Текст книги "Ген подчинения (СИ)"

Автор книги: Варвара Мадоши

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава 2. Ворона, верни ворованное – 2 (фин)

«Единственный магазинчик» оказался в Дельте – это совсем рядом с Аметистовым концом. Хоть тут повезло! Я очень не хотела опять возвращаться в пневмотрубу.

Купол закрывает только Аметистовый конец, в Дельте река Неперехожая, что делит город на две половины, разливается свободно… не считая тех ее частей, что целиком убрали под землю. Говорят, когда это сделали, многие возмущались решению Городского совета. Я этого не помню, я была ребенком.

Но в старых журналах мне попадались дагерротипы и скетчи того, как Дельта выглядела раньше. На мой взгляд, не очень-то она изменилась, зря люди возмущаются. Только там, где раньше мостики изгибались над каналами, они теперь изгибаются над посадками молодых звездных деревьев. По мне, так звездные деревья красивее каких-то каналов, не воняют тиной и не разносят заразу.

Конечно же, я знаю, что звездные деревья высаживали вовсе не ради украшения города – это стратегический ресурс.

Перед тем, как выйти из-под купола, шеф напомнил мне:

– Не забудьте надеть пальто и застегнуться хорошенько.

– Да-да, – рассеянно ответила я, разглаживая складки.

Ничего, не так уж и страшно, я боялась худшего.

Морозный мартовский воздух снова ударил меня в лицо.

Здесь, в Дельте, снега бывает куда больше, чем у нас – говорят, что снежные тучи часто вываливают свой груз, зацепившись за башни Оловянного конца, и не доносят его до Рубинового и Медного. На самом деле это чушь: башни вовсе не так высоки; все дело в ветре, который у нас, на возвышенности, гуляет свободно и уносит снег. Поэтому меня не удивляли сугробы, громоздящиеся кое-где до окон домов. Хорошо, что с обочины снег хотя бы убирают.

Снег сыпался с неба и сейчас, мелкий и мерзкий. Мы нашли от него укрытие в самом странном магазинчике, который мне только приходилось видеть.

Когда мы поднялись на высокое крыльцо с красивым кованым козырьком и прошли в первое помещение, я подумала, что передо мной очередная мелкая лавочка, вроде тех, где кончаются и начинаются пневмоходы под городом, и что торгует она книгами или рисованными альбомами. Но потом я увидела, что раскрытые тома, стоящие тут на всех полках, на самом деле каталоги, и что слева от стойки есть еще одна дверь, ведущая в удивительно длинное помещение, откуда доносились запахи влажной земли и сосновой смолы.

Несмотря на то, что, открываясь, дверь звякнула колокольчиком, нас никто не встретил.

– Погодите, Анна, осмотритесь, – сказал шеф, элегантно выпрыгивая из моей кошелки. – Сейчас я пойду поищу хозяина.

Я рассеянно кивнула: мое внимание приковали каталоги на полках. Подойдя ближе, я заметила, что на каждой странице нарисованы глаза. Человеческие, кошачьи, собачьи… кажется, даже овечьи – или, может, козьи? В общем, глаза с прямоугольным горизонтальным зрачком.

На самом деле это довольно жутко, когда на тебя со всех сторон пялятся рисунки. Я торопливо отошла от полок и замерла посреди маленькой приемной, не зная, куда себя деть.

Тут из соседней комнаты выглянул мальчик лет шестнадцати в фартуке подмастерья и, неприязненно зыркнув на меня, позвал меня за собой.

Я кивнула ему почти с благодарностью, несмотря на тон: все что угодно, лишь бы не смотреть на эти глаза.

Соседняя комната оказалась очень длинной, со стеклянной крышей – что-то вроде оранжереи. Здесь было также очень влажно, хотя и не очень тепло, и я сразу поняла, почему: владелец этой лавки выращивал под крышей звездные деревья.

Впервые я видела, чтобы их растили под крышей! Они зелены круглый год и прекрасно чувствуют себя на открытом воздухе. Даже лучше, чем сосны, хотя пахнут похоже.

Хвоя здешних деревьев, правда, отливала не голубым, а розовым. Может быть, какой-то особый теплолюбивый подвид? И еще в них было что-то странное, хотя я с первого взгляда не поняла, что…

Шеф и хозяин магазина, енот-генмод, одетый в безукоризненно исполненный костюм-тройку (у него даже свисала из кармана миниатюрная цепочка часов!) уже о чем-то жарко спорили за конторским столом в дальнем конце от входа.

Я замерла поодаль от них, не зная, подойти ли ближе. Шеф даже виду не показал, что заметил, как я вошла.

Мальчик-подмастерье, неприязненно косясь на меня, сорвал с одного из деревьев что-то и присел на простой деревянный рабочий табурет, примостившийся под нижними ветками вместе с верстаком. На верстаке стояли плошки с жидкостью и лежал набор ножей разного размера.

Подмастерье одним ножом побольше начал сдирать с плода – а это была именно плод, а не шишка, как обычно на звездных деревьях – плотную коричневую кожуру. Под верхним слоем что-то показалось…

Я охнула и прикрыла рот рукой.

В руках мальчишки был зажат круглый голубой глаз с точкой-зрачком! И, взяв маленький нож, он начал сдирать с него еще одну шкурку, на сей раз прозрачную.

Мне чуть не сделалось плохо. Я остро почувствовала себя очень юной и подумала, что, наверное, зря я напросилась работать с шефом и что слишком рано пошла в школу сыщиков. Нужно было еще на годик-два задержаться в пансионе для благоразумных девиц мадам Штерн! То-то она говорила, так и не смогла привить мне благоразумие!

Ну что же, сделанного не вернуть, оставалось только взять себя в руки!

Я несколько раз сглотнула и решительно отвернулась от мальчишки и его неприятной работы. После этого брать себя в руки сделалось значительно легче.

– Вижу, вы уже знакомитесь с тем, как мы изготовляем линзы, барышня! – жизнерадостно воскликнул хозяин заведения, потирая маленькие черные лапки и подслеповато щурясь на меня через двойное пенсне. Оно у него тоже висело на золотой цепочке.

– Да… очень… познавательно, – сказала я с дрожью. – Господин?..

– Кунов, барышня, Афанасий Акакиевич, – представился енот и тут же забыл обо мне, обернувшись к моему шефу.

– Нет! – воскликнул он еще раз. – Я ценю нашу с вами давнюю дружбу, Василий, но об этом не может быть и речи! Вы просите недопустимого! Я не раскрываю инкогнито клиентов! Я не… нет, решительно невозможно! Вы ведь понимаете, каким щепетильным товаром я торгую?

– Дорогой Афанасий, – шеф прошелся мимо енота, задевая его пушистым хвостом, – я тоже очень тебя уважаю, но умоляю не городить чепуху. Серьезных людей к тебе приходит не так уж много. Серьезные люди обращаются к Резникову. Ты в основном продаешь товары для карнавалов да для щеголей из общества, кто недоволен своим цветом глаз или слишком часто разбивают пенсне!

Шеф говорил слегка пренебрежительно, да и обращался на «ты», и у меня сложилось впечатление, что он не так уж уважает енота Афанасия.

– Это вы не понимаете! – енот надулся. – Как раз-таки щеголям из общества ни в коем случае нельзя, чтобы кто-то заподозрил, что они меняют цвет глаз таким вот образом! Последние несколько сезонов это считается моветоном. Теперь принято говорить, что цвет глаз меняется исключительно реверс-терапией!

У меня голова пошла кругом от этих объяснений.

То есть вот эти шкурки, которые подмастерье сдирал с плодов странного звездного дерева, и есть контактные линзы? Но как их используют и за счет чего они меняют цвет глаз? Неужели их… вставляют в глаза?! Страшно даже представить.

Кто захочет пользоваться такой гадостью вместо обычной и привычной инъекции, локально меняющей накопление меланина в радужке? Нет, все знают, что такие инъекции стоят немало, но ведь люди из общества могут себе это позволить, разве нет?

– Афанасий, – вздохнул шеф, – разве ты не слышал, что я сказал тебе? Мне нужен заказчик, который заказал голубые линзы для вороны. Обычной вороны, не одной из нас. Если ворон не начали в последние сезоны принимать в Ратуше, я думаю, ты можешь не опасаться, что разглашение тайны приведет тебя к разорению!

– Тут стоит только начать! – енот снова потер лапки. – А там потеря репутации, мою лавку закроют… Нет, Василий, как я вам ни обязан, я просто не могу!

– Здесь крайне щекотливое дело, – шеф улегся на живот, поджал под себя лапы и уставился на енота немигающим взглядом. В таком виде шеф очень мил со спины или сверху: похож на пушистую серо-черную лодочку. Но вот спереди внушительный воротник придает ему нечто львиное, а его немигающий взгляд пронзает до самых печенок. – Кто-то пытается спровоцировать конфликт с участием генмода. Тогда, когда Городское собрание обсуждает законопроект… ты знаешь, какой! Сам подумай, Афанасий, что станет с твоей лавкой?

Енот вздохнул, осел на задние лапки и совсем по-человечески потер лоб ладонью.

– Ладно, – сказал он. – Не стоит давить мне на гражданское сознание. У меня был только один заказчик… заказчица… для вороны. Но я не знаю ее имени. Она не называлась. Да и зачем? Она приходила ко мне с клеткой, задернутой покрывалом, потом уходила.

– Опиши ее, – велел шеф.

– Женщина лет пятидесяти, высокого роста… не знаю, насколько высокого, мне снизу плохо видно.

– Женщина или дама?

– О, женщина, хотя старалась держать себя важно. По виду, служанка из богатого дома, но не аристократического, если вы меня понимаете – те часто похожи на аристократов больше самих аристократов… Одета добротно, но безвкусно, должен сказать: такие бесформенные пальто вышли из моды уже лет десять как, да и кто теперь носит ботинки без пряжек? К тому же ее капор…

– Погоди-ка, – шеф сел прямее и поглядел на меня. – Анна, достаньте, пожалуйста, свой блокнот, и зарисуйте описание подозреваемой со слов уважаемого свидетеля.

– Только не ссылайтесь на меня, умоляю!

– Не волнуйся, Афанасий, если меня спросят, я скажу, что ее описал продавец горячего сбитня напротив твоей лавки, – сказал шеф.

Я припомнила, что мы в самом деле прошли мимо такой тележки на пути сюда, и подумала, что с удовольствием выпила бы сейчас сбитня.

Шеф будто подумал о том же самом.

– И напои, мой друг, Анну Владимировну чаем, пока она будет рисовать, – сказал он. – Она сегодня с утра на ногах.

Енот вздохнул и крикнул мальчишке, чтобы принес чаю.

Рисовать со слов енота оказалось сложно. Он во всех подробностях описал мне, во что женщина была одета, даже число лент на ее капоре запомнил, и пуговицы на ботинках сосчитал. А вот с лицом возникли сложности.

Какой у нее был нос? Обычный нос. Широкий или узкий? Скорее широкий. А ноздри она раздувала? Да, пожалуй что, раздувала. А лицо какое, длинное или круглое? Да такое, среднее, ближе к квадратному…

В общем, у меня оказался готов подробнейший, детальный рисунок пожилой, довольно ширококостной и чуть сутулой женщины в капоре, старомодном пальто с прорезями для рук, длинном суконном платье и тяжелых ботинках, подходящих, чтобы месить грязь в Морском или Оловянном концах.

Вместо лица у женщины красовалось размытое пятно, в которое я кое-как врисовала тяжелую квадратную челюсть и жабий рот. Насчет глаз енот решительно ничего не мог припомнить: «глаза как глаза». Хотя, казалось бы, это его сфера профессиональных интересов!

А вот чай у него оказался вкусный, ромашковый. Шефу енот предложил кефир, от которого тот не отказался, они поставили блюдечки напротив друг друга и лакали на пару. Я почему-то ожидала, что такой разряженный енот и пить будет по-человечески, сидя.

– А он и хотел пить сидя, – ответил мне шеф, когда я спросила его об этом. Мы уже вышли из лавки и ждали на холоде проезжающего мимо извозчика. – Только побоялся, что я буду над ним смеяться. Я не одобряю этого излишнего очеловечивания, вы знаете.

– И поэтому вы его называете на «ты»? – спросила я.

– Нет. На «ты» я его называю, потому что он сопляк, – отрезал шеф.

Енот показался мне скорее немолодым, но я плохо различаю возраста генмодов.

– Но меня вы называете на вы, – сказала я.

– Помилуете, Анна, что бы обо мне подумали, если бы я тыкал собственной ассистентке? – улыбнулся в усы шеф.

Он называет меня на «вы» еще с тех пор, как мне было лет девять. Тогда я не была его ассистенткой, да и вообще никем не была. Шеф подобрал меня на улице, как люди подбирают котят. Только наоборот. У нас так вышло, что кот подобрал человека. Подобрал, накормил, обогрел и отправил в пансион мадам Штерн и в школу сыщиков имени Энгелиуса. А потом принял в помощницы.

– Простите, что не смогла нарисовать лицо, – повинилась я.

– Ничего, того, что вышло, вполне хватит… Ну, вы готовы к свиданию с портовыми крысами?

– Портовыми кем? Разве среди крыс бывают генмоды? И почему именно портовыми?

– Как вы думаете, из какого конца была эта женщина? – ответил шеф вопросом на вопрос.

– Из Морского, скорее всего, – тут же сказала я. – Потому что ботинки – это либо Морской конец, либо Оловянный, по доброй воле такую платформу носить не станешь. Но в Оловянном нет богатых домов со слугами, а если бы она была служащей одной из фирм, она бы надела форменный берет, а не капор. Зато в Морском иногда селятся те, кто хочет быть поближе к своим деловым интересам или любит море… Ой!

– Вот видите, – сказал шеф довольно, – не зря я вас учу. Правда, это не совсем точно. В Оловянном конце есть богатые дома, но их обитатели скорее бы обратились к Резникову.

– А кто такой этот Резников? Вы же сказали, что этот магазин единственный.

– Резников не держит магазин, он держит клинику. Ну что же вы, тяните руку, извозчика пропустите!

* * *

Когда мы вышли от енота Афанасия, Дельту совсем укутало непогодой: мелкий неприятный снежок превратился в густую метель, стало сумрачно – даже видно было, как светились шишечки звездных деревьев в каналах. Нам повезло, что в такую погоду удалось ухватить извозчика, но тот заломил двойную цену.

Шеф заплатил, не торгуясь.

Морской конец на то и Морской, что тянется вдоль побережья к востоку от Дельты. Мы увидели его, когда сани вылетели с широкого Левого проспекта на вершину последнего холма. Под нами открылись обширные портовые районы со складами и заведениям для моряков, рассеченные коричневыми, геометрически правильными клетками улиц. За ним тяжелым свинцовым грузом лежало серое морщинистое море, в которое глубоко выдавались полосы причалов.

Еще дальше, левее, на Маячном холме, белыми призраками виднелись богатые особняки тех, кто предпочитает жить с видом на океан.

Справа, по другую сторону от дельты Неперехожей, можно было разобрать краны верфей и стоящие там на приколе корабли.

Шеф сказал отвести нас к Ореховским складам – у них самая большая территория. Часть складов так и остались складами, некоторые арендуют под конторы, другие стояли заброшены после пожара, бушевавшего десять лет назад. Нас в Школе сыщиков даже водили туда на экскурсию, потому что если в Морском конце находят трупы, то семь из десяти – именно там. Чаще всего в обгорелых строениях, но бывают и исключения.

К моему облегчению, шеф, спрыгнув с саней, направился не туда, а к зерновым и продуктовым лабазам. Ворота были распахнуты настежь и внутри кипела работа: кто-то что-то покупал и грузил на сани, кто-то приценивался к товару. У самых дверей горячо спорили две приказчицы, одна в форме Ореховских складов, другая в форме портовой администрации.

Шеф прошел мимо них, я поторопилась следом.

Никто на нас и внимания не обратил.

Сперва я подивилась, как это нам разрешили вот так просто войти: это ведь не обычный магазин, а вдруг мы бы украли что-то?..

Но я быстро поняла, до чего это смешно: красть тут было нечего. Мы шагали мимо огромных мешков, от которых несло хлебным духом, мешков, от которых ничем не пахло, но на которых было написано «Рис», мимо огромных жестяных банок с консервами, сухим и сгущеным молоком, каждая литров по десять, если не больше… Я одну такую хорошо если бы сумела поднять, не то что утащить!

Мешки и банки были уложены и уставлены штабелями – настоящий лабиринт. Шеф завел меня в один из закутков и деловито подцепил когтем край мешка, затем растеребил дыру сильнее, помогая себе зубами. С тихим шипением на пол потекла тоненькая струйка мелкого зерна – проса.

– Зачем вы это сделали? – спросила я с любопытством.

Не думаю, что шеф имел что-то против купцов Ореховых!

– Пригласил компанию, – мурлыкнул шеф. – Портовые крысы никогда не грызут мешки, потому что иначе на них начнутся облавы. Зато всегда подъедают все, что просыпалось или пролилось.

Компания не заставила себя долго ждать: вскоре я услышала шелест маленьких лапок.

Я не боюсь крыс. Теперь я знаю, что они разносчики заразы, и что они могут насмерть загрызть спящего ребенка или просто больного и слабого человека. Но в детстве, когда жила на улице, я этого не знала. Они меня никогда не грызли. Они были теплые, и копошились в одежде, и у них такие милые розовые лапки. Одна крыса, помню, поделилась со мной едой, другая по вечерам приходила поиграть.

Вот и сейчас мне стало теплее на душе, когда несколько бурых и бело-коричневых зверьков показались из-за мешков и бросились прямо к рассыпавшемуся просу.

В нескольких шагах от нас они замерли, начали подниматься на задние лапки и поводить в воздухе розовыми носами, подергивая передними лапками. Они явно не решались подойти к шефу.

Шеф присел на задние лапы и издал несколько странных ворчащих звуков.

Подбежало больше крыс, наверное, с десяток. Они расселись вокруг нас неровным полукругом, время от времени попискивая.

– Они ведь не подойдут, если я попробую их подманить? – спросила я шефа.

– Почему же нет? Крысы умные животные и чувствуют намерения, а эти особенно. Попробуйте.

Я присела на корточки, не обращая внимания, что мои юбки подметают пол, и сделала жест, которым приманивала крыс в подворотнях: пошевелила пальцами, как будто щекочу кого-то. Правда, перчатку я не сняла: одно дело не бояться крыс, другое дело – напрашиваться на чесотку или лишай.

К моему удивлению, одна крыса, черно-белая, довольно маленькая, тут же направилась ко мне. В пути она сделала несколько остановок, словно не решаясь, но я продолжала шевелить пальцами, и в конце концов храбрый зверек преодолел естественные опасения и присел рядом.

Я начала чесать крысе спинку и бока, пока она в возбуждении бегала по полу туда-сюда, иногда задирая мордочку и словно сражаясь с моей рукой.

Удивительно, что обычная, неприрученная крыса так легко мне доверилась!

Ее товарки, увидев, сколько удовольствия получает самая смелая, тоже нерешительно приблизились, и скоро я обнаружила, что чешу уже пять крыс, которые наперебой требуют моего внимания и даже отпихивают друг друга. Я засмеялась.

– Рад, что вы получаете удовольствие, – сказал шеф, – но займитесь же и делом, наконец. Покажите им ваш рисунок служанки с вороной.

Я послушно достала из сумочки блокнот, открыла на нужной странице и положила на пол.

Несколько крыс обратили на него внимание, обнюхали. Одна залезла на рисунок и начала умываться. Другая попробовала на зуб проволоку, скреплявшую картон.

– Ну хватит! – возмутилась я и отобрала блокнот. Как бы ни были милы крысы, портить свои вещи я им не позволю.

– Действительно, хватит, – согласился шеф. – Все, что нужно было, они мне уже сказали.

– Как сказали? – поразилась я. – Вы с ними… мысленно общаетесь?

Шеф снова издал свое мелодичное мурчание-смешок.

– Что вы, Анна, мысленное общение между генмодами и обычными животными – не более чем миф. Просто крысы говорят между собой очень высокими звуками. Человеческое ухо их не слышит, а я слышу прекрасно. Они уже сказали мне, в каком доме работает эта женщина.

– Они настолько умны?

– По отдельности – нет. Но когда собирается стая, интеллектом они могут поспорить со средним жителем этого города. Они запомнили женщину в таком костюме, от нее им все время перепадало угощение.

– Неужели она кормила крыс?

– Нет, она тренировала ворону хватать булавки. И давала ей награду. А крысы подъедали то, что упало… Ну, пойдемте же.

– Куда?

– В ближайшее почтовое отделение. Нужно телеграфировать старому другу.

* * *

Ближайшее почтовое отделение оказалось тут же, рядом. Пока мы ждали, я все-таки перекусила, взяв у лоточника пироги с мясом и клюквой, и тот же самый сбитень. Пар от деревянной кружки крутился в морозном воздухе и я старалась доесть скорее, чтобы ничего не упустить.

Успела в самый раз: едва я, убедившись, что никто на меня не смотрит, украдкой облизала пальцы и надела перчатки снова, на небольшую посадочную площадку рядом с почтой приземлился полицейский аэромобиль.

Полицейские аэромобили чуть побольше, чем обычные такси, и у них даже есть брезентовый навес, который кое-как защищает пассажиров от холода и ветра. Большинство таксистов на них не тратится, уж слишком они уменьшают грузоподъемность.

В аэромобиле прилетели двое: высокая женщина в форменной полицейской куртке и фуражке, чьи погоны выдавали в ней инспектора, и огромная сарельская овчарка-генмод, тоже в полицейском ошейнике – но уже с бляхой старшего инспектора.

Я машинально встала так, чтобы прикрыть шефа от овчарки, но он решительно обогнул меня и первым поспешил к гостям.

К моему удивлению, они совершенно мирно обнюхались с овчаркой, та – или, точнее, тот, потому что это был кобель, – даже лизнул шефа между ушей.

С дамой-полицейским шеф тоже поздоровался весьма дружелюбно.

– Господа, – сказал он, – разрешите представить вам мою ассистентку Анну. Анна, это инспектор Жанара Салтымбаева и старший инспектор Дмитрий Пастухов, мои добрые знакомые.

– Насчет доброты – это не про Жанару, – широко ухмыльнулся инспектор Пастухов.

Салтымбаева только хмыкнула, словно уже устала от шуток своего партнера, но мирилась с ними.

– Ты сказал нам, что у тебя есть информация по делу о ворованной броши и вороне-генмоде? – сразу же перешел к делу Пастухов.

– Да, только ворона была не генмодом, – ответил шеф. – Нам удалось установить, что некая особа третьего дня заказала для обычной вороны контактные линзы в лавке Кунова. Эта особа – никто иная, как служанка в особняке госпожи Соляченковой.

– Ха! – Пастухов коротко гавкнул. – Той самой, с которой встречалась потерпевшая? Ну и ну! То есть имел место сговор?

– С потерпевшей – вряд ли, – покачал головой шеф. – Если бы мадам Горбановская играла, она бы не удержалась от соблазна поднять бурю в стакане воды. Однако излишней экзальтации от пропажи броши я не заметил. Она была расстроена ровно настолько, насколько может быть расстроен человек ее характера, у которого украли безделушку, имеющую лишь сентиментальную ценность.

– Значит, Соляченкова решила обокрасть сестру с помощью вороны, – сделала вывод Салтымбаева. У нее был приятный низкий голос, который совершенно не сочетался с грубовато слепленным лицом. – Пытается создать благоприятную обстановку, чтобы продвинуть свой законопроект в Городском собрании?

– Скорее всего, – кивнул шеф. – Но я подозреваю, дело не только в этом… Вы ведь, должно быть, знаете, что Соляченкова – сестра покойного мужа госпожи Горбановской?

– Да уж, не вчера родились, – кивнул Пастухов.

– Дамы не так уж хорошо ладят между собой, как пытаются показать, – продолжил шеф. – Между ними существуют финансовые трения. Так что, думаю, это еще и сведение личных счетов. Но тут уж нам надо убедиться.

– Но как? – сказала Салтымбаева. – Василий Васильевич, все, о чем вы говорите, это лишь косвенные улики. Их никак недостаточно для обыска. Да и что мы можем найти? Соляченкова наверняка избавилась от булавки.

– Не думаю, – сказал шеф. – По крайней мере, если мои источники верны… Вы принесли то, что я просил?

Салтымбаева кивнула и достала из внутреннего кармана своего форменного жакета длинную серебристую булавку, на одном конце которого красовалась стилизованная звериная морда, даже не поймешь, какого зверя. Пастухов тут же приподнял брыли и тихо зарычал, а шеф раздраженно дернул ухом.

– Спасибо, инспектор, – сказал шеф. – Ну, пойдемте же. Боюсь, нам придется немного полазить в грязи. Вы не против?

– У нас не та служба, чтобы быть против, – фыркнул Пастухов. – Это ты у нас беленькая неженка.

– Моя шерсть светло-серая и черная на концах, – с достоинством возразил шеф, – а ты, мой дорогой, попросту грубиян.

* * *

Полазать в грязи нам пришлось позади особняка Соляченковой. Он, как и многие другие особняки морских купцов и других дельцов, высился на Маячной горе, фасадом выходя на океан. Его хаотичное подворье было развернуто к городу и, поскольку от узкого служебного переулка, по которому вывозили мусор и подвозили продукты, территорию особняка отгораживал высокий забор, никто особенно не заботился о том, чтобы навести тут порядок.

Шеф, разумеется, и не собирался месить грязь: он примостился у меня на плечах и командовал оттуда. Пастухов, кажется, был только рад каше из полурастаявшего снега и помоев: он шумно втягивал носом воздух и вываливал язык. А вот мы с инспектором Салтымбаевой обменялись понимающими взглядами: ей, как и мне, пришлось брезгливо приподнять юбку.

Однако мы достигли, чего хотели: хозяйственных пристроек.

– Виктор, ты чувствуешь вороний запах? – спросил шеф.

Пес только сморщил нос.

– Какие вороны, тут только курицы бегают да свинья недавно повалялась! Хотя постой… погоди-ка… – он пошел вдоль беленой стены, которую через малые промежутки разделяли узкие окна с частыми переплетами. Наверное, в этой пристройке жили слуги. – Кажется… Да! Это окно!

Шеф приподнялся у меня на плечах.

– Точно! – воскликнул он. – Я знал, что могу на тебя рассчитывать!

– В самом деле, – сказала Салтымбаева.

Я была ростом чуть ниже инспектора, так что мне пришлось встать на цыпочки, чтобы разглядеть, что такого они обнаружили.

Передо мною открылась маленькая узкая комната, немного напоминающая ту, где мы жили в пансионе. Только эта была рассчитана на одного человека, а не на четверых. Здесь ничего не было, кроме иконы под полотенцем в дальнем углу, аккуратно застеленной кровати и низкого квадратного табурета. На табурете стояла клетка с приоткрытой дверцей, внутри которой дремала черно-серая птица.

– Что там? – раздраженно гавкнул Пастухов. Он попытался встать на задние лапы и заглянуть в окно, но роста ему не хватало.

– Как я и думал, – ответил шеф. – Чтобы так хорошо надрессировать ворону, нужно начать тренировать ее еще птенцом. Людям свойственно привязываться к питомцам. Даже если Соляченкова приказала своей служанке от нее избавиться, та могла не послушаться. Инспектор Салтымбаева, у вас есть магнитная отмычка?

– Есть, но я не имею права ничего вскрывать без приказа судьи или верных свидетельств.

– Но вы имеете права вести преследование и проверять слова осведомителя. Я ваш осведомитель. К тому же, вам не обязательно входить в комнату.

Инспектор снова его послушалась.

– Анна, давайте вашу шляпную булавку… и серьги, пожалуйста. Инспектор, а вы положите контрольную булавку.

Серьги у меня маленькие, чисто золотые, без камней, – подарок шефа на выпускной. Внимания они не привлекут. А вот шляпная булавка красивая, блестящая, хоть и из олова, а не благородного металла. Но слишком тяжелая для вороны, наверное, не схватит?

Шеф тоже посмотрел на этот набор с некоторым сомнением, но тут Пастухов сказал:

– И бляху мою добавь.

Бляха на ошейнике у него была медная, но начищена до блеска. Любая охочая для блестяшек птица должна кинуться именно на нее.

Салтымбаева дернула раму на себя и аккуратно выложила на подоконник все блестящие предметы.

Ворона встрепенулась. Открыла глаза – обычные черные, а не голубые. Каркнув, она пролетела через всю комнату, безошибочно выхватила из всего набора булавку и утащила ее обратно в клетку.

– Вот видите, – сказал шеф. – Думаю, если мы сейчас обыщем клетку, то и другую булавку там тоже найдем. Конечно, можем и не обыскивать, если, на ваш взгляд, недостаточно свидетельств…

Но инспектор Салтымбаева уже перепрыгивала через подоконник.

* * *

Чтобы добраться назад, в наш Рубиновый конец, шеф все-таки расщедрился на такси.

К тому времени уже стемнело: весенний день не так уж долог. Я стояла на узкой площадке такси, держась за поручень и прижимая к груди кошелку. Шеф теплым воротником лежал у меня на плечах, за что я была ему очень благодарна: хоть таксист и летел небыстро, все-таки ночной воздух пробирал.

Зато под нами лежал ночной город во всем его великолепии: матово светился купол Аметистового конца, вспыхивали алым и зеленым огни на башнях Оловянного конца, двигались по Неперехожей огоньки грузовых барж и прогулочных корабликов; в воздухе, далеко от нас и под нами мигали габаритные огоньки других такси, а иногда попадались более редкие проблески, обозначавшие летающих генмодов – тех же ворон, сорок, может быть, сов, хотя совы-генмоды очень редки.

Я чувствовала себя усталой, но довольной. Мне казалось, что я хоть немного сегодня помогла этому городу и всем, кто живет в нем. Только вот…

– А что будет с вороной теперь, когда ее хозяйку арестовали? – спросила я.

– Подержат в полицейском участке, как улику, потом вернут хозяйке или ее наследникам, если та будет в тюрьме… что вряд ли. За кражу служанке почти ничего и не грозит. Скорее всего, отделается штрафом и, может быть, возмещением морального ущерба госпоже Горбановской, это уж как судья решит. А так вообще не удивлюсь, если обе дамы все замнут.

Я вздохнула.

Почему-то мне все равно было жалко птицу, которую использовали без ее воли. Пусть она даже не была генмодом, а значит, не была и личностью. Но…

Тут я сообразила кое-что еще.

– Василий Васильевич, а кто вас все-таки нанял расследовать это дело? Если не Горбановская и не Соляченкова?

Шеф горячо выдохнул мне в ухо.

– Какая разница, кто меня нанял и нанял ли хоть кто-то? Разве я мог пройти мимо потенциального скандала, который угрожал всем генмодам?

– И теперь закон не примут? – спросила я.

– Может быть, – ответил шеф. – Кто знает? Но мы с вами свой долг выполнили.

И шеф тихонько, удовлетворенно замурчал.