Текст книги "Плохие девочки не плачут. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Валерия Ангелос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Массирую виски, щурюсь, стараюсь дышать глубже.

А что если это Доктор? Подослал своих ребят, и сцапали меня тепленькую.

Нет, слишком круто для Вознесенского. Во-первых, его ребята имеют несколько другую форму одежды, сам внешний вид тоже отличается. Конечно, я не знаю всю бригаду лично, судить трудно, однако не нужно быть семи пядей во лбу для уразумения очевидного. Достаточно изучить эту комнату.

Слишком шикарно, слишком хорошо подобрано и слишком в стиле… ну, не трудно догадаться в чьем именно стиле.

Удивительно гладкие черные стены, кажется, не пластик, будто отполированные. Провожу пальцами, следов не остается. Наощупь материал незнакомый, трудно сравнить. Чуть ниже, на уровне кресла, в котором я сижу, расположена серебристая панель с кучей разных кнопок. И хоть бы что-то написали, одни значки. Ничего непонятно. Пульт управления? Включает музыкальный центр, климат-контроль или свет регулирует, в общем, затрудняюсь. Решаю ничего не жать, оценить обстановку.

Пушистый ковер, густой серебристо-черный оттенок. Очень необычно, никогда подобного не встречала. Смотрю наверх и пораженно выдыхаю.

«Прикольно дизайнер постарался», – соглашается внутренний голос.

Зеркальный потолок, подсвеченный скрытыми лампочками по самому краю.

Любуюсь своей обалдевшей физиономией, полностью оформившимся синяком. В нехитром одеянии выгляжу как существо неопределенного пола. Надеюсь, фон Вейганд разочаруется и отпустит меня на волю.

Странное помещение. Пространства маловато, ничего лишнего. Комната отдыха? Кожаная мебель серебристого цвета в тон ковру – два кресла (в одном я, другое прямо передо мной), узкий диван на всю длину комнаты прилегает к противоположной стене. Обтекаемые формы, легкая иллюзия космоса. Наверное, здесь можно расслабиться. На камеру пыток не похоже. Точно не спальня. И не гостиная. Личная тюрьма, где фон Вейганд запрет меня до конца дней, чтоб сбегать неповадно было? Есть и положительные моменты: он не связал мне руки, не пристегнул наручниками к батарее, пофиг, что батареи нет, думаю, ее отсутствие не особо повлияло на желание играть в наручники…

– Доброе утро.

Знакомые пальцы ложатся на мои плечи, медленно разминают. Ох, и почему же от этой сдержанной ласки только страшнее?

– Надеюсь, ты себя хорошо чувствуешь, – говорит фон Вейганд.

Прощупывает почву перед началом кровавой расправы? Если я чувствую себя плохо, то мучать меня не настолько интересно.

– Не очень, – выдаю уклончивый ответ.

– В чем дело? Болит голова? Тошнит?

Кажется, я сейчас снова потеряю сознание. От звука его голоса пробирает нервная дрожь, трясет как в лихорадке.

– Голова болит, и да, тошнит, – получается почти шепотом.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Чай или кофе? Воды?

Его подозрительная доброта пугает похлеще открытой ярости. Лучше бы сразу ударил или накричал. Но нет, это скучно, просто и без вкуса.

Признаюсь честно, хочется в туалет, однако решаю держать тайные желания при себе.

– Нет… я хочу доказательств.

Ходят слухи, будто нападение – прекрасная тактика для защиты.

– Доказательств? – с легким недоумением интересуется фон Вейганд.

– Да! – стараюсь придать голосу некий вызов, но получается хреново, скорее истерично, чем уверенно. – Хочу знать, что моя проблема действительно решена. Вообще, как я могу быть знать, что ты всё сделал? Кто этот Михаил? Как он разобрался с Вознесенским? А еще…

– Еще? – мягко, чересчур мягко для него.

Но я уже в образе, разошлась и не реагирую на знаки.

– А еще серьезные дела никогда не решают по телефону! Телефоны все прослушиваются… и может… может, ты все это разыграл?! А теперь хочешь чего-то и…

– Да, телефоны прослушиваются, – соглашается фон Вейганд. – Михаил получает самые интересные записи.

– Вот, – неожиданно теряюсь, забываю текст и чувствую, как затрудняется дыхание.

Господи, мне даже боязно представить, что последует дальше.

– Ты мне не доверяешь, – заключает он и отстраняется.

Конечно, доверяю! Пятьсот штук за один звонок – это ли не повод?

– Я готов предоставить доказательства.

Фон Вейганд садится в кресло напротив, усмехается и нажимает на одну из кнопок. Раздается щелчок, слышится движение механизма – из абсолютно гладкой на вид стены выезжает подставка с ноутбуком.

«Чудо техники», – стараюсь прикрыть рот и не особо удивляться.

Но это же стена! Как оно… откуда оно… нет, как?! И такое тонкое…

– Посмотри в Интернете, – говорит фон Вейганд. – Думаю, найдешь свои доказательства.

Осторожно касаюсь ультратонкого ноута, включаю с двухсотой попытки, худо-бедно захожу в любимый браузер, вбиваю «Владимир Вознесенский Киев» и даже мой закаленный в боях мозг взрывается от офигения.

Сказать, что Доктор обрел бешеную популярность за ночь, это словно промолчать вовсе. Сайты кишат разнообразными новостями.

«Киевский наркобарон взят с поличным»… «Теневой бизнес Вознесенского»… «Удар по наркомафии»…

Заголовки расплываются перед глазами.

Крупномасштабная операция по пресечению деятельности преступной группы, реализовывавшей героин по всей территории Украины. Перехвачена партия наркотиков. Главарь Вознесенский взят с поличным и по заявлению прокурора…

Смотрю на имя прокурора – мои глаза против воли округляются.

– Достаточно доказательств? – спрашивает фон Вейганд.

Более чем. Нервно сглатываю, пальцы впиваются в ноут.

Не могу поверить. Просто не верится и все. Почему он сразу президенту не позвонил? Как за одну ночь все это успели? Впрочем, не такая уж большая партия героина захвачена, повесят все нужные дела на беднягу Доктора, собственные косяки прикроют, а бедняга этот далеко не агнец небесный. Его жалеть не стоит, но Дана… что будет с Даной? Хочу поискать информацию, однако фон Вейганд забирает ноутбук, кладет на подставку, нажимает волшебную кнопку, и стена снова становится гладкой. Не осмеливаюсь возразить.

Глава 6.2

– Я надеюсь, мы выясним всё раз и навсегда, – тихо говорит он, поймав мой взгляд в ловушку своим горящим взглядом. – Я не из тех людей, которые угрожают или пытаются запугать. Я не люблю много говорить, предпочитаю действовать. Я бы не советовал ставить эксперименты над моим терпением. Тебе не понравится результат, но будет поздно.

Решаюсь на прямой разговор. Сейчас или никогда. Стараюсь звучать спокойно.

– Послушай, я не понимаю, зачем ты это делаешь. Ты можешь поиметь любую. Зачем тебе я? Из принципа? Ты хотел показать мне мое место, я урок усвоила. Мы поиграли, все довольны… Тебе ведь не пришлось тратить деньги. Ты поговорил, и все уладилось. Ты же не истратил ни копейки, ни цента. Зато получил замечательный вечер… Но зачем бросаться в крайности? Тебе же надоест. Что со мной можно сделать, кроме того, что ты уже сделал… Отверстия, прямо скажем, стандартные, а особыми талантами в этой области не блещу. У меня мало практики… Если тебе так интересно, то давай разберись с моим задом. Вот прямо сейчас. Хочешь – избей. Только давай сразу договоримся, что потом ты отпустишь меня домой. Сколько ты хочешь? Неделю? Я думаю, за неделю тебе успеет надоесть… Зачем портить впечатления? Я устала, не стану сопротивляться… давай, договоримся по-хорошему. Пожалуйста.

Когда фон Вейганд поднимается, инстинктивно затихаю и пытаюсь слиться с креслом. Он обходит меня, становится сзади, наклоняется. Пальцы исследуют горло, губы шепчут:

– Очень убедительно. У тебя в роду не было евреев? – слегка прикусывает ушко и сладко обещает: – Надо проверить.

Разум бил тревогу, подсказывая: я вольна трепаться о чем угодно и как угодно красноречиво. Пофиг. Старая фантазия о подвале и начищенных до блеска сапогах больше не возбуждала. Многие мечты больше не кажутся классными, когда сбываются в реале. Не мои, во всяком случае.

– Я не благотворительная организация, – продолжает фон Вейганд. – Соглашусь, фактически я ничего не потратил, но тот единственный звонок стоил тебе пятьсот тысяч долларов. Я готов принять данную сумму в качестве компенсации, если настаиваешь.

Устаю бояться. Спонтанно взрываюсь праведным гневом:

– У меня нет этих гребаных денег! Если бы были, я бы лучше умерла, чем пришла просить у тебя… Хорошо, давай, найдем компромисс. Неделя? Месяц? Я должна знать условия, мы ничего не обсудили… и… блин, это просто идиотизм… ты поговорил по телефону, а я…

Он спокоен как мэр моего города, избираемый четвертый раз кряду бессменным составом фальсификаторов.

– Условий нет. Ты будешь делать все, что я захочу. Срок? Пока мне не надоест, – его дыхание распаляет чувства, которые не удается подавить раздражением, опасные и губительные эмоции. – Моя шлюха.

Последнее слово хуже пощечины. Мое лицо горит, тело, будто обдало кипятком. Но это не только бессильная и тупая ярость, это глубже, задано иным вектором.

– Выпусти меня из этой комнаты! Дай мне выйти, – отодвигаюсь, но не решаюсь встать, боюсь, ноги не послушаются.

– Комнаты?

Он нажимает другую кнопку на серебристой панели. В глаза ударяет свет.

– Можешь начинать выходить. Через окно.

Поворачиваюсь, замечаю необычной формы окошко. Но его раньше не было. Готова присягнуть на…

Охренеть.

Моргаю для верности. Однако глюки не отпускают, и я вынуждена капитулировать. Это не глюки, это хренова жестокая реальность.

Облака, небесная синева, а чуть ниже я различаю автомагистрали, дома, побережье, море… да все подряд.

Это нифига не комната. Это гребаный салон самолета!

Я и подумать не могла, что самолет внутри может так выглядеть. Откуда простой смертной знать? Возможно, здесь стены платиной отделаны, и золотой унитаз рубинами инкрустирован. Я ж в этом ни бум-бум.

Где родная таможня? Паспортный контроль? Выходит, мы круче президента?

Я открывала и закрывала рот, совсем как та рыбка в аквариуме, тщетно пытаясь переварить информацию.

– Жаль, ты пропустила Барселону, – невзначай обронил фон Вейганд. – Сейчас мы летим в Бангкок.

– Что? – пораженно шепчу я.

Смотрю в иллюминатор, потом – на своего тюремщика, снова вниз и обратно. В моей голове не укладывается ничегошеньки.

– Ты была без сознания почти сутки, – услужливо поясняет фон Вейганд. – Я знал, ты попробуешь бежать. Я надеялся, ты не настолько дура, но мои надежды не оправдались.

Почти сутки! Топор врезается в мой задеревенелый мозг.

Почти сутки мои близкие понятия не имеют, что со мной происходит. За это время мама успеет сойти с ума, поднять на ноги милицию, МЧС и всех гадалок в радиусе минимум десяти тысяч километров.

Судорожно роюсь в карманах, но не нахожу мобильный.

– Твой паспорт у меня, не волнуйся. Граждане Украины свободно получают визу в аэропорту Бангкока, если останутся в стране не более пятнадцати дней. Кроме того, я велел собрать самое приличное, что есть в твоем шкафу, поэтому с одеждой проблем не возникнет.

Господи, о чем он? Какая разница! Насрать мне на тряпье и прочие мелочи. Главное – позвонить маме. Она там с ума сходит.

– Мне нужно… пожалуйста, дай мне телефон… – начинаю говорить и умолкаю под насмешливым взглядом.

– На борту самолета нельзя использовать мобильный, – с расстановкой произносит фон Вейганд.

– Мне надо позвонить! – повторяю с нажимом. – Пожалуйста… я должна сказать маме…

Идиотское чувство. Идиотская просьба. Ему доставляет удовольствие разыгрывать спектакль, но внутри меня все клокочет. Ничего не может быть хуже, чем ощущение собственного бессилия. Ловушка захлопнулась, и ты тщетно скребешься о бетонные стены, кричишь, рыдаешь… смысла нет.

По ту сторону все решает палач. Твой палач на сегодня. Возможно, навсегда.

– Почему ты раньше о маме не думала? Когда убегала? – насмешливо растягивая слова, говорит он. – Не уверен, что разрешу тебе кому-либо звонить. Ты исчерпