Текст книги "Ген подчинения (СИ)"

Автор книги: Варвара Мадоши

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

– Ну, – сказал шеф, – проверьте, не под током ли проволока.

– Не под током, – уверенно сказала я. – А если и под током, то небольшим. Деревенская детвора здесь наверняка лазает, кто же захочет потом объясняться с родителями в случае чего? Или с полицией?

– Логично, – согласился шеф. – Ну тогда доставайте кусачки.

Это был не первый мой опыт влезания вместе с шефом в сомнительное предприятие. Первый состоялся, когда мне было лет тринадцать; может быть, как-нибудь при случае расскажу. Колючую проволоку я никогда не любила, но довольно неплохо умела ее преодолевать.

Правда, с такими густыми и плотными рядами я столкнулась впервые. Обычно колючую проволоку натягивают одним витком поверх забора. Тогда достаточно просто кинуть сверху плотную куртку или пальто, а потом перепрыгнуть.

В этот раз пришлось повозиться: и кусачками поработать, и пальто пошло в ход. Я так и оставила его висеть на проволоке: сниму на обратном пути. Все равно перелезать еще раз, отцеплять его сейчас – только время терять.

«Если придется бежать второпях, брошу, – решила я. – Пусть шеф мне новое покупает!»

Пальто все равно было старое, мужского кроя, и мне не нравилось.

Но и внутри, за проволочной оградой, мы с шефом не нашли ничего такого, что стоило бы прятать.

Молодые сосны, лет двух-трех лет от роду, были высажены стройными рядами, как на плантации. В прохладном ночном воздухе они приятно пахли смолой.

Но сосен в окрестностях Необходимска полно – тоже мне сокровище! Может быть, эти деревья что-то маскируют? Но что?

Мы прошагали несколько рядов таких сосенок, как вдруг запах смолы сменился запахом кофе. Не сказать, чтобы сильным, однако вполне отчетливым. Я заозиралась, машинально ища взглядом кофейные деревья. Накануне в библиотеке я посмотрела, как они выглядят: такие кустики. Ничего подобного – все те же самые сосенки, совершенно одинаковые в лунном свете!

Хотя… не совсем одинаковые! Если присмотреться, было видно, что у тех, мимо которых мы сейчас шли, иголки отливали красноватым!

Тут же я вспомнила розоватые иглы звездчатых деревьев в мастерской Кунова, куда нам пришлось зайти по прошлому делу.

– Анна, поднесите меня к одному из этих деревьев, я его обнюхаю, – распорядился шеф из рюкзака.

Я послушалась, а заодно понюхала дерево и сама. Ну да, точно! Запах кофе стал еще четче. Присмотревшись, я разглядела, что аккуратные молодые шишечки на концах еловых веток металлически поблескивали, что не положено добропорядочным шишкам.

– Ну вот, – сказал шеф довольно. – Все и подтвердилось. Незаконные манипуляции с генами!

– Откуда вы знаете, что у них нет на это разрешения? – удивилась я.

Я-то думала, что мы с шефом наткнемся на склад контрабандной продукции или на тайную химическую лабораторию, в которой мелют кофейные бобы и добавляют в них что-нибудь неудобоваримое. Тогда все было бы понятно. Но… если это и правда генетически модифицированные растения, то что в этом плохого? Тогда вся вина, скорее всего, лежит на кофейнях, которые распространяли генетически модифицированный аналог под видом настоящего, а вовсе не на производителях! Ну или, по крайней мере, на тех и других.

– Милая моя, да разве Ореховы и другие крупные экспортные компании позволили бы им такое разрешение получить? – вздохнул шеф, как будто был слегка во мне разочарован. – Не говоря уже о том, насколько в нашем городе в принципе трудно оправдать какие бы то ни было генетические исследования, если только ты не работаешь на Военный флот…

«Но ведь они получили разрешение раньше, когда пытались вырастить экзотические фрукты в открытом грунте», – хотела сказать я.

И не успела, потому что мы услышали очень спокойный, какой-то неживой голос:

– Нарушители, стоять! Выйдите между рядами посадок и поднимите руки над головой!

Меня в этом голосе поразило то, что он был совсем молодым. Почти мальчишеским. Это совсем не вязалось с его безэмоциональностью.

Я быстро сняла рюкзак с плеча, прислонила его к стволу ближайшей генсосенки. Шеф либо затаится, либо сбежит, по обстоятельствам. Сама же я вышла между рядами сосен, как и было сказано.

Охранник стоял напротив меня, метрах в пятидесяти, ноги на ширине плеч. Лунный свет блестел в короткой щетине у него на голове, обрисовывал складки мешковатой одежды. Плечистый и мощный детина. На таком расстоянии и в темноте судить трудно, но я решила, что я ему чуть выше плеча, а по весу хорошо если в половину легче. Это, конечно, проблематично. Но, как говорила мадам Штерн, «у женщины всегда должны быть свои приемы».

В ее случае таким приемом была ядовитая шпилька, приколотая на шляпку. Мне он не подходил: я рассеянна, могу уколоться сама. Тем более мадам Штерн верила, что все девочки в ее заведении должны развивать свои собственные таланты, а не копировать находки старших.

– Простите, – проговорила я дрожащим голосом. – Тут… поезд убежал, а я никого не знаю в деревне… у вас дырка была в заборе…

– Нарушитель, поднимите руки над головой, – повторил неизвестный тем же ровным механическим голосом.

Он мне с самого начала показался странным, а теперь эта странность только усилилась. Допустим, Златовские окружили свои посадки проволокой, потому что их предприятие и в самом деле незаконное. Допустим, они поставили охрану из тех же соображений, из которых любой фермер охраняет свои посадки.

Но в охране наших садов и огородов ожидаешь увидеть какого-нибудь деда Егора в телогрейке и с ружьем, заряженным солью; в самом лучшем случае – скучающих розовощеких молодцов из частного охранного агентства. Этот же выглядел и говорил, как… Не знаю, я еще не встречала никого, кто бы выглядел и говорил так же!

И одновременно в нем было что-то знакомое. Нет, не так: я никогда не видела его, не могла вспомнить таких, как он, но откуда-то знала – люди с таким ровным голосом, с такой манерой речи очень, очень опасны! И я не хочу оказаться рядом с ним!

Мои руки сами собой поднялись на уровень ушей.

– Над головой, – ровно и мертвенно повторил охранник.

Я развернулась на пятках и бросилась бежать. Вот и получу те самые упражнения, на нехватку которых сетовал Василий Васильевич!

Земля под ногами была усеяна хвоей и скользила: рубчатые резиновые подошвы, наверное, забились и не особенно помогали. Но я все равно была уверена, что успею к забору первой. В пансионе для благоразумных девиц и потом, в Школе сыщиков, я всегда побеждала в забегах среди людей. Тем более, меня подгоняла паника – нет, взявшаяся непонятно откуда уверенность, что охранник убьет меня, и имени не спросит.

…Охранник нагнал меня на половине пути до пролома.

Я чувствовала, как трясется земля, слышала его шаги у меня за спиной – и не могла поверить! Чтобы такой тяжелый мужчина мчался так быстро!

Но поверить пришлось, когда он схватил меня сзади за плечо.

К счастью, я смогла вывернуться – одним из тех точных, быстрых движений, которым научил меня Прохор еще в детстве. Я развернулась на носке, отпрыгнула назад, чтобы встретить врага лицом к лицу, и выхватила из кармана нож, одновременно доставая его из ножен.

Нет, это был не боевой нож – я очиниваю им карандаши и иногда подравниваю кисти. Правда, он чуть больше обычного перочинного, и гораздо острее. Но все же не настолько велик и остер, чтобы привлечь чье-то внимание.

Сейчас я очень пожалела, что не попросила у Прохора пистолет тайком от шефа. Мурчалов не одобряет огнестрельного оружия и говорит, что почти всегда можно обойтись без него, но Прохор бы дал.

Теперь охранник был гораздо ближе, и я смогла его разглядеть. Он действительно был очень молод, наверное, моложе меня. Этот факт, а еще крайне короткая стрижка напомнили мне о мрачном мальчике Эльдаре Волкове. Но здесь сходство и кончалось: из этого парня, наверное, можно было вылепить двоих Эльдаров. Или двоих меня.

Он стоял, согнув колени, расставив руки. В одной руке блестел нож – побольше, чем у меня, и гораздо более хищного вида.

«Черт, – подумала я; крайне неприличное ругательство для благовоспитанной барышни, но менее богохульные, вроде наименований половых органов, стремительно меня покинули. – Он сильнее, быстрее, у него больше нож, да он еще и лучше тренирован! Безнадега!»

Но меня всегда учили, что безнадежных ситуаций не бывает.

«Зато ты умнее его», – словно бы сказал мне Василий Васильевич.

Своему внутреннему шефу я поверила.

В мгновение ока я бросилась вперед, упала на колени и проехалась по скользкой хвое прямо под ногами охранника. В стратегически важный момент я вскинула руку вверх и мазнула, не глядя.

Когда меня учили пользоваться ножом, инструктор – один из должников Василия Васильевича – никак не мог заставить меня преодолеть инстинктивное нежелание причинять боль живому существу, несмотря на то, что нож в моей руке был сделан из резины. Тогда он сказал: «Представьте, что вы мажете меня кистью!». Дело тут же пошло на лад: кисти и краски я люблю.

В этот раз мне даже не пришлось представлять ничего в этом роде: тело сработало само, словно один из новомодных заводских механизмов. Охранник истошно, нечеловечески заорал, схватившись руками за пах – еще бы! Какой бы ты ни был отмороженный, а нервных окончаний там больше всего.

Думала я все это уже на ходу: даже не помню, как я вскочила на ноги. Хвоя больше не скользила. Или, по крайней мере, я не обращала на это внимания.

Вот и пролом, вот и мое пальто, висящее на иголках… И два огонька-глаза, сверкнувшие по ту сторону!

– Вот и вы, – сварливо проговорил Василий Васильевич, – а я уже начал волноваться. Не догадались прихватить рюкзак, как только я из него выпрыгнул?

– Бегите! – крикнула я. – Бегите, ради всего святого, хуй с ним с рюкзаком!

(При шефе и наставнике мой язык не повернулся ругаться совсем уж грязно.)

Паника в моем голосе убедила шефа: он зашипел и понесся от забора прочь. Я протиснулась в оставленную дыру и помчалась за ним через поле.

Пусть я не видела еще ни одного атлета, способного обогнать борзую, но в ту ночь я вплотную подошла к тому, чтобы обогнать кота, у которого к тому же была фора в несколько секунд!

Правда, справедливости ради стоит отметить, что шеф обязан своими объемами не только исключительно пушистой шерсти, но и умением ценить стряпню Антонины.

Только у края поля я обратила внимания, что никто нас не преследует. Обернувшись, я в слабом лунном свете увидела тот же знакомый силуэт с квадратными плечами: охранник стоял у края поля, но не делал ни малейшей попытки сделать хотя бы шаг за периметр колючей проволоки.

Почему-то мне показалось, что он может простоять там до утра, даже если будет истекать кровью из мест, о которых не говорят в приличном обществе.

* * *

Как и говорил шеф, назад нам пришлось возвращаться пешком.

Отдавая должное пережитому мною, шеф даже не стал настаивать, чтобы я несла его, а чинно вышагивал рядом по шпалам, между двух блистающих в лунном свете рельс. После случившегося у меня кружилась голова, я глубоко вдыхала ночной воздух и чувствовала себя необыкновенно живой, но при этом меня слегка тошнило.

Это не первый случай в моей жизни, когда я чуть не умерла. Подобные происшествия всегда вызывают во мне смятение чувств. Шеф говорит, что это хорошо, не то я стала бы зависимой от адреналина.

Закончив описывать человека, с которым я дралась, я спросила:

– Кто это был, Василий Васильевич? Одурманенный морфием?

Хвост шефа, еще недавно задранный, качнулся из стороны в сторону.

– Увы. С морфинистом вы бы справились. Боюсь, что все гораздо серьезнее. Это был генмод.

Меня словно в холодную воду окунуло.

– Погодите! Но он же выглядел, как человек!

– Бывают и генмоды, которые выглядят, как люди. Довольно давно… я тогда едва вышел из котячьего возраста… здесь, в городе, случалось всякое. Вы когда-нибудь интересовались, почему так сложно получить разрешение на частные генетические исследования, тогда как все остальные виды науки магистрат поощряет?

Я покачала головой: мне как-то не приходило в голову всерьез задаваться этим вопросом. Общеизвестный принцип гласил, что генетика слишком опасна, чтобы доверять ее частным предпринимателям или ученым-одиночкам, которых не контролирует Городской совет. Так решил Всемирный Конгресс после Большой войны.

Но, если подумать, разве исследования радиоактивных компонентов, взрывчатых веществ или вирусов менее опасны? А в городе есть частные лаборатории, которые этим занимаются!

– Много лет назад кое-кого поймали на горячем, – вздохнул Мурчалов. – Был такой талантливый молодой ученый, Альберт Серебряков… Интересно, сходство фамилий – простое ли совпадение?.. Когда полиция разгромила его лабораторию, там нашли почти готовые образцы, – голос шефа так и сочился презрением. – Дети, которых готовили к абсолютному послушанию. Многие уже достаточно взрослые, чтобы держать оружие и представлять некоторую угрозу. И склад управляющих булавок.

– Какой ужас, – искренне сказала я. – И это засекретили?

– Да, но законы, касаемые генетиков, ужесточили… В частности, вы наверняка задались вопросом, почему ранее Златовским разрешили эксперименты с экзотическими фруктами… Причина состояла в борьбе между купцами: кое-кто надеялся с их помощью задавить конкурентов по заморской торговле. Определенные активы поменяли владельцев, и им было выдано такое разрешение… Но, знаете ли, спонсор быстро потерял интерес – добился своих целей другими, более простыми методами. И после этого их буквально утопили в бюрократии, заставили потерять время. Так они и не вывели свой товар на рынок.

– А почему вы сразу это мне не сказали? – спросила я.

– Потому что я предложил вам прочесть статью! Если бы вы это сделали, обязательно увидели бы, что она шита белыми нитками – тому, кто ее писал, есть чему поучиться у Виктуар! Он совершенно не умеет врать.

– Все равно могли бы не вводить в заблуждение, – упрямо произнесла я.

Василий Васильевич тяжело вздохнул.

– Господь всепушистейший, Анна, когда же я наконец научу вас думать самостоятельно?.. Если поразмыслить хоть немного, то совершенно очевидно, что гидропоника, – шеф практически выплюнул это слово, – не может конкурировать с высадкой в открытом грунте! Сами подумайте – где теплицы, которые нужно оборудовать и постоянно поддерживать, а где гектары и гектары земли! Пусть не очень плодородной, но ведь и посадок можно сделать много.

– Но вы сказали, что фрукты были невкусные…

– Потому что они не сумели закончить работу. Может быть, если бы они повозились немного дольше… – шеф вздохнул. – Самое неприятное в этой истории, моя дорогая, что тот мальчик из Оловянного конца совершенно прав. Если их продукт действует не хуже настоящего кофе, а стоит гораздо дешевле, это стало бы настоящим спасением для небогатых студентов и рабочего люда! Но увы, теперь мы сообщим об их хозяйстве, и его прикроют.

– Но можем не сообщать… – неуверенно проговорила я.

Гравий хрустел под моими подошвами, ушибленные о землю колени начали болеть, а рельсы сходились впереди, как то и полагается согласно трехмерной геометрии, и я уже совсем ничего не понимала.

– Нонсенс! После того, как мы увидели там генмода? После того, что я подозреваю Златовских в связи с Серебряковым?

– А вы уверены, что это был генмод, шеф?

– Судя по вашему описанию. Кроме того, я сомневаюсь, что кто-то, кроме генмода, мог бы вас догнать.

Несмотря на усталость и общее неважное самочувствие, редкая похвала от шефа заставила меня почувствовать себя лучше. Конечно, я бы предпочла, чтобы он похвалил мои интеллектуальные качества, ими я горжусь больше – но ведь и в беге я тренировалась!

– Ну, завтра Златовских арестуют, и все будет хорошо, – оптимистично заметила я.

– Знаете что, Анна, – сварливо проговорил шеф, – простодушие должно быть наказуемо. Поэтому отсюда вы понесете меня на руках.

Так я и сделала. Впрочем, не скажу, что наказание было очень страшным: ночь становилась прохладной, а Василий Васильевич – отличная грелка.

* * *

Конечно, шеф, как всегда, оказался прав.

Назавтра Златовских не арестовали: они сбежали еще ночью. Старший инспектор Пастухов явился к нам в дом и долго прочувствованно лаял на шефа – почему, мол, он вздумал лезть к подозреваемым, да еще и так непрофессионально, что умудрился их спугнуть!

Я сидела в уголке шефского кабинета, виновата молчала и надеялась, что они не обратят на меня внимания. Мурчалов вяло оправдывался: он, мол, не предполагал, что противник так серьезен и, если под псевдонимом Златовского и впрямь скрывался Серебряков, то его в любом случае невозможно было бы поймать так просто.

Наконец Пастухов охрип, извинился передо мной за эмоциональный выплеск и запрыгнул в кресло, стоящее у стола шефа.

– Анна Владимировна, снимите с третьей полки альбом с вырезкой, помеченный двенадцатым годом, – попросил шеф, – раскройте и положите на стол между нами.

(Василий Васильевич, как и вчера, лежал на стопке журналов прямо на столе, только теперь это был не «Современник», а «Окуляр» – журнал для биологов).

Я сделала, как меня попросили. После этого и шеф, и Пастухов могли спокойно перелистывать альбом лапами.

– Ну, похож он на Златовского? – спросил Пастухов, показывая лапой на одну из вырезок.

– Я знаю не больше тебя, – огрызнулся шеф, – я тоже его не видел! Кроме как на фотографии, а там попробуй разбери! Роскошнейшие бакенбарды отрастил, сволочь!

Тут его взгляд упал на меня, и он сказал:

– Анна, можете быть свободны!

– А что, она… – начал Пастухов.

– Это ее не касается! – отбрил шеф, и посмотрел на меня так, будто я провалила вчерашнее дело.

Я вышла из кабинета обиженная. Ну… может быть, и провалила! Но ведь он сам сказал, что охранник был генмодом, специально сконструированным, чтобы превосходить обычных людей! Где мне с ним тягаться!

И еще: то, что шеф выставил меня, означало, что дело намечается вовсе деликатное. Про такие он говорит: «Вы еще слишком молоды, Анна! А быстро и безболезненно нужно терять лишь невинность девичью, но ни в коем случае не этическую!»

Такие дела, когда шеф запирался и шушукался, всегда заставляли меня особенно о нем беспокоиться. С самого детства. Кроме того, у меня никак не шла из головы вчерашняя стычка…

С тяжелым сердцем я пошла в свою комнату и достала из шкафа альбом для зарисовок: хороший, с дорогой плотной бумагой. Подарок шефа на недавние именины.

На первой странице красовался набросок Антонины в ее любимой шали с брошкой, на второй – роза, растущая в окне нашей соседки через улицу. На третьей я быстро, стараясь не задумываться, изобразила свой новый ночной кошмар: бритую голову, квадратные плечи, жесткий подбородок… Слишком молодое лицо, облитое ночными тенями…

Глаза никак не удавалось вспомнить: они мне вчера показались просто черными колодцами. Но затушевать их углем было бы слишком драматично, а я не люблю ударяться в драму.

Подумав, я пририсовала ему свои собственные глаза: по крайней мере, их я вижу в зеркале достаточно часто, а потому хорошо помню.

Затем я захлопнула альбом и изо всех постаралась об этом рисунке забыть.

Глава 6. Сучья совесть – 1

В четыре пополудни перед нашим крыльцом явилось прекрасное видение.

Для начала на тротуар приземлился частный аэромобиль, суматошно махая лопастями набора высоты. Водитель щеголял в фуражке и кителе, выдающими в нем частного шофера. С единственного пассажирского места поднялась дама, одетая в элегантное кремовое платье, с высоко уложенными волосами, на которые, словно экзотическая птичка, присела маленькая элегантная шляпка.

Я как раз стояла у окна кабинета Василия Васильевича и поливала растущую на подоконнике герань, поэтому видела эту сцену отлично. У меня сразу зачесались руки эту особу нарисовать.

Гостья подняла голову, с любопытством разглядывая наш особняк, и я чуть было не выронила лейку – даже пролила немного воды мимо цветка. А все потому, что я узнала эту даму! Точнее, барышню: у нас в Необходимске принято именовать даже замужних дам барышнями, если они выглядят достаточно молодо – лесть, перешедшая в привычку. Гостью звали Полина Воеводина, и она не просто выглядела молодо, но и была молода, всего на пару лет старше меня. Я это знала точно, потому что мы вместе учились в пансионе для благоразумных девиц мадам Штерн!

Полина была моей подругой. Точнее, я так считала. Она выпустилась раньше меня, но не ответила ни на одно из моих пяти писем.

И вот теперь она явилась под наши окна! Интересно, зачем? Неужели пришла брать уроки музыки у нашего соседа? Ну, тогда она опоздала, Иван Анатольевич обычно начинает в час дня…

Словно по команде из-за стенки полились звуки бравурного марша. Значит, точно не к нему. Кроме того, насколько я помню, Полина играла на пианино отлично, гораздо лучше меня.

Пока я гадала и рассеянно протирала лужицу на подоконнике краем передника, моя бывшая подруга, очевидно, убедилась, что попала именно туда, куда надо, поднялась вверх по нашему крыльцу и решительно позвонила в дверь.

Тут же я как очнулась от ступора: ведь сейчас Антонина с приходящей служанкой развешивают белье на заднем дворе и стук вряд ли услышат, а Прохор ушел с Василием Васильевичем по деликатному делу – навестить «невесту» шефа, которая от него понесла.

Значит, мне стоит поспешить, чтобы открыть дверь.

Я уже торопилась к двери в прихожей, одновременно снимая передник, как вдруг застыла, пораженная простой мыслью: Полина, должно быть, приехала ко мне! Одно из последних писем я писала ей из этого дома, во время каникул…

Нет, не может быть! С чего бы она решила возобновить знакомство спустя столько лет? Наверняка явилась к шефу по какому-то делу.

Но поздно об этом раздумывать: я уже открывала дверь, стараясь, чтобы моя улыбка была вежливой и в меру отстраненной. Нет уж, не покажу, что я ее узнала!

– Ах, Анюта! – радостно воскликнула Полина. – Вот и ты! Ты ничуточки не изменилась!

На миг у меня возникло искушение притвориться, что я ее не помню, но такое проходит только в глупых романчиках. К тому же, мои губы уже сами собой говорили:

– Полиночка! Сколько лет! Какими судьбами?

– Как! – Полина всплеснула руками, и на ее красивом круглом личике отразилось сильнейшее беспокойство. – Анюта, у меня беда! Только ты можешь мне помочь!

– Не знаю только, с чем. Разве тебе нужно опять сдавать математику? – удивилась я.

В пансионе я брала расширенный курс математики, поскольку она легко мне давалась, и часто своими записями выручала даже и старших девочек. Именно так мы с Полиной и подружились.

– Ах, что ты! – Полина легонько, невесомо шлепнула меня по руке. – Твоя очаровательная непосредственность! Нет, ты ведь стала помощницей сыщика, так? Мне нужна твоя помощь, как профессионала!

Сердце мое забилось быстрее – как профессионала! Я работала на шефа с февраля, сейчас стоял уже июнь, и он давненько обещал поручить что-нибудь лично мне, но пока дальше обещаний дело не шло. И тут дело само, можно сказать, приплыло мне в руки!

Машинально распрямившись и приняв как можно более профессиональный вид, я проговорила:

– Ну что ж, тогда пойдемте в кабинет, обсудим!

* * *

Кабинет Василия Васильевича выглядит солидно, но без роскоши: здесь были шкафы, заставленные папками с его прежними делами, шкафчик-картотека, в которой имелись записи едва ли не о каждом важном человеке или предприятии в Необходимске, массивный стол, затянутый зеленым сукном, карта города на стене и кожаное кресло. Кресло использовалось редко, потому что шеф предпочитал отдыхать прямо на столе или на стопке печатных изданий, но держалось для солидности. Кроме того, иногда, крайне редко, в знак особой милости, Василий Васильевич уступал его мне. Еще один раз на моей памяти на нем сиживал старший инспектор Пастухов, хороший друг шефа.

На подоконнике росла герань, белая, красная и розовая. Ухаживать за ней также вменялось мне в обязанность, потому что Антонина в кабинет не допускалась. Кроме того, в углу красовался фикус в большой деревянной кадке, ради которой, собственно, его и держали. Шеф любил под настроение покопаться в земле.

Было и кресло для посетителей, тоже обитое сукном. Я указала на него Полине, сама же не решилась занять место шефа, а встала возле окна, будто так и надо. Этот маневр заодно позволил мне без помех разглядывать лицо Полины, на которое как раз падал солнечный свет из окна. Шеф говорил, что это может быть полезно при опросе, потому что клиенты обязательно что-нибудь скрывают от сыщика.

– Как тут прелестно! – воскликнула Полина, окидывая комнату взглядом блестящих карих глаз. – Точно в романах! Анюточка, у тебя такая романтичная работа!

– Немного, – ответила я, слегка покривив душой.

Девочкой я мечтала, что вот вырасту и буду помогать шефу. Но пока что моя работа на него мало отличалась от того, что я делала подростком. Разве что теперь шеф был более откровенен, больше мне рассказывал и больше поручал. А, и еще, мне приходилось возвращать шефу часть зарплаты (и без того достаточно небольшой) на оплату водопровода, отопления и продуктов. Честное слово, в детстве было веселее!

Кроме того, с момента моего официального вступления в должность нам так и не досталось ни одного убийства или даже мало-мальски серьезного ограбления! В основном приходилось заниматься обманутыми женами и мужьями или проверкой деловых партнеров. Очень редко попадалось что-нибудь необычное, вроде кофейного дела пару месяцев назад. От него, кстати говоря, осталось неприятное впечатление, что мне в итоге не рассказали самого главного.

– Так что у тебя произошло? – спросила я Полину.

Я думала, она расскажет мне про неверного воздыхателя или даже кандидата в женихи, которого надо проверить на неподходящие знакомства – самый частый повод.

Но Полина меня удивила.

– У меня похитили собаку, – сказала она. – Не просто собаку, призовую овчарку! Ее зовут Ангелина.

Она полезла в свой крохотный ридикюль и достала оттуда фотокарточку. На ней красивая и статная шласбургская овчарка сидела рядом с импозантным седовласым мужчиной. Мужчину я узнала: кто же не видел в газетах бывшего мэра Воеводина! Правда, там он выглядел солиднее, весь в орденах. Но еще на моей памяти он несколько раз приезжал в пансион и гулял с Полиной по парку.

– Это мой папенька, – подтвердила Полина, – мир его праху, – она положила карточку на стол, вытащила из сумочки кружевной платочек и аккуратно промокнула глаза, приоткрыв рот: видимо, боялась смазать тушь.

– Соболезную, – проговорила я неловко.

– Ничего, – вздохнула Полина, – сорок дней вчера прошло, видишь, я сняла траур? И очень хорошо, потому что с моим цветом кожи черный мне положительно не идет, – тут Полина как будто окинула меня взглядом и торопливо добавила: – Не то что тебе!

Я пожала плечами. Я ношу черное не потому, что оно особенно мне идет или не идет: черный цвет удобен, немарок и дешев. Я одеваюсь не у портных, а в магазинах готового платья, и там на черную одежду чаще бывает скидка. А чтобы не выглядеть совсем вороной, пришиваю белые кружевные воротнички и манжеты. Кружево плетет Прохор и всегда дарит мне его на все праздники, так что у меня большой запас.

Кроме того, на черном платье очень хорошо смотрится моя любимая брошь с топазом. Ее подарил мне шеф, когда я была совсем маленькой.

– Расскажи мне подробнее про Ангелину, – попросила я. – Когда она пропала, при каких обстоятельствах?

– О, пропала она позавчера, – сообщила Полина. – Я сразу же пошла в полицию, но они перенаправили мое дело к такому инспектору… – она поморщилась. – Я сразу же поняла, что он ничего не найдет, и стала думать, как быть. И тут я вспомнила, что ведь моя же хорошая подруга работает на какого-то знаменитого сыщика! – говоря это, Полина буквально просияла.

Что и говорить, приятно было, что она считает меня подругой. Мало ли, почему она не отвечала на мои письма. Вдруг ее отец переехал. Вдруг она ответила, но письмо не дошло. Да и давно это было.

– А все-таки, можно поподробнее? – попросила я.

И Полина высыпала на меня целый ворох подробностей.

Оказывается, овчарка Ангелина славилась своей породистостью – у нее была родословная длиннее, чем у самой Полины, которая гордилась происхождением от основателей города Необходимска (чушь, если вы спросите меня: шестьсот лет назад Необходимск был всего лишь небольшой крепостью на границе соседнего королевства Сарелии, и гарнизон в нем все время менялся).

Кроме того, ее отец эту овчарку очень любил, водил ее по всяким выставкам, она брала денежные призы. Полина решила продолжить эту традицию – «папенька этого бы очень хотел!».

Следующая выставка должна была состояться уже завтра, еще одна, более важная – через неделю. Полина была уверена, что, кто бы ни украл собаку, обязательно появится с ней на одной из этих выставок, не устоит.

– Но полиция отказалась послать со мной сотрудника, – вздохнула Полина. – Должно быть, у тебя, как у помощницы сыщика, есть крепкие люди на подхвате? Мы могли бы взять их с собой!

– Хм, – пробормотала я.

Честно говоря, оптимизм Полины в том, что человек, который украл собаку, обязательно появится с нею на выставке, доверия мне не внушал. Если собака такая дорогая и породистая, не лучше ли держать ее дома и никому не показывать? Или всегда можно вывести ее за границу…

Я высказала Полине это соображение.

– О нет! – твердо возразила она. – За границу ее не повезут: шласбургские овчарки не признаются выставочной породой нигде за пределами Необходимска! В Шласбурге и Сарелии их используют как служебных собак, но там все соревнования на выучку, а не на экстерьер. А украсть породистую собаку и держать ее дома… – Полина наморщила носик. – Какой же в этом смысл?

Далее я расспросила об обстоятельствах, при которых собака исчезла. Как оказалось, Полина наняла девушку, чтобы выгуливать ее – по объявлению. Три дня все было благополучно, на четвертый день девушка исчезла с прогулки вместе с собакой. Когда, возмущенная донельзя, Полина обратилась в компанию, предоставляющую услуги выгульщиков, оказалось, что там ни сном, ни духом не ведают о такой сотруднице! Как они заявили, они посылали человека к Полине, когда она обратилась к ним по объявлению, но служанка из ее дома отправила этого человека назад, сказав, что в их услугах больше не нуждаются.

– Все что угодно сделают, лишь бы страховку не платить! – возмущалась Полина. – Я им показала договор, который с ними подписала, там черным по белому, что если с собакой что-нибудь случится, они выплачивают мне пятьдесят рублей и сверх того компенсируют все затраты на лечение собаки! А они говорят – поэтому каждый раз, когда наш сотрудник забирает собаку, вы должны брать у него квитанцию! А я откуда знала про квитанцию! Я у нее расписку взяла в первый же день, но они говорят – ничего не знаем, форма не наша! Все в сговоре, все! – у нее даже щеки покраснели, она чуть не плакала.