355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Василий Шаталов » О дереве судят по плодам » Текст книги (страница 8)
О дереве судят по плодам
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 21:24

Текст книги "О дереве судят по плодам"


Автор книги: Василий Шаталов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Потом автомашина вышла на одну из широких магистралей Москвы, сделала плавный вираж и быстро помчалась в общем потоке автомобилей. Теперь справа и слева вздымались строгие стройные здания довоенной застройки. Бегенчу нравилось на них глядеть и запоминать каждый фронтон, каждую колоннаду каждого каменного богатыря-атланта, каждую кариатиду, львиные морды на стенах домов, карнизы, балконы и балкончики. А впереди и по бокам того широкого проспекта, сквозь тонкую дымку уже проступали белые громады высотных зданий, усеянные по фасаду синими ячейками бесчисленных окон.

Чем ближе к центру города, тем больше становилось таких великолепных зданий. Ораков внимательно вглядывался в них и было у него такое чувство, будто едет он к самому дорогому, самому верному другу, который давно уже ожидает встречи с ним – встречи радостной, теплой, сердечной. Это чувство его не покинуло и тогда, когда он подъехал к гостинице «Москва», где ему на время сессии забронировали номер.

Перед тем как зайти в вестибюль гостиницы, Бегенч взглянул на Кремль: на лазоревой купол здания за красной зубчатой стеной, на котором в свежем июньском небе величественно развевалось шелковое полотнище флага, на листву парка, прильнувшего к Кремлевской стене, на Манежную площадь и почувствовал, как радостно бьется сердце.

Бегенч внимательно слушал каждого оратора и, с волнением ждал своей очереди для выступления. Он старался не показывать вида, что волнуется, но скрыть это было почти невозможно: выступивший на лице густой темный румянец и жарко горевшие уши выдавали его состояние. Столько раз выступал он на совещаниях, пленумах, активах, собраниях и – ничего. Никакого особенного волнения. А тут как будто его подменили – смутился и оробел так, словно никогда к трибуне не подходил… «Но ведь это и в самом деле так, – думал Ораков, приложив холодные ладони к пылающим щекам. – Здесь, в этом зале, он действительно не выступал ни разу. Не мудрено и оробеть».

Услышав свою фамилию, Бегенч вздрогнул и скорым шагом направился к трибуне. Волновался. Так волновался, что удары сердца отдавались где-то в голове. Но стоило ему коснуться взглядом текста своего выступления, и волнение сразу пошло на убыль.

После аплодисментов, прозвучавших вслед за депутатом из Белоруссии, тишина в зале казалась особенно глубокой и нерушимой. И вдруг в этой тишине раздался негромкий хрипловатый голос Оракова.

– В развитие экономики Туркменской республики, – продолжал Ораков, – посильный вклад вносит и наше хозяйство, имеющее в основном овощеводческое направление. Нами намного перевыполняются планы по производству мяса, молока, шерсти и бахчевых, а по производству и продаже государству зерна, овощей, коконов тутового шелкопряда уже выполнены пятилетние планы.

Значительная часть сельскохозяйственной продукции нашего и других хозяйств республики отправляется в центральные районы страны. Однако из-за дальности перевозок продукция длительное время находится в пути, нередко портится и не доходит качественной до потребителя, а хозяйства несут убытки. Для улучшения транспортного сообщения и создания дополнительного, более короткого выхода из Туркменской ССР в Европейскую часть страны мы считали бы необходимым соединить Красноводский железнодорожный узел через Бекдаш со станцией Ералиев. Создание этой транспортной магистрали позволит не только обеспечить более рациональное распределение местных и транзитных грузопотоков, но и создаст условия для дальнейшего развития производительных сил Красноводской области, комплексного использования химического сырья Кара-Богаз-Гола.

И другой вопрос. В нашем колхозе, как и во многих других сельскохозяйственных предприятиях, с каждым годом увеличивается производство продуктов сельского хозяйства. Растут и потребности в минеральных удобрениях, производством которых занимаются предприятия Чарджоуской области. В последнее время мощности по производству минеральных удобрений увеличены, но потребности в этой продукции еще не удовлетворяются. Решение этой проблемы возможно, на наш взгляд, путем создания на территории Чарджоуской области территориально-производственного комплекса. Основой его формирования может стать развитие специализированных отраслей промышленности: химической, газовой, нефтеперерабатывающей, а в сельском хозяйстве – хлопководство и бахчеводство.

Просим Госплан СССР, соответствующие союзные министерства рассмотреть указанные вопросы и в ближайшие годы начать проектирование и строительство названной железной дороги, а также формирование Восточно-Туркменского территориально-производственного комплекса.

…Заключительные слова своей речи Бегенч произнес с заметным подъемом, и они встречены были горячими аплодисментами.

…И еще один напряженный день был прожит в Москве.

К вечеру Бегенч вернулся в гостиницу. Почувствовав усталость, он лег на диван. Сквозь закрытые окна в номер доносился приглушенный шум большого города и мелодичный, успокаивающий бой часов на Спасской башне.

Бегенч закрыл глаза и в тот же миг, словно наяву, увидел колхозное село. Сладко защемило сердце. «Вот, оказывается, как, – подумал председатель, – всего два дня прошло, а я уже соскучился по дому, по колхозу». Бегенчу виделось большое красное солнце, падающее за Копетдаг, и белое облако пыли, поднятое стадом коров, бредущих к селу со стороны пустыни. Очень живо представил он, как в этот же предвечерний час в открытых кузовах машин едут домой овощеводы; как один за другим идут по улицам односельчане: кто в клуб, кто в кинотеатр, кто в магазин. «Уж не раз, наверно, вспомнили меня сегодня мои земляки, – улыбнулся Ораков, не открывая глаз. – Послушать бы, что говорят, хорошее или плохое».

Бегенч не ошибся: разговоров о нем в тот день было немало. И повод был один: выступление в Москве, на сессии Верховного Совета. Об этом на всю страну уже сообщило московское радио. В тот же день текст выступления башлыка был опубликован во всех центральных и местных газетах. Об этом в Евшан-Сары знали все. Можно ли было о такой новости молчать? О ней говорили всюду: на полевых станах овощеводов, в лимонарии, в конторе, на птицефабрике, и даже в песках, на чабанских кошах.

А вечером, когда колхозники вернулись домой, разговор о председателе возобновился с новой силой, но теперь уже за ужином, в семейном кругу. После шести вечера народ потянулся к тому магазину, где обычно каждый вечер собирались любители шахмат. Безногий сторож магазина – приветливый и добрый Мерген-ага – к этому времени чисто вымел дворик, посыпанный мелким гравием, полил его из шланга и смахнул пыль с тахты. Как всегда, первыми «без опоздания» пришли сюда «ветераны» шахматного клуба Аманмурад Токлы, Ханкули Шеррай, Амандурды Кетче, Какабай Гулак, Бердыназар Чонак и Сеитнияз-Пастух. Вскоре подтянулась и молодежь.

Сеитнияз-Пастух снял с себя плащ, завернул в него папаху и, положив этот сверток к себе на колени, сказал:

– Целую неделю вожусь с ремонтом дома. Ни газет не читал, ни радио не слушал. Кто скажет, что нового в мире? Как Иран? Все бурлит?

– Иран бурлит… – отозвался Какабай-Беспалый, сидевший сзади Пастуха. – Стражи исламской революции ловят генералов шахской гвардии, судят и ставят к стенке. В общем, веселые дела!..

– А что о шахе слышно?

– Мечется, как мышь в мышеловке: места себе не находит. Говорят, к Садату хочет направиться…

– Так и надо этому тирану, – решительно заявил Ханкули Шеррай. – Сколько жизней подлец загубил, страну ограбил…

– А как заложники? – снова спросил Сеитнияз-Пастух. – Все еще у персов?

– У них. Вот кому, я думаю, не сладко, – ответил Бердыназар Чонак. – Бесправные люди эти заложники. А достается им, по-моему, из-за шаха. Сколько он миллиардов-то в Америку увез! Иран требует их вернуть, а Америка – ни в какую. Жаль с богатством расставаться. Вот иранцы свою злость и вымещают на заложниках.

– Читал я недавно, – заговорил Аннамурад Токлы, – будто американцы хотят их выручить силой.

– Вряд ли чего из этого выйдет, – подал свой голос Курбандурды Кетче.

– Как это вряд ли? – загремел в ответ Ханкули-Баламут. – Слыхал ты сколько они кораблей в Персидский залив нагнали? Чуть ли не тридцать штук! А ты вряд ли!..

– Запугать хотят. И не только иранцев. А под это дело – и нефть к рукам прибрать, и базы военные поставить, – тихо, но уверенно сказал Чонак. А заложники… это так… ширма.

– Да. Что и говорить, – задумчиво протянул Сеитнияз-Пастух. – Свой нос американцы везде суют, везде у них «зоны жизненных интересов», и грязь всякую льют на нас… А ведь когда-то мы были соратниками. Гитлера вместе громили.

– И в Афганистане неспокойно, – поднял голову Аманмурад Токлы. – Недавно по телевизору я видел, как допрашивали убийц Нурмухаммеда Тараки. Перед смертью Тараки попросил пить, но убийцы не дали ему воды. Они бросили президента на грязный пол и задушили. Прокурор, слушавший показания убийцы, плакал, как ребенок. Откровенно скажу: жаль и мне Тараки. Подлец Амин, целовавший ему руки, сгубил в нем не только государственного деятеля, но и большого писателя. Как-то мой внук Довран читал мне повесть Тараки про скитания бедного афганского парня Банга. Хорошая повесть. Кто не читал, советую почитать.

– А еще новость слышали? – спросил Какабай-Беспалый.

– Какую? Давай выкладывай! – вдруг оживился Сеитнияз-Пастух.

– Про нашего башлыка. С речью в Кремле выступал. Вот как далеко он пошел!

– Заслужил значит, вот и пошел: о дереве, брат, судят по плодам, о человеке – по делам. Полезного много сделал…

– Да что ты врешь, Пастух? Что может сделать полезного один человек? Один – это ничто, – взорвался вдруг Ханкули-Баламут.

– Ты не прав, Ханкули, – поддержал Аманмурад Токлы. – Я хорошо помню тот день, когда к нам в село приехал Ораков. Помню, лил дождь. Асфальта на улицах не было. Дороги развезло. Машина с вещами башлыка завязла – насилу бульдозер вытащил. Погляди теперь на село. Сравни, таким ли оно было раньше? А это – прямая заслуга башлыка.

– Ну, хорошо. Ладно. Черт с ним с селом, – снова загремел Ханкули Шеррай. – А что полезного он для колхоза сделал?

– Зря горячишься, Ханкули, – спокойно возразил Пастух. – Гнев идет впереди ума. – Наш башлык порядок навел в колхозе, вывел его в передовые…

– Один?! – гневно блеснул глазами Шеррай.

– Нет, не один. Вместе с народом.

– А-а-а… Вот то-то и оно!..

– Но народ надо было сплотить и повести за собой.

– То же самое мог бы сделать кто-нибудь другой. – Теперь уже не так громко и горячо, как раньше, возразил Ханкули.

– Мог бы… Но почему-то до него никто не сделал так. Ты думал об этом?

– От Курбана, шофера нашего башлыка, я слыхал, что Бегенч решил построить у нас большой ресторан, – скромно заметил тракторист, сидевший прямо на земле, рядом с тахтой. – Специально, говорит, для молодежи.

– Ресторан? – зарычал на парня Ханкули. – Что хорошего в нем, в твоем ресторане? Тьфу! Пьянство одно и разврат. Работать некому будет…

– То же самое, Ханкули-ага, ты говорил и о нашем стадионе, – напомнил ему тракторист. – «Какой срам, – возмущался ты, когда мы взялись за его строительство. – Школьницы в трусах будут бегать!» А о том, как наши спортсмены одержали победу в Москве на приз «Золотой колос», ты почему-то помалкиваешь. Это несправедливо, яшули. А ведь стадион-то построить башлык помог.

В это время к магазину подошел запоздавший любитель шахмат, колхозный шофер Бяшим Аннакулиев. Он поздоровался со всеми и объявил:

– Есть и у меня новость!

– Говори, какая?

– Все вы знаете, что у моего соседа пропали как-то ковры из дома. Мой племянник работает в милиции и я от него только что узнал, что вор пойман. Их спер какой-то Желтозубый.

– Ничего тут особенного нет, – солидно сказал Ханкули Шеррай. – Негодяй всегда наказывает сам себя.

Все начали обсуждать только что услышанную новость. А Какабай Гулак, вскинув бороду вверх, внимательно посмотрел на небо. Там, в зеленоватой голубизне засветилась первая вечерняя звезда.

– Люди! – закричал Какабай, – пора за шахматы, – и сел на середину тахты. Против Какабая сел Аманмурад Токлы. Расставили на доске фигуры. Шахматистов окружили болельщики.

Игра началась. Тут же с обеих сторон послышались возгласы, подсказки, советы. Лишь сторож не принимал участия в игре. Улыбаясь, он сидел на стуле, недалеко от тахты и ждал, когда закипит чайник, чтобы бросить туда заварку и свежим чаем утихомирить пыл разгоряченных шахматистов.

1978—1981 гг.

Ашхабад – Переделкино

РАССКАЗЫ И ОЧЕРКИ РАЗНЫХ ЛЕТ

ЧАЙКИ ЛЕТЯТ В ПУСТЫНЮ

Впервые я увидел Ничку немногим более десяти лет назад. И все эти годы часто вспоминал о ней, надеясь при случае ее навестить. Время шло, а случай все не представлялся.

И вот… я снова на 180-м километре Каракумского канала. На том самом километре, где находится Ничка. Как только наш «газик» из небольшой лощины взобрался на гребень песчаного откоса, я увидел цветущий, но незнакомый оазис.

Тогда же вспомнилось, как жители маленького поселка из фанерных домиков старались мне объяснить происхождение его странного названия и поведали несколько коротких версий. По одной из них выходило, будто какой-то строитель-украинец, лежа под открытым небом и любуясь зрелищем каракумских звезд, не мог сдержать восторга и воскликнул:

– Ой! Яка ничка!..[6]6
  Ах, какая ночка!


[Закрыть]

С тех пор эта самая «ничка» и закрепилась за новым поселком.

А вот другая версия. Когда бульдозеристы прокладывали канал и подошли к 180-му километру, их встретили чабаны. Один из них, приветствуя строителей, спросил:

– Эй! Ничик? – Как, мол, дела?

Неизвестно, что ответили строители. Известно лишь то, что слово «ничик» каким-то образом превратилось в «Ничку» и стало названием поселка.

Наконец, третье объяснение.

Недалеко от того места, где сейчас находится Ничка, был колодец Инче[7]7
  Инче – узкий, тонкий.


[Закрыть]
. Кто-то решил этим же именем назвать и новый поселок, но, видимо, исказил слово и опять-таки получилась Ничка!

Но дело не в этом.

Той Нички, которую я видел раньше, не было и в помине. Вместо легких фанерных домиков – ряды новеньких коттеджей под красной черепицей. Дома тонули в розовых и белых облаках садов. В каждой цветущей кроне деловито гудели пчелы, словно целый день звучала тугая басовая струна. Каждый цветок жадно ловил свет и тепло. Свежо и тонко пахло цветочной пыльцой.

А над домами и садами, в невыцветшую синеву струилась шумная серебристо-зеленая листва пирамидальных тополей. В той же синеве купали свои вершины карагачи и клены.

Вот такой была Ничка теперь.

И этим она обязана строителям канала, на берегу которого родилась и так пышно расцвела. Нелегко было тем, первым новоселам, покорителям пустыни, что пришли сюда. Нелегко было и юным саженцам, дружно вставшим на пути раскаленного ветра. Но они выстояли, эти саженцы, окрепли, глубоко пустив корни в сухую неприветливую землю.

И люди, подобно деревьям, также укореняются на одном, навсегда облюбованном ими месте, привыкают к нему и потом, никакой силой их не сдвинешь с него.

Таких старожилов в Ничке немало.

Об одном из них я и собираюсь рассказать. Как и другие, он влюблен в свой поселок, в свою профессию, с которой у него связано столько любопытных и неожиданных приключений.

…Из Нички я собирался съездить в Часкак и Карамет-Нияз – молодые селенья на трассе Каракум-реки. Старший диспетчер строительно-монтажного управления «Гидромеханизации» Константин Кривов посоветовал мне воспользоваться катером, «Проветришься и канал посмотришь».

Я охотно принял это предложение.

На берегу затона, возле дощатой пристани, стояли три катера на подводных крыльях – белые речные красавцы. Пока я разглядывал их, откуда-то появился невысокий парень. Лицо круглое, живые карие глаза. На голове из-под бордового берета выбивались крутые завитки каштановых волос.

– Вот и моторист, – обратился ко мне Кривов. – Можете отправляться. А к вечеру возвращайтесь сюда. Ночью на мель наскочить можно. А на нашем катере и фар-то нет. Ну, будь здоров!

Нам предстояло пройти километров сто пятьдесят. Моторист занялся подготовкой к рейсу, а я стал осматриваться вокруг.

Весь берег был в зарослях тальника, за которым белели дома, цвели фруктовые деревья. Неподалеку от меня, над широкой водой затона рос особенно роскошный тал – с густой круглой кроной и множеством стволов-братьев, поднимавшихся от одного корня. Дерево напоминало раскрытый парашют. Из стороны в сторону раскачивались гладкие стволы-стропы. Ветер мял, встряхивал и ворошил дымчатую листву.

Вдоль берега, до самого затона, один за другим стояли самоходные баржи, теплоходы, старая брандвахта – все, как на настоящей реке! Даже капитаны были в форменных фуражках, украшенных «крабами», а матросы – в тельняшках.

– Прошу на корабль! – шутливо пригласил меня моторист, усаживаясь за руль. Отчалив от пристани, катер вышел из затона в канал и взял курс на восток. Приподнявшись на крыльях, он сразу же развил хорошую скорость. Рванулись и полетели навстречу низкие берега, из-за которых выглядывали желтые барханы. Река катилась навстречу торжественно-величавым половодьем.

Не канал, а именно – река!

Стремительность движения, упругость ветра и легкий плеск за кормой наполнили меня неповторимым чувством радости и окрыленности, хотелось петь… Это чувство не покидало меня до конца поездки.

Через несколько минут впереди показался теплоход. Нет, я ошибся. Это был земснаряд. От него, через весь канал, наискось отходила трубка, из которой на берегу извергался черный поток жидкой грязи, так называемой пульпы.

Моторист еще издали дал несколько настойчивых гудков, требуя дороги. Земснаряд отвалил от берега, и мы осторожно миновали узкий проход. В кабине багера мелькнуло потное небритое лицо рабочего. Моторист кивнул ему, и в знак благодарности за оперативность дал несколько приветственных гудков.

Вскоре на нашем пути повстречались другие землесосы, занятые расширением и углублением канала. Наконец, миновав последний из них, мы вырвались на вольный речной простор.

К этому времени погода изменилась. Откуда-то набежали тучи, усилившийся ветер поднял волну. Катер затрясло. Ощущение было такое, будто мы не по реке плывем, а мчимся на телеге по вспаханному полю.

Худояр Сабиров – так звали моториста – оказался человеком веселым и словоохотливым. Из его рассказа я узнал, что на Каракумском канале он чуть ли не с первых дней его строительства. Был багером и бригадиром земснаряда. Но ему не повезло: из-за болезни пришлось перейти на более легкую работу – мотористом катера.

Обязанности моториста, по мнению Худояра, несложные. Отдохнувших после вахты рабочих он отвозит из Нички на земснаряды, а оттуда забирает тех, кто должен поехать на отдых. Сюда же, на землесосы, он доставляет почту, специалистов, гостей. Случается, ездит по какому-нибудь срочному поручению в Головное и Мары. Ведь трасса канала судоходна на протяжении почти пятисот километров, а в оба конца получается тысяча.

Рассказав о себе, Худояр замолк, а мне хотелось услышать о каком-нибудь случае или дорожном приключении.

– А о каком? Веселом или грустном? – уточнил Худояр.

– Да все равно. Лишь бы случай был интересный.

– Хорошо. Тогда слушайте. Однажды взял я из Нички кипу писем, газет и журналов и повез их землесосчикам. Еду и все время поглядываю вперед, на воду. По реке часто камыш, бурьян, колючка идут. Если замечу их, обязательно отверну. Не отвернешь, зацепятся за крылья, и катер сразу потеряет скорость.

Так вот. Еду и смотрю. Вдруг… по левому борту вижу плывет что-то белое, продолговатое. Бревно, не бревно, а на него похоже. Сбавил я ход и подрулил к тому «бревну». Только теперь я понял: никакое это не бревно, а рыбина, килограммов так на тридцать! Что это? Толстолобик или амур – не понять: рыба плыла вверх брюхом, и я подумал, что она дохлая.

«Что же с ней приключилось, с бедняжкой? – глядел я на рыбу и переживал – кто же угробил ее?»

И вот, когда она очутилась совсем рядом, я решил погладить ее по животу. Только дотронулся до нее, а она к-а-а-к развернется да к-а-а-к трахнет меня по портрету – чуть я из катера не вылетел! Вот это, думаю, томаша[8]8
  Томаша – зрелище.


[Закрыть]
, вот это потеха!.. Стою и ничего не соображаю. Рыба, конечно, ушла! Когда опомнился, подумал: «Взять, бы весло, да веслом ее… Такой улов был бы!.. На целую неделю хватило бы…

Над нами одна за другой промелькнули чайки. На канале они появились сразу, как только строители повели воду через Каракумы. На запад вслед за водой полетели.

Они и теперь летят. Их много на всей трассе! И там, где берет она свое начало, у берегов Амударьи, и на Келифском Узбое, и на Хаузханском море, и в долине Гяурса, и на озерах под Ашхабадом, и рядом а Геок-Тепе – на Копетдагском водохранилище.

Чайки летят в пустыню. Они не страшатся ее, потому что летят дорогой воды, дорогой жизни.

Но путь, по которому летят чайки, сперва прошли люди. И прошли не раз. Пустыня обрушила на них всю свою жестокую силу: зной, безводье, глухое безмолвие, гнетущее чувство одиночества, отрешенности от мира. Смельчаки рисковали жизнью ради одной цели: найти уклон на запад, найти тот единственный путь через юго-восточные Каракумы, чтобы направить воду на плодородные земли древних оазисов и на земли, которые никогда не знали плуга.

Эту задачу решали многие.

В тяжелые годы Великой Отечественной войны в Каракумы было отправлено несколько экспедиций. Одну из них – комплексную возглавил лауреат Ленинской премии Иван Васильевич Болтенков. Экспедиция должна была наметить трассу Каракумского канала.

…Изыскатели подошли к тому месту, где ныне раскинулась Ничка, и повстречались с чабанами. Напоив гостей зеленым чаем, один из чабанов спросил, какая забота их привела в пески.

– Дорогу ищем для большой воды, – пояснил молодой топограф. – Канал будем строить.

– Здесь пойдет вода? – удивились чабаны и почти в один голос заявили: – Никогда этому не бывать!..

В подтверждение один из чабанов взял пиалу и выплеснул из нее чай. Песок бесследно поглотил влагу.

– Нет, здесь никогда не потечет вода. Пустыню не победишь, – убежденно сказал чабан, выплеснувший рай.

И все-таки канал построен. На его берегах совхозы рождаются. Его водой орошаются посевы хлопчатника, сады, виноградники, бахчи. Обводнены миллионы гектаров пастбищ.

…Чайки летят в пустыню. Чайки – спутники воды.

Недалеко уж им до Бахардена и Небит-Дага. И наступит такое время, когда они достигнут Каспия, куда донесет свои воды Амударья.

– А не рассказать ли еще один случай? – вывел меня из задумчивости моторист, которого, как я понял, начинало томить обоюдное молчание.

– А есть такой?

– Есть.

– Веселый?

– Судите сами!

– Ну тогда валяй.

– Однажды поручили доставить мне рабочих на земснаряды. День был весенний, теплый. На катере моем, как видите, чистота и порядок. Так вот, раз такая погода, думаю, и катер у меня чистый, неплохо было бы и мне приодеться. Была у меня новая нейлоновая сорочка – друг из Москвы привез ко дню рождения. Надел я новые лавсановые брюки и эту сорочку и таким пижоном стал… Да. Потом посадил землесосчиков и подкинул их чуть ли не до Часкака. Оттуда иду порожняком и вижу на левом берегу двух женщин. Они что-то кричат и машут руками. Думаю, надо подъехать. Может, беда какая… Пристаю к берегу. Это оказались две казашки. Одна совсем дряхлая, сморщенная старуха, другая – ничего, молодая и красивая.

– В чем дело? – спрашиваю.

– Отвези нас в Ничку, сынок. Очень просим, отвези, – прошамкала старуха. – Заплатим, – и полезла за кошельком.

– Садитесь, говорю. Но платы с вас не возьму. Катер-то не мой, а государственный.

Сели они сзади меня, и мы поплыли. Женщины молчали, и я молчал. Сколько так плыли, не помню. Вдруг кто-то толкает меня в спину. Обернулся – старуха. Потом глянул на молодую и понял, что с ней творится что-то неладное. Она опустила голову и обхватила живот руками.

– Сынок, – говорит старуха, – пристань, пожалуйста, к берегу. У дочки моей вот-вот роды начнутся…

«Эх, думаю, вот это номер». Только этого еще не хватало. Даже потом прошибло. Но делать нечего, надо приставать к берегу.

Катер сходу вошел на мель, молодая казашка охнула, застонала и еще больше скорчилась на сиденье.

Я поднялся и хотел сойти на берег, но старуха меня остановила:

– Нет ли у тебя чайника, сынок?

– Есть, говорю.

– Так вот, – говорит, – согрей-ка поскорее водички, пока не началось…

Я схватил чайник, зачерпнул воды и – на берег. Разжигаю костер, а руки так и прыгают, трясутся. Почему волнуюсь, сам не пойму.

Вскоре вода согрелась, и я принес чайник на катер.

И опять хотел удрать, да старуха не пустила.

– А нет ли, – говорит, – у тебя какой-нибудь чистой тряпки? Тряпки нам обязательно понадобятся.

– Тряпок нет, – отвечаю.

– Что же делать, что же делать? – шамкает старуха, а сама пристально смотрит на мою нейлоновую сорочку.

Не помню я, как расстегнул воротник, как снял рубашку и отдал старухе. Запомнил только ее слова:

– Ну, а теперь, сынок, иди. Туда, на берег, иди. Там и подожди.

Я выбрал большой саксаул, лег под ним на песок. Долго лежал, все прислушивался: не раздастся ли детский плач. Но кругом – ни одного звука.

Наконец с катера донеслось:

– Эй! Где ты там? Иди сюда!

Ни живой ни мертвый подошел я к берегу и взглянул на катер. Там головой к корме, на брезенте, лежала молодая казашка. Глаза закрыты. Бледна. Брови чуть заметно вздрагивают. На бледном лбу крупные капли пота. А рядом с ней, на правой ее руке, завернутый в мою рубашку ребенок. «Эх, думаю, вот это томаша! Было нас трое, а стало четверо». Лицо у ребенка розовое, сморщенное, беззубый ротик открыт, словно он хочет засмеяться или чихнуть.

И так мне радостно стало от того, что человек родился, а главное от того, что все обошлось благополучно. Рад был и тому, что рубашка моя сослужила свою настоящую службу – не каждой выпадает такая честь. А так бы что? Износил бы ее и все!

– Кто, – спрашиваю, – парень или девка?

– Джигит, – говорит. – Внук. – И концом платка вытирает слезы.

Сажусь за руль. Включаю мотор и даю полный газ. Ребенок пискнул, а потом так раскричался…

– Куда ты, куда? – еще громче крикнула старуха.

– Как куда? В Ничку!

– Нет уж, вези обратно, туда, откуда нас взял.

– Вот какой случай был. Навсегда запомнился, – заключил свой рассказ Худояр.

Сбавив скорость, он повернул катер направо, в голубой затон с отлогими берегами. Там тоже стояло несколько речных судов. За ними высоко к небу тянулись тополя, виднелись дома.

Это был Карамет-Нияз.

Благодаря Худояру я быстро «слетал» и в Часкак, примечательный тем, что здесь старый гидроузел с судоходным шлюзом и новое перегораживающее сооружение. Часкакский гидроузел очень важен: по существу, он регулирует подачу всей воды, поступающей в канал из Амударьи.

Я управился со всеми своими делами и к вечеру мы возвращались в Ничку. Солнце склонилось к горизонту и вот-вот готово было зайти за желтый барьер камыша, вдоль которого залегла черная тень, а левый берег все еще был светел.

До Нички оставалось совсем немного. Я задумался над историей, рассказанной мотористом, и мне показалось, что у нее нет конца.

– Ну, а с теми женщинами потом-то довелось встретиться? – спросил я моториста.

– Довелось, – оживился Худояр. – Сами приезжали в Ничку и сына привозили. Славный такой парень!.. Со мной они рассчитались сполна. Кроме сорочки, какая была у меня, они привезли в подарок халат. Я стал отказываться, старуха – в слезы. «У нас, говорит, есть примета, если не примешь подарка, ребенок не будет долго жить». Пришлось взять. И чего уж я совсем не ожидал: мальчишке-то мое имя дали – Худояр! Тут и я… чуть не разрыдался. От радости, конечно!

О Каракумском канале нередко говорят и пишут как о канале жизни. После рассказа Худояра о рождении человека эти слова приобрели какой-то новый, неожиданно глубокий смысл.

Вскоре с левой стороны начались заросли тальника. И среди них я сразу узнал полюбившийся мне тал, похожий на зеленый парашют. Легкий ветер шумел в его листве, ворошил молодую веселую крону.

В кратком послесловии к этому рассказу мне хотелось бы поведать о дальнейшей судьбе Худояра Сабирова.

Как-то встретился я с моим соседом Анатолием Васильевичем Лебедевым, работавшим тогда в Ашхабаде начальником управления охотничьего хозяйства. Разговорились.

– Как дела? – задал я традиционный вопрос.

– Ничего, – ответил сосед. – Только вот радикулит проклятый мучает. Который день уж нахожусь на бюллетени. Но даром времени не теряю: прочел твою книжку «Долина ветров». Между прочим, там есть рассказ о Худояре. Этого парня я тоже знал. Последнее время он работал егерем в рыбнадзоре, на Хауз-Хане.

– Как это знал? Разве с ним что-нибудь случилось?

– А ты что, не в курсе?

– Нет.

– Погиб Худояр.

– Как?

– Однажды с товарищем он совершал инспекционную поездку по водохранилищу. Короче говоря, браконьеров ловил. В это время началась гроза, в лодку ударила молния и убила Худояра. Вот так.

Признаюсь, эта новость и меня поразила, как громом. Мне искренне стало жаль Худояра: веселый и добрый был человек.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю