… Карьере моей урон нанести можешь…

Прохор Сидорович был похож на пьяного, хотя глаза смотрели трезво и вином от него не пахло. Очевидно, он не знал, как вести себя с племянницей. Под конец разговора он все же предупредил:

– Лучше бы ты, Наташка, ушла от греха подальше. Тут тебя все знают. Жила бы спокойно в чужом месте.

Дарья Сидоровна снова заплакала, а дядя, махнув рукой, ушел из дому. Таким взволнованным, напуганным Наташа не видела его раньше.

Ночевать он не пришел.

Наступили тревожные, страшные для Наташи с матерью и для семьи Тимофеева дни. Ложилась спать и вставала Наташа с одной мыслью: живы ли ее подопечные и как они проведут наступающий день, может быть, последний на свободе. За себя Наташа не боялась. Напало какое-то равнодушие. Но то, что она сама уговорила и привела к себе доверившихся ей женщин, угнетало более всего.

– Надо разыскать Дмитрия… – просила ее жена Тимофеева, – он где-то здесь, в лесу с партизанами…

Но где?.. В семье Тимофеева не знали. Кто-то должен был знать в городе? Но кто?..

Про партизан говорили ей и мать и дядя, избегавший встречаться с племянницей, очевидно не догадываясь, что сквозь тонкую дощатую перегородку Наташе все слышно. Так она узнала, что почти каждый день на шоссе, на проселочных дорогах взрывались вражеские автомашины, из-за кустов стреляли в немецких солдат, что неспокойно чувствовали себя оккупанты и в городе. По ночам рвалась вражеская связь, оказывались порезанными шины у автомашин, плакаты и объявления на стенах домов срывались, замазывались.

По улицам ходили усиленные патрули, в различные места района посылались карательные отряды, расстреливали колхозников, подозреваемых в связи с партизанами.

Приходя из комендатуры, дядя словоохотливо сообщал обо всем этом сестре. Даже разговаривал сам с собой. Наташа слышала, как он громко бурчал про себя: «Озлобились все в комендатуре на партизан… Долго ли до беды».

Или он умышленно старался запугать ее, надеясь, что она уйдет из дому. Она замечала. Теперь она все замечала. Возвращаясь домой, дядя как-то подозрительно озирался по сторонам. Чего-то боялся – неужели партизан?

– Наташка дома?.. – спрашивал он у сестры и в который раз советовал: – Пускай уходит к своей крестной в Черепеть. Там спокойнее.

Все в доме Ковалевых жили в состоянии страха.

В таком подавленном состоянии и встретил Егор Астахов Наташу на Коммунистической улице, которая теперь носила другое, немецкое название. Она шла в старой черной жакетке, закутавшись по-старушечьи в темный рваный платок. Шла медленно, очевидно задумавшись или маскируясь. Егор первый окликнул ее. Наташа остановилась, как-то испытующе глядя на своего школьного товарища.

Егор давно не видел ее и поразился – так она осунулась и похуделая. И глаза у нее были сухие, воспаленные, словно она не спала несколько дней.

– Ну как… – Егор хотел сказать: «Как ты живешь?» – но понял, что такой вопрос неуместен. И вместо этого, запнувшись, он спросил:– Кого-нибудь из ребят встречаешь? Все теперь, как затворники, дома сидят, никого не увидишь.

– Нет, не встречаю, – сухо ответила Наташа.

И хотя она не думала обидеть Егора, он понял ее ответ по-своему.

«Тоже сторонится… – подумал он. – Сын полицая… А сама чем лучше? Нет, мы так не разойдемся».

– У нас с тобой одна судьба, – криво и жалко улыбаясь, сказал он, загородив ей дорогу. – У меня отец в полиции. У тебя дядя.

– Что ты хочешь этим сказать? – быстро спросила она, побледнев.

– Ничего… – У него дрожали губы. – Оба мы с тобой стали вроде чужие, отщепенцы…

Наташа порывисто шагнула в сторону, хотела обойти Егора, но остановилась, только теперь заметив, как осунулось лицо Егора и какой у него жалкий, растерянный вид. Егор в своем рваном порыжелом пиджаке с оторванным хлястиком, в старой, надвинутой на лоб кепке стоял перед Наташей с застывшей на губах кривой улыбкой. Мысли лихорадочно проносились у него в голове. Если Наташа уйдет, то он уже больше не будет ее останавливать. Пускай идет, раз она тоже чуждается его. Пускай будет что будет. Торопясь и волнуясь, он бессвязно продолжал говорить:

– Ты думаешь, я не переживаю… ты думаешь, мне легко? Я знаю, мне теперь ребята не верят, что я комсомолец, что я… Отец чужой мне. И раньше был чужой… Молчал я только, никому не говорил. Если бы ты знала…

Опасаясь, что на них обратят внимание, Наташа и Егор свернули в проулок и пошли совершенно не в ту сторону, куда каждый из них намеревался идти. Наташе было жаль Егора но она не понимала, чего он хочет от нее. А Егор продолжал бессвязно говорить про отца, про мать, боясь, что он опять останется один, ничего не услышав от Наташи, и снова один пойдет домой.

И вдруг ей стало все ясно. И разговор Егора. И недавняя, так обидевшая ее встреча с Володей Малышевым и Васей Гвоздевым, когда они, заметив ее, быстро перешли на другую сторону улицы, хотя она и окликнула их. И злой шепот соседской девчонки в спину: «Полицеиха!..» Вот в чем дело! За предательство дяди она тоже отвечает, хотя за собой никакой вины и не чувствует.

Новая мысль обрадовала ее: как она раньше не догадалась?

– Знаешь что? – сказала она тихим шепотом. – Мы с тобой здесь сидеть сложа руки тоже не будем. Мы будем мстить фашистам, как сумеем… Слышишь, Егор? Ты согласен? Я доверяю тебе. Ты мой товарищ… А ты мне… доверяешь? Они остановились.

– Доверяю… – отозвался Егор, не спуская с нее глаз. Но она медлила.

– Ты что-нибудь слышал про Шурку Чекалина? – спросила она.

– Нет, – признался Егор. – А что?

– Он не эвакуировался… Он где-то здесь, в районе. Ты разыщешь его. Он должен знать, где находятся партизаны…

– Зачем тебе партизаны?..

– А вот зачем… вот… – Она задыхалась. Хотелось все быстро сказать и в то же время не решалась. Но Егор свой. Он не выдаст. С первого класса они дружили… доверяли друг другу свои тайны…

Она протянула Егору руку:

– Поклянись, что ты не выдашь…

И в этот момент в начале улицы показалась большая группа немцев из строительного батальона. Среди них Наташа вдруг заметила Сашу. Чекалина и Митю Клевцова. Ребята шагали среди солдат, засунув руки в карманы.

Наташа хотела было броситься к ребятам, но Егор удержал ее. «Стой», – прошептал он. И Наташа сообразила, что нельзя в такой момент не только близко подходить, но и показывать вид, что она знает Сашу. Может быть, они арестованы.

Саша и Митя прошли мимо, не заметив стоявших у забора за деревьями Наташу и Егора.

«Нет, они не забраны…» – подумал Егор. И тут они обратили внимание, что на противоположной стороне за прошедшими следили… мальчишки. Егор узнал Славку, который шел, вытянув, как гусь, голову в круглой кроличьей шапке набекрень. За ним поодаль решительно шагал Генка, а еще дальше вприпрыжку бежал Костя, на ходу застегивая черное пальтишко.

– Ну, пока… – хрипло сказал Егор, торопливо стиснув горячей сильной рукой холодные пальцы Наташи, и хотел броситься вслед за ушедшими.

Но теперь Наташа удержала его.

– Не смей ходить, – шепотом сказала она. – Слышишь? Не смей! Я сама с ними поговорю.

Егор видел, как Наташа догнала ребят-тимуровцев, остановила Генку, что-то сказала ему и уже спокойно, не торопясь пошла за ребятами.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В глухой, труднопроходимой чаще, заваленной полусгнившими осинами и березами, поодаль друг от друга заметно возвышаются две землянки, сверху укрытые дерном и замаскированные ельником. Немного в стороне, тоже под шатром кустов и ельника, чернеет вырытая в обрывистой стене оврага кухня с кирпичным очагом и ведром над трубой, рассеивающим дым и искры.

В партизанском отряде собралось пока восемнадцать человек. Многих из них Саша видел впервые. Казалось странным, что совершенно незнакомые люди теперь связаны общим делом и должны стоять друг за друга даже ценой своей жизни.

