Текст книги "Ген подчинения (СИ)"

Автор книги: Варвара Мадоши

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 17. Волчья воля – 5 (фин)

В пьесах и книгах, когда героям приходит на помощь полиция, следует смена сцены или конец акта. А затем – чаще всего короткий эпилог, в котором рассказывается, как именно разрешилась сложная ситуация.

Увы, я не была героиней пьесы, поэтому не было надежды, что все вопросы будут решены за меня в финальной экспозиции. Предстояло разбираться самой.

И самый насущный вопрос – как объяснить присутствие Волкова? Точнее, присутствие самого настоящего волка, серого, мохнатого и клыкастого?

Пока Салтымбаева помогала мне выйти из задымленного здания, вопросов к серому зверю, который шел за мной по пятам, у нее не возникло. Но едва мы миновали знакомый порог и оказались на улице, перекрытой полицейскими возками, как инспектор обратила на него внимание.

– А вы кто такой, гражданин?

Конечно, из-за голубых глаз она приняла его за генмода. Наверное, за какую-то большую собаку.

Говорить оборотень не мог – правильно, он ведь настоящий волк, над его-то голосовыми связками не поработали генетики, чтобы он мог докладывать найденную информацию. «Только бы не оскалился, – подумала я. – Доказывай еще инспектору, что он не укусит!»

Я даже не была уверена, что волк не станет кусаться. Его могла напугать царящая вокруг суета: множество полицейских пытались одновременно оцепить, обыскать и начать тушить здание; на моих глазах прямо вслед за нами из двери вывели нескольких бандитов и положили лицами вниз на тротуар.

Однако Волков не стал скалиться. Наоборот, он упал на живот на грязный булыжник, заскулил и закрыл морду передними лапами, как делают собаки, когда им страшно.

Не думаю, что он в самом деле боялся Салтымбаеву. Скорее, хотел показаться как можно более безобидным. И то верно – он ведь уже не раз доказал мне и свой интеллект, и свое здравомыслие. Для человека, попавшего ни с того ни с сего в такой переплет, Волков держался превосходно. Другой бы давно уже либо начал огрызаться, либо возбудил подозрения, попытавшись задать стрекача.

Брови Салтымбаевой взлетели вверх.

– Эт-то что еще такое? – спросила она. И вдруг тон ее сменился: – А ну, кто у нас хороший мальчик? Кто у нас умный и храбрый песик? Ты чей? Ну-ка, покажи мне свой ошейник…

Она наклонилась к волку, и я, удивив саму себя, шагнула вперед, заслоняя волка от Салтымбаевой.

– Над ним здесь издевались, – сказала я. – Я его спасла. Вы бы его не трогали.

– Послушайте, я не собираюсь никого трогать, – явно в сердцах произнесла Салтымбаева. – Должен был порядок! Если собака найдена при обыске, так нужно его оформить!

Я представила, как оборотня «оформляют» в конторские книги, и мне стало нехорошо.

К счастью, нас спас Пастухов. Он вынырнул из окружавшей здание суеты, и у меня слезы навернулись на глаза: а он ведь еще, наверное, не знал, что шеф… Облегчения при этом я не испытала – мне казалось, что он сейчас займет сторону Салтымбаевой.

Но старший инспектор бросил всего один взгляд на меня, потом на волка (тот уже убрал лапы с морды) и сказал:

– Жанара, а я ведь знаю этого пса.

– Так он все-таки генмод? – удивилась Салтымбаева.

– Нет, но это очень редкая порода. На волка похожа. Во всем Необходимске, может, один такой. Должно быть, выкрали его. Ничего, я прослежу.

– Но ведь документы… – начала Салтымбаева.

– Я прослежу, – повторил Пастухов с нажимом.

Вот тут слезы в самом деле пролились у меня из глаз. Выходит, Пастухов знал – или догадывался! – что Волков оборотень!

Или, скорее, для него не стало сюрпризом, что оборотни существуют. Если бы он знал конкретно про Волкова раньше, то, хочется верить, не стал бы рисковать, запирая его в камеру!

Только теперь я окончательно догадалась, почему он метался по комнате и так странно себя вел – полнолуние ведь! Даже если он в самом деле мог себя контролировать, это наверняка далось ему непросто…

О господи, да ведь и на вахтера он тогда нарычал не просто так, а потому что полнолуние приближалось! Неудивительно, что говорить мне или кому-то еще об этом он не хотел.

– Вы правда проследите? – спросила я сквозь слезы, глядя на Пастухова.

Он кивнул.

– Найду, куда пристроить на пару дней, – он красноречиво махнул мордой на небо, где полная луна равнодушно светила над коньками крыш.

Ей-то не было никакого дела до того, что у кого-то тут, на земле, почва выходила из-под ног и мир рушился.

– Тебе сейчас дадут одеяло, – добавил Пастухов вполголоса, обращаясь ко мне. – Прикрой парня его краем, если кто спросит, говори, что это твоя собака. Жанару я беру на себя, остальным ни слова! А ты, малец, – он смерил Волкова взглядом, что выглядело довольно забавно, поскольку волк превосходил его размерами, – скули побольше и старайся выглядеть как можно безобиднее! Да, вот так, – он одобрительно кивнул, когда Эльдар совсем распластался по земле.

У меня не было даже сил почувствовать облегчение из-за того, что кто-то все устраивает и распоряжается. Вообще ни на что сил не было. Я только понадеялась, что обещанное одеяло дадут поскорее, потому что меня вдруг начала бить крупная дрожь.

Волк прижался к моей ноге и снова заскулил, свято выполняя заветы Пастухова.

По переулку разнесся громкий вой, перезвон колокольцев: подъехали пожарные в своей карете с красными и белыми полосами. Засмотревшись на них, я едва не пропустила молодого человека в фельдшерской форме, который настойчиво тянул меня за рукав.

– Барышня! Барышня!

Я обернулась к нему, пытаясь разглядеть лицо. Не выходило: все плыло перед глазами.

– Идемте за мной, в карету скорой помощи… Кто это с вами? Вы кто, гражданин? – это Волкову: ну да, глаза-то голубые.

– Это просто собака. Редкая. Порода, – проговорила я из последних сил. – Он со мной.

– Ну, с вами так с вами… Пойдемте!

Опираясь на фельдшера, я кое-как дохромала до возка, где меня и усадили на скамейку, и пресловутое одеяло наконец-то оказалось у меня на плечах. Я послушно накинула его край на Волкова, который устроился у моих ног. Ну все, теперь от меня точно ничего не зависело.

Из открытого кузова возка мне открывался отличный вид на суету. Пока фельдшер бинтовал меня, я видела, как пожарные размотали шланг, подцепили его к цистерне и начали поливать стены. Дым валил столбом. Тем временем полицейские, выстроившись цепочкой, выносили из здания какие-то бумаги. Пастухов командовал ими очень увлеченно, сам то и дело лез внутрь, хотя, понятное дело, никакие бумаги носить не мог. Разве что в пасти.

Во мне слабо шевельнулось сожаление: может быть, зря я подожгла то, что нашла в «прозекторской»?

Нет, не зря! Пусть горит. Пусть все горят.

Пожар – излюбленное зрелище горожан Необходимска в любое время дня и ночи. Но сейчас зевак не было видно. Видно, не тот район.

– Рвоты не было? – тем временем спрашивал у меня фельдшер. – Тошноты?

Я только головой покачала.

– Зрачки нормальные, значит, скорее всего, не сотрясение. А сильно голова болит?

Я пожала плечами. Разве же это боль? Мне уже было смешно, что я когда-то считала это болью.

– Ну, лодыжка у вас вывихнута, а вот средний палец на левой руке, похоже, сломан, – сообщил фельдшер. – Но это вам врач в госпитале точнее скажет.

Надо же. Сломан. Интересно, это когда руку заламывали, или когда я сама об стену?

Впрочем, пустяки. Все равно.

– Где она? – вдруг услышала я. – Пустите меня к ней, Дмитрий, я имею право тут находиться, я свидетель!

Я не поверила своим ушам. Шеф ведь мертв! Они же его убили!

Но тут шеф явился прямо перед мной, бегущим по тротуару, как обычный кот. В свете горящего дома было видно, что грязь с шерсти он уже отмыл, но выглядел взъерошенным, не как обычно. Кое-где мех висел сосульками.

– Аня! – одним прыжком он вскочил ко мне на колени, и мои руки рефлекторно вскинулись, чтобы его удержать. – Анечка, дорогая моя! – он принялся тереться лбом о моем плечо. – Господи, вы живы, какое счастье! Что с вами? Все хорошо?

Мои руки провели по мягкой шкурке шефа сами собой. Живой. Правду что ли говорят, что у кошек девять жизней?

– Они же вас убили? – пробормотала я.

– К счастью, этот мужлан в сапогах был слишком самонадеян! Он всего лишь слегка меня контузил, я отлежался и сбежал. Увы, без денег и перепачканным в грязи мне очень трудно было убедить извозчиков в своей платежеспособности… Пришлось бежать к ближайшей станции пневмотрубок, а это не ближний свет. Простите, ради бога!

«Простите, если сможете», – эхом отозвались во мне слова Волкова.

Что-то последнее время передо мной слишком часто извиняются…

Вдруг я почувствовала, что цвета вокруг стали блекнуть, шеф и остальные как будто становились дальше, а я сама – словно отделялась от своего тела. Мне вдруг стало ясно, что я сейчас снова исчезну – как тогда, с булавкой.

Немеющими губами я проговорила:

– Шеф, она использовала на мне булавку…

И меня не стало снова.

* * *

Я сидела в карете скорой помощи, на моих коленях сидел Василий Васильевич Мурчалов. У ног, закутанный в одеяло, лежал Эльдар Архипович Волков, бывший временный хозяин. Еще здесь же был медик, имени которого я не знала. Он спрашивал у Василия Васильевича Мурчалова, кто мой ближайший родственник, и говорил, что меня нужно доставить в больницу.

Василий Васильевич Мурчалов возразил ему – в больницу меня не нужно.

– Да вы посмотрите, она же в кататоническом состоянии! – фельдшер пощелкал у меня перед лицом пальцами.

– Она в нормальном состоянии, – сказал Василий Васильевич Мурчалов. – Все, что ей нужно, это попасть домой, и она будет в порядке!

– Не могу я выпустить ее в таком состоянии! – сказал фельдшер. – Вы хоть инспектора спросите!

Волк у моих ног жалобно заскулил.

– Вот, даже собака со мной согласна!

В карету скорой помощи заглянул инспектор Дмитрий Николаевич Пастухов.

– Что тут происходит? – спросил он.

– Анна, – сказал Василий Васильевич Мурчалов. – На ней использовали… ты знаешь что.

– Что ты знаешь что? – спросил фельдшер.

– Не твой уровень допуска, парень, – сказал Дмитрий Николаевич Пастухов. – Постой, она же нормальная была только что! Как это понимать?

– Если бы я знал! – сказал Василий Васильевич Мурчалов.

Он обратился ко мне:

– Анна, что с вами произошло?

Василий Васильевич Мурчалов не был Хозяйкой. Я не могла отвечать на его вопросы. Я молчала.

– Знаете что, барышня, как насчет выпить горячего чаю? – фельдшер положил руку мне на плечо.

– Я ведь и когтями могу, – сказал Василий Васильевич Мурчалов, глядя на фельдшера.

Тот убрал руку.

– Серьезно, парень, не твоего ума дела, – сказал Дмитрий Николаевич Пастухов. – Иди-ка, найди, где ямщик наш околачивается, барышню домой надо срочно. Считай, у нее редкая болезнь, а лекарство дома есть.

Фельдшер вышел.

Тогда Дмитрий Николаевич Пастухов сказал:

– Васька, стареешь. Оборотня даже не приметил.

– Боже мой! – Василий Васильевич Мурчалов свесил морду с моих колен. – В самом деле, оборотень! Эльдар Архипович, никак вы?

Эльдар Архипович Волков поднял голову и оскалился.

– Если я узнаю, что вы с ней что-то сделали… – начал говорить Василий Васильевич Мурчалов.

Дмитрий Николаевич Пастухов его перебил:

– Не кипеши, они вместе пытались оттуда выбраться. Похоже, она его спасала. Ничего, парень, – он обратился к Эльдару Архиповичу Волкову, – остаток полной луны можешь у меня перекантоваться. Скажу, что ты мой застенчивый племянник. Главное, на луну не вой.

Реакцию Эльдара Архиповича Волкова мне не было ни видно, ни слышно.

Дальше мы ехали. Долго. Я запоминала маршрут. Мне хотелось пить и спать, но приказа не было. Я сидела. Василий Васильевич Мурчалов лежал у меня на коленях, иногда вставал на задние лапы и принимался вылизывать мои щеки.

Мы остановились около дома номер шесть по улице Нарядной в Рубиновом конце – это дом, принадлежащий сыщику Мурчалову, где я номинально снимаю комнату. Плата, которую я вношу за постой, значительно меньше средней по улице.

– Вставайте, Аня, – сказал Василий Васильевич Мурчалов. – Пойдемте домой.

Он не был моей Хозяйкой и не имел права отдавать мне приказы. Я продолжала сидеть.

– Тяжелый случай, – сказал Дмитрий Николаевич Пастухов.

– Не такой тяжелый, – возразил Василий Васильевич Мурчалов. – Прохор с Антониной справятся.

Он выпрыгнул из кареты и направился в дом. Вскоре оттуда вместе с ним вышли двое: Прохор Прохорович Ивашкин и Антонина Кузьминична Майсурадзе, его личный камердинер (а также человек для особых поручений) и экономка.

Прохор Прохорович Ивашкин взял меня на руки, а Антонина шла спереди с фонарем. Сзади заскулил волк. Голос Дмитрия Николаевича Пастухова сказал:

– Не бойся, малец, с ней все будет в порядке. Мой друг с таким уже справлялся.

Меня внесли в дом, подняли по лестнице наверх и посадили на кровать.

– Антонина, достаньте ее брошку с топазом из секретера, пожалуйста, – сказал Василий Васильевич Мурчалов, снова вскочив мне на колени.

Атонина Кузьминична Майсурадзе молча сделала, как он просил.

– Прикрепите брошь к воротнику ее платья, так, чтобы касалась кожи.

Она сделала и это.

– Что теперь? – спросил Прохор Прохорович Ивашкин.

– Молиться, – ответил Василий Васильевич Мурчалов. – Единственный способ перебить контроль булавки – воспользоваться другой булавкой. Эта брошь сделана из того же сплава… собственно, с ее помощью Анечку когда-то контролировали. По моей просьбе ее перенастроили так, что «хозяином» этой броши стала сама Анна. Поэтому теперь, когда брошь коснется ее кожи, она вновь должна начать сама себя контролировать… Но я не знаю, сколько времени займет повторная перенастройка! Я читал, иногда генмоды не выдерживают нескольких перенастроек подряд.

– Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас! – сказала Антонина Кузьминична Майсурадзе. – Так зачем вы, Василий Васильевич, сейчас начали бы?! Подождали, пока она в себя придет!

– Потому что она не придет в себя! Она сейчас без приказа ничего не может сделать – ни есть, ни спать, ни до ветру сходить! Она может умереть в любую секунду, не сказав нам, что с ней что-то не так!

В голосе шефа звучала настоящая боль, почти истерика. На моей памяти он никогда так не говорил.

И подумать только, моя любимая брошка…

Я задохнулась, руки мои рефлекторно сжались на шерсти шефа.

– Анечка! – воскликнул он, взволнованно вставая на задние лапы и кладя передние мне на плечи.

Я разрыдалась.

– Пойду принесу чаю, – сказала Антонина. Голос ее дрожал, и даже сквозь слезы я понимала, что ей надо уйти, собраться с чувствами.

Выходит, она тоже знала, что я генмод?! Все знали, кроме меня?!

– А я пойду приготовлю вам ванну, – сказал Прохор. – Хотите, как в детстве, с разноцветной пеной?

В ответ я расплакалась только сильнее, прижимая к себе шефа. А он замурчал, успокаивая меня, как мама кошка успокаивает своих котят.

Прохор и Антонина ушли, оставили нас одних. И это хорошо, мне не хотелось сейчас никого – только шефа. Ох, как он меня защищал всегда. И предал тоже, оказывается. Или не предал? Мысли путались, я никак не могла решить.

Но вот плохим знаком было то, что он позволяет себя обнимать и тискать – неужели со мной правда все было так плохо?

– Анечка, милая моя, родная, – шептал шеф мне сквозь мурчание. – Все будет хорошо, девочка моя! Слышишь? Тебе сейчас так не кажется, но все будет хорошо. Ты прости меня. Я должен был сразу вспомнить, что это одна из вспомогательных лабораторий Резникова! А я, дубина стоеросовая, адрес запамятовал… И сказать тебе давно нужно было про брошку, чтобы ты никуда без нее не выходила, да я все не решался… Да и о том, что люди-генмоды существуют, знает всего несколько человек! Я думал – может быть, ты и не узнаешь никогда… Зачем тебе знать? Дурак был, конечно, понимал, что может всплыть в самый неудобный момент, но ты бы видела, как тебя мучили в той лаборатории! Я не хотел, чтобы ты вспоминала, ты прости меня…

– Кончайте просить прощения, – пробормотала я сквозь всхлипы. – Все живы. Вы живы. Я… я справлюсь как-нибудь. Я же сильная.

– Конечно, сильная, – шеф лизнул меня в лоб. – Самая сильная.

Глава 18. Горе Галины Георгиевны – 1

Перепалка Василия Васильевича и Прохора отчетливо доносилась до меня из-за стены. Прохор нападал, Василий Васильевич защищался – как всегда.

В иное время мое любопытство было бы затронуто, но не сейчас. Сейчас, пожалуй, я даже на четверых всадников Апокалипсиса посмотрела бы без особого интереса.

Но шеф все время говорил мне, что от этого состояния нет иного спасения, кроме как заставлять себя интересоваться чем-то, пробуждать душевные силы. Так что я поднялась с постели.

Просто сказать – поднялась. На деле это потребовало от меня солидных усилий. Сперва опустить одну ногу, потом другую, потом опереться о столбик кровати… Рука до сих пор болела, а на ногу неприятно было ступать, хотя врач утверждал, что все уже зажило.

Подойдя к двери, я разобрала, что голоса звучали из спальни шефа – она наискосок от моей, по другую сторону коридора. А прямо напротив моей комнаты будет комната котенка, ранее гостевая. Все равно гостей у нас никогда не бывает.

– Воля ваша, Василий Васильевич, но котенку в таком возрасте давать полную свободу – значит, попрощаться с вазами, занавесками и прочим имуществом! Сохранность которого, смею заметить, вы возложили не только на Антонину Кузьминичну, но и на меня!

– Он не котенок, Прохор! Он – мыслящее существо!

– В этом возрасте он прежде всего прыгающее и бегающее существо! – после короткой паузы Прохор добавил: – С неразвитым глазомером.

– Не позволю запереть ребенка в клетку!

– В таком случае извольте запереть в клетку свои журналы и любимые чайные блюдца!

Даже в своем состоянии я не могла не улыбнуться. Театральные интонации Прохора звучали, как всегда, неподражаемо. А Василий Васильевич, как легко можно было догадаться по его репликам, слегка спятил в ожидании выстраданного отпрыска, и не собирался сдавать позиции под напором здравомыслия своего слуги.

Мне случалось слышать или читать о счастливых молодых родителях, которые центнерами скупают игрушки и пеленки, готовясь к торжественному событию. Помешательство Мурчалова зашло еще дальше: он подготовил для котенка отдельную комнату, набив ее книгами и даже поставив туда глобус и телескоп – будто специально, чтобы все это погибло, сброшенное на пол в безумных прыжках.

– Материальные соображения меня не волнуют! – я даже вздрогнула: это шефа-то! – Мой ребенок должен быть гармонично развитой личностью!

– Даже если бы в программу гимназических испытаний включили качание на шторах, готовить его к ним еще рано!

Прохор сказал это с таким апломбом, что я засмеялась.

Это был короткий смешок, неожиданный для меня самой, и перепалка тут же стихла. Дверь спальни шефа отворилась, и оттуда выглянули и шеф, и Прохор.

– Аня? – спросил шеф. – Вы смеетесь?

– Простите, – сказала я, все еще улыбаясь. – Это я радуюсь, что вы будете таким хорошим отцом.

Шеф и Прохор переглянулись.

Прохор шумно выдохнул.

– Ну слава богу, барышня, – сказал он. – Стало быть, и к утреннему чаю спуститесь?

Я прислушалась к себе. Вязкая апатия, которая мешала мне подняться с постели, заставляла равнодушно откладывать книгу или карандаши, уже не казалась мне такой непреодолимой. Все вокруг по-прежнему не имело особого смысла, но мне подумалось, что я не выдержу еще один день сидения кровати и глядения в окно, как медленно желтеют высаженные напротив нашего дома вязы. А именно так я провела несколько прошедших недель. Может, почти целый месяц: мне тяжело было вспомнить текущую дату.

– Спущусь, – сказала я. – Только переоденусь.

На мне все еще был халат поверх ночной рубашки: ничего иного последнее время я не носила.

– Конечно, – сказал шеф. – Не торопитесь, Аня, мы подождем.

* * *

В день, когда я впервые спустилась к завтраку, по совпадению газеты напечатали некрологи для Ильи Резникова.

Смерть нелегального ученого не стала для меня неожиданностью. Уже на следующий день после нашего с Эльдаром побега из его лаборатории Пастухов и Василий Васильевич заверили меня, что он наверняка не жилец. Им удалось выяснить, что Резников держал дополнительную трущобную лабораторию и вел дела со Златовскими – которые и в самом деле на поверку оказались Серебряковыми – в обход главарей банд, с которыми работал. И, конечно, этим бандам такая его самодеятельность по душе не пришлась.

Тут надо сказать, что город наш держат пять банд, объединенных в своего рода союз; Резников прислуживал этому союзу, имел от них множество заказов, за счет чего и выживала его клиника. Как рассказал мне шеф, генетик из Резникова был так себе, он даже Медицинскую академию закончил за свой кошт, а не за казенный. Позднее он занял свое положение, поскольку не чурался никаких заказов и умел подать себя – ну да, мужчина был эффектный.

В той лаборатории, где меня держали в плену, Резников экспериментировал втайне от своих хозяев, надеясь затем громко заявить о себе. Может быть, он даже хотел вывести свою собственную армию оборотней-генмодов – теперь точно понять было трудно, ведь я сожгла бумаги (за что меня слегка поругал Пастухов, но чужое неодобрение меня в кои-то веки нимало не задело).

В общем, шеф сказал:

– Нам о нем волноваться нечего, они сами и поволнуются, и разберутся. Да так, как нам и в голову бы не пришло… Аня, да что же вы сидите, как неживая? Может быть, книжку мне почитаете?

Я согласилась тогда, и читала шефу из свежеизданного сборника стихов, пока на глаза мои вдруг откуда ни возьмись не навернулись слезы – что странно, стихотворение было совсем не грустное!

Больше читать вслух шеф меня не просил, но попыток расшевелить не бросил. Например, подолгу лежал у меня на коленях, читая лекции о том, как надо интересоваться окружающим миром. Эти лекции мне даже нравились: шеф мягкий, пушистый, а гладить себя разрешает редко. Но слова его я пропускала мимо ушей.

И вот теперь за утренним чаем я прочла сюжет о том, что тело Ильи Ильича Резникова, «в прошлом известнейшего генетика, обманом добившегося расположения столпов нашего города», обнаружилось в одном из так и не восстановленных складов Морского конца. Обычное место для сброса трупов, нам про него еще в школе сыщиков рассказывали.

Шеф, который читал свой собственный экземпляр газеты, стоя прямо на нем всеми четырьмя лапами, сказал:

– Ну вот, теперь можете быть окончательно спокойны, что он вам больше не угрожает! А Серебрякова мы поймаем.

Я зябко передернула плечами. Резников меня и раньше не беспокоил. При мысли о нем и о его представительном лице с тонкими усиками я ощущала только отвращение. Ледяной ужас хватал за сердце только при мысле о Златовской, или как там у нее на самом деле фамилия, хоть она и была уже мертва, даже от моей руки. Пару раз я ее видела во сне. Она вставала, прямо с пробитым стулом черепом, и тянула ко мне руки – «доченька, дай обниму».

Но говорить об этом шефу мне не хотелось.

– Хорошо, – сказала я и принялась мазать булку сливочным маслом.

Впрочем, не успела я откусить, как в столовую вошла Антонина – как всегда, с непроницаемо каменным выражением лица и поджатыми губами.

– К вам посетительница, Василий Васильевич, – сказала она. – Я проводила ее в ваш кабинет.

Сперва я удивилась: посетительница во время завтрака – как это неуместно! К шефу обычно обращались люди интеллигентные, которые не подгадывали свой визит к приему пищи.

Только потом мои глаза упали на циферблат часов и я поняла, что гостья явилась во вполне приемлемое время: было уже почти десять. Надо же. Мне и в голову не пришло, что я так долго переодевалась.

Тут же я вспомнила, как подолгу замирала то с одним предметом туалета в руках, то с другим. А расчесывание и вовсе отняло целую вечность.

Неожиданно остро уколола злая, почти презрительная обида на саму себя. Как это я так!..

Мурчалов посмотрел на меня через стол.

– Прошу меня извинить, Аня, мне нужно принять клиентку. А вы не торопитесь, доедайте и присоединяйтесь, если разговор еще будет идти.

Я отложила булку в сторону.

– Спасибо за предложение, шеф, я сыта.

Мне в самом деле расхотелось есть. Последние дни и обед, и вечерний чай, и утренний чай мне чаще всего приносила Антонина и стояла над душой, пока я не поем. Сегодня вроде бы аппетит разыгрался, но приступ злости свел его на нет.

Непривычное для меня состояние: раньше я всегда садилась за стол голодная, а в промежутках еще и перекусывала. Забыть поесть казалось мне невозможным. Уж не одно ли это из усовершенствований в человеческом организме, предусмотренное моими создателями? Чтобы иметь сильные мышцы, острое зрение и нюх, человек должен хорошо питаться.

Об этом гадко было даже думать.

Чтобы оборвать ставшую привычной спираль мрачных мыслей, я встала.

– Пора мне возвращаться к своим обязанностям.

Мурчалов внимательно посмотрел на меня.

– Как хотите. Но не перенапрягайтесь, мы с Прохором вполне способны дать вам отдохнуть, сколько потребуется.

Еще бы им не дать. Все равно от меня никакого толку.

Но уж по крайней мере вести записи для шефа я могу. И лучше, чем Прохор: в отличие от него, пишу я быстро и аккуратно. У личного слуги шефа много достоинств, но чистописание в их число не входит.

Мы поднялись в кабинет шефа.

Почему-то при мысле о клиентке или гостье я успела представить себе относительно молодую женщину – пришла к Мурчалову, чтобы он собрал для нее сведения либо о муже, либо о деловых партнерах. Почему-то я совершенно не ожидала увидеть пожилую, даже откровенно старую даму.

И уж тем более я не ожидала, что узнаю ее. Это была старушка, которую я видела на Спасо-Илаевском кладбище пару месяцев назад, когда «расследовала» дело украденной собаки Ангелины.

Теперь я рассмотрела ее значительно лучше.

Дама была одета очень, очень опрятно и немного старомодно – это бросалось в глаза в первую очередь. Знаете, бывают люди, у которых одежда словно отутюжена и накрахмалена за пять минут до выхода из дома? Вот она была из таких. Во вторую очередь становилось понятно, что одежда эта очень богатая – но только если внимательно приглядеться. Мне стало это понятно лишь по текстуре ткани: такое редко увидишь в мануфактурных магазинах, где я предпочитаю одеваться!

И только я обратила на это внимание, как тут же заметила и другое: платье и болеро дамы были пошиты очень, очень давно. Не «слегка старомодное», а «очень старомодное» – но настолько простой и элегантный покрой, что за двадцать или тридцать лет не вышли из моды! Или мне так показалось? В моде ведь я не особенно разбираюсь. Хватит, налепила уже ошибок! Надо прекращать делать о людях выводы по внешности.

Но вряд ли я могу ошибиться, если скажу, что глаза нашей гостьи смотрели неожиданно молодо, ясно. Такие взгляды иной раз называют лучистыми.

Дама улыбнулась нам, показав ямочки на щеках.

– Доброе утро, господин Мурчалов! – сказала она. – Вы еще более пушисты, чем мне о вас рассказывали!

У нее был чуточку по-старушечьи надтреснутый, но все равно на редкость приятный голос. Впрочем, это я помнила еще по кладбищу.

– Рад, чрезвычайно рад визиту! – промурлыкал шеф, вскакивая на стол перед посетительницей. – Если я не ошибаюсь, Байстрюк Галина Георгиевна?

– Ваша осведомленность делает вам честь, – сказала дама. – Польщена! Не думала, что через столько лет после ухода от дел меня все еще будут узнавать!

– Как же не узнать самую знаменитую женщину Необходимска? – спросил Мурчалов.

– Самую богатую, вы хотите сказать? – улыбнулась Галина Георгиевна. – Вы мне льстите! Состояние Татьяны Афанасьевны, вероятно, побольше моего.

Ничуть не смутившись меркантильного оборота, которое приняло обсуждение, шеф уселся на стол и обернул хвостом передние лапы.

– Если говорить об оборотах ее кумпанства – безусловно. Если говорить о ее личном состоянии… Но прошу меня извинить за невольно допущенную неделикатность!

– Нет, что вы, это я позволила себе вульгарность, – возразила Галина Георгиевна. – Слава богу, в моем возрасте уже можно позволить себе что угодно, за исключением лишней чашки кофе за ужином! Но перейдем к делу. У молодого известного специалиста вроде вас их наверняка множество, не хочу отнимать время.

– Для вас времени у меня сколько угодно, – склонил голову шеф.

Я знала, что он не лукавит: хоть я и не занималась делами последнюю неделю, нетрудно было понять, что в сыщицкой работе царит затишье, раз шеф всего себя отдал организации детской для своего котенка.

– Позвольте представить вам мою ассистентку, Ходокову Анну Владимировну, – продолжал шеф. – Я безусловно доверяю ей, при ней вы можете говорить, как если бы мы с вами были наедине.

Шеф всегда произносит эту фразу перед клиентами, мне бы уже надо было к ней привыкнуть. Но в этот момент что-то во мне неожиданно запротестовало.

Недосуг, однако, было разбираться: госпожа Байстрюк уже улыбалась мне во все ямочки и протягивала руку в кружевной перчатке для рукопожатия. Пришлось пожимать и тоже изображать ответную улыбку.

«Наверное, она на самом деле какая-нибудь гадина, – мрачно подумала я. – Самая богатая женщина Необходимска! Не может быть, чтобы разбогатела на чем-то честном».

– Не хотите ли чаю? – продолжал Мурчалов.

– Благодарю вас, будет очень кстати.

Не дожидаясь просьбы шефа, я развернулась и отправилась на кухню.

И это после слов о доверии!

«Да нет же, – сказала я себе, спускаясь на кухню. – При чем тут это? Ты всегда делаешь чай, когда приходят богатые клиенты!»

Почему-то на середине лестницы на первый этаж я чуть не разрыдалась. Потребовалось нешуточное усилие воли, чтобы взять себя в руки. Может быть, все же не стоило мне сегодня выходить из своей комнаты…

Нет! Хватит! Хватит прятаться от всех!

Вот и с Волковым так с самой нашей переделки не осмелилась поговорить – хотя шеф несколько раз передавал мне его просьбы о встрече, а один раз даже принес письмо, которое я не читала.

В кухне хозяйничала Антонина, прибираясь после завтрака.

Она бросила на меня непроницаемый взгляд – в подпольных карточных боях нашей экономке цены бы не было – и вручила уже готовый поднос с чаем и сладким печеньем.

– Работаете уже?

– Да, – ответила я.

– Я ножницы у вас из комнаты забрала, – сообщила мне экономка. – Если понадобятся, скажите мне.

Фраза показалась мне загадочной – зачем бы Антонине забирать ножницы из моей комнаты? – но думать над ней было недосуг: нужно было нести чай шефу и клиентке. На это я, по крайней мере, еще гожусь.

– …Ну что ж, думаю, просить вас о конфиденциальности нет нужды, – услышала я фразу Галины Георгиевны, входя в кабинет.

– Естественно, – шеф чуть наклонил голову.

Я поставила чайный поднос на стол, быстро и аккуратно разлила ароматный напиток: гостье в чашку, шефу в блюдечко. Нужно было заварить самой – Антонина отличная кухарка, но чай лучше всего получается именно у меня, это признавалось всеми обитателями нашего небольшого хозяйства. Но при одной мысли об этом меня охватывала усталость. Нет, хорошо, что чай уже заварен.