– Ты всех знаешь?.. – спрашивал Саша Митю Клевцова, когда партизаны впервые собрались вместе на лесной поляне возле избушки лесника Березкина.

Митя приглядывался, называл фамилии.

– Это Петряев, слесарь из МТС… – кивал он головой на рыжеусого молчаливого человека в телогрейке. – А этот, чернявый, круглолицый, инспектор пожарной охраны Коротков…

В свою очередь, Саша назвал несколько фамилий. Он хорошо знал председателя самого дальнего в районе колхоза «Заря» Игнатьева – широкоплечего, богатырского сложения, с коротко остриженной пепельной бородкой. Игнатьев несколько раз заезжал к Надежде Самойловне, когда они жили в Песковатском. Хорошо знал Саша и двух девушек из железнодорожного поселка, Таню и Клаву. Причем Таню, бойкую, красивую учительницу из железнодорожной школы, Саша часто встречал раньше в райкоме комсомола и в своей школе на вечерах. Оказались в отряде и бывшая пионервожатая Саши Машенька и выпускница школы Люба Пахомова. На рукаве ее телогрейки был нашит красный крест, в ее ведении находилась походная аптечка.

Спустя несколько дней в отряде появились еще два человека. Пришли они из соседнего района. Высокий бородатый плотник Николай Петрович Матюшкин и сутулый, с посеребренными сединой темно-русыми волосами Костров.

Матюшкин, которого сразу же партизаны стали звать по отчеству – Петровичем, а молодежь запросто – дядей Колей, хозяйственно ходил по лагерю, шутливо покрикивал на девушек, а в свободную минуту всегда находил себе какое-нибудь занятие. То, вооружившись лопатой, прокапывал канавку вокруг землянки, чтобы не застаивалась дождевая вода, то топором выстругивал какую-нибудь вещь для домашнего обихода партизан.

– В каком классе учился? – скороговоркой спросил он Сашу, теребя бородку.

– В десятый перешел.

– А теперь в первом будешь учиться. – Матюшкин отложил заступ в сторону, сел на дерево, не спеша вынул кисет с табаком.

– Как это в первом? – Саша недоумевающе посмотрел на Петровича.

– Жизни учиться будешь, – пояснил Матюшкин, свертывая козью ножку. – Жизнь-то наша вот какая. – Он окинул долгим задумчивым взглядом лесные дебри, посмотрел на серое осеннее небо. – Все мы теперь в первом классе… экзамен держим на будущую жизнь. Вот – видишь?.. – Он сорвал блеклый лесной цветок иван-да-марьи и показал Саше: – Тоже… как и я – овдовел друг сердечный…

С удивлением Саша увидел то, что раньше не примечал, – желтые лепестки цветка уже завяли, остались только неприметные – лиловые.

Утром, проснувшись, они шли вместе на ручей умываться.

Сняв рубашку, Саша с наслаждением мылся ледяной ключевой водой, чувствуя, как приятно разливается теплота по всему телу.

– Молодец! – присаживаясь на корточки перед ручьем, одобрял Петрович. – Вода – она на вид суровая, студеная, а человеку она мать родная. И ласкает и закаляет.

Сам он не снимал рубашки, а только плескал себе на лицо, на бороду пригоршни студеной воды, громко фыркая и жмурясь.

– Я бы тоже, да у меня от холодной воды кости ломит, – оправдывался он. – Простуженный у меня организм. Еще со времен гражданской войны. Тоже партизанить пришлось. Вот тогда-то дела у нас были…

Рассказывать он мог часами, но вникать в его скороговорку было трудно, особенно когда он начинал волноваться.

– Ты не спеши, дядя Коля… – предупреждали его ребята.

– Разве я спешу?.. – удивлялся Петрович, а через минуту снова переходил к своей торопливой манере рассказывать.

Почему-то он пришелся Саше особенно по душе. Хотелось чем-то услужить Петровичу, сказать ему по-дружески что-то приятное.

Другого склада был Ефим Ильич Костров, украинец из Полтавщины. Саша слышал, что перед войной он работал секретарем райкома партии в одном из подмосковных районов.

С виду Костров был такой же, как все партизаны. Он ходил в гимнастерке, сапогах, в черном пальто с мерлушковым воротником. Выделялся Костров своей манерой говорить, своей речью, рассудительной, неторопливой, как-то сразу привлекавшей к себе.

В отряде Костров выполнял такие же обязанности, как и остальные партизаны. Вместе со всеми ходил в разведку, дежурил по лагерю. Но все замечали, что Тимофеев не предпринимает ни одной операции, не посоветовавшись с Костровым.

С первого же дня существования партизанский отряд Тимофеева стал действовать на шоссейных и проселочных дорогах и на железнодорожной линии.

Это было самое тяжелое для Москвы время, когда фашистские полчища неудержимо двигались вперед, заняв Вязьму, Волоколамск, Сухиничи, н находились у Можайска, Наро-Фоминска, Серпухова и Тулы.

Район, в котором действовал отряд Тимофеева, не представлял для неприятеля интереса в стратегическом отношении. В то же время своей лесистой местностью он был удобен для скрытного сосредоточения технических резервов врага. Там не было промышленных объектов: фабрик, заводов, развитой железнодорожной сети. Деревни в районе встречались редко. Проселочные и шоссейные дороги пригодны для движения. Поврежденную нашими войсками при отходе однопутную железнодорожную линию можно было быстро восстановить. Кроме моста через Оку, крупных инженерных сооружений на линии не было.

Заняв район, гитлеровские войска стали накапливать здесь запасы горючего и боеприпасов, подтягивать резервные артиллерийские и танковые части.

В связи с этим партизанский отряд Тимофеева получил боевое задание – мешать фашистам сосредоточивать свои резервы.

…Тимофеев выстроил отряд на опушке леса.

Саша видел, как командир, откашливаясь, потирал покрасневшие руки. Ему предстояла сейчас нелегкая задача – не просто довести до сведения людей боевое задание, а найти слова, которые дошли бы до сердца каждого, вселили мужество и отвагу.

Неожиданно резко Тимофеев спросил:

– Знаете, какое теперь положение на фронте? Знаете, что враг наступает на Москву, а на пути к Москве наша Тула?..

Все молчали.

Тимофеев помедлил, подбирая слова. Снова заговорил скупо, отрывисто:

– Наша Родина переживает тяжелые дни… Судьба наших близких, наших детей решается теперь здесь, под Москвой… Невелик наш отряд… – Тимофеев, помедлив, прошелся глазами по шеренге, взглянул в лицо каждому, – но нанести врагу урон мы сумеем.

Саша стоял нахмурившись, крепко сжимая в руках винтовку. Рядом слышалось тяжелое дыхание Клевцова. А какое бледное, настороженное лицо у рыженькой Машеньки!

Словно издалека доносился до Саши голос:

– В нашем районе фашисты сосредоточивают свои резервы. Подвозят боеприпасы, горючее, создают интендантские склады… А если мы эти базы уничтожим? Если вражеские снаряды разорвутся не под Москвой, а здесь? Если бензин сгорит здесь, на месте, а не в самолетах?..

Вслед за командиром так же кратко выступил комиссар отряда Дубов, очень моложавый на вид. Его Саша знал и раньше по Лихвину, как работника Осоавиахима.

В такой же необычной тишине Саша вслед за Дубовым негромко и глухо произнес слова присяги:

– Я клянусь…

Сердце у него сильно билось, осунувшееся за последние дни лицо горело.

И сразу же партизанский отряд в полном составе вышел на большак и обстрелял недалеко от города автоколонну врага. Осталось неизвестным, какие потери в людях понесли фашисты. Три подорвавшихся на минах грузовика колесами вверх чернели под откосом. Только когда к противнику подошло из города подкрепление, отряд, поспешно рассыпавшись в кустах, отошел в лес. Партизаны вернулись в лагерь очень довольные: почин был сделан – отряд начал воевать.

Но на другой день операция сорвалась. Немцы заметили партизан в кустах у дороги и первыми обстреляли их. После этого Тимофеев расчленил отряд на несколько групп, которые перешли главным образом к ночным операциям.

Много времени у партизан отнимали хозяйственные дела. В лесу на проезжих местах партизаны устраивали завалы, подносили в лагерь подготовленные заранее в укромных местах боеприпасы, разные домашние вещи, занимались заготовкой продуктов на зиму.

Саша с Митей и Алешей привезли в лес из ближнего колхоза «Рассвет» несколько мешков муки, освежеванную коровью тушу. Но когда поехали на огороды рубить капусту, нарвались на немцев. Лошадь, испуганная выстрелами, помчалась вскачь по дороге. Ребята, стараясь не растерять наваленные на телеге кочаны, благополучно скрылись в лесу. Фашисты не стали их преследовать.

Несколько дней спустя Костров, Клевцов, Ильин и Саша, находясь в засаде у селения Мышбор, увидели на заминированной дороге транспортную колонну врага. Впереди, подпрыгивая на ухабах, шел трехколесный мотоцикл, за ним, вытянувшись серым извилистым хвостом, ползли двенадцать нагруженных машин-фургонов, прикрытых серыми брезентами. Когда передние машины, очевидно со снарядами, начали взрываться на минах, мотоцикл рванулся вперед и благополучно проскочил опасную зону. Но тут Саша выбежал из кустов и удачно брошенной гранатой подбил мотоцикл с офицером и водителем в чине ефрейтора.

Вернувшись в лагерь, Саша чувствовал себя героем. В приказе по отряду были отмечены его находчивость и бесстрашие, говорилось о двух уничтоженных им фашистах. Друзьях поздравляли Сашу.

Взяв у Матюшкина топор, Саша с одной стороны обтесал молодую сосенку на откосе оврага и сделал две зарубки. За этим занятием застал его Тимофеев. Саша смутился и, опустив голову, искоса поглядывал на командира. Он знал приказ-вблизи лагеря не оставлять следов. Но Тимофеев не обмолвился ни словом о нарушении приказа.

– Вижу, вижу, – помолчав, сказал он, – свой счет завел. Понятно, две зарубки.

Саша благодарно взглянул на командира. Тот распорядился:

– Завтра с Клевцовым отправитесь на разведку в Черепеть. Оттуда пойдете в Лихвин. Как старший, задание получит Клевцов. Ты будешь помогать ему.

Саша вытянулся. Побывать в Лихвине было его заветной мечтой.

«Может быть, сумею и домой зайти», – подумал он и стал готовиться.

Из партизанского лагеря ребята вышли ночью. До станционного поселка Черепеть было километров двадцать пять. Лихвин они обошли стороной.

«Понятно, – размышлял Саша, бодро шагая за Митей, – в город мы попадем со станции по шоссе. Кто встретится, подумает – беженцы. Домой возвращаемся». Саше хотелось говорить. Усталости он не чувствовал. Хотелось узнать, какое задание командир дал отдельно Мите. Но Митя, обычно разговорчивый и откровенный, к удивлению Саши, был необычайно молчалив и серьезен. Задание, которое он получил от командира, требовало сугубой тайны. Только он один знал, зачем они идут в Лихвин. Ему предстояло встретиться в Лихвине с человеком, оставленным там на подпольной работе. Встретиться так, чтобы никто больше не узнал об этом, даже Саша. Уже совсем рассвело, когда партизаны появились в Черепети.

– Теперь не торопись… – прошептал Митя, когда они благополучно миновали опасное место на шоссе у переезда.

Станция рядом, но она в стороне и вся на виду. У ребят небольшие котомки за плечами, в руках у Мити палка. Они медленно бредут, делая вид, что неимоверно устали.

Снова Митя шепчет:

– Не спеши…

На бугорке у проселочной дороги присели, вынули краюшку хлеба, пару соленых огурцов, кусок нежирной свинины. Позавтракали, отдохнули. Сидели они на виду у всех, не маскируясь. Пускай смотрят проходящие мимо, забрели они на станцию по пути. Главное – протянуть время. В город еще рано идти. Посидев, отправились дальше. Саша и Митя открыто бродили по станционному поселку, в котором, словно осы в гнезде, кишмя кишели немецкие солдаты из строительного батальона.

Несмотря на накрапывавший мелкий дождь, солдаты в измятых, рваных серых куртках, с кирками, лопатами и топорами копошились на железнодорожных путях. По дороге то и дело тарахтели грузовики, подвозя строительный материал. Со стороны депо солдаты вручную подталкивали под заунывные выкрики старшего вагоны, подгоняя их на запасные пути. Строились временные пакгаузы. Вокруг штабелей снарядов, прикрытых брезентами, ходили часовые с автоматами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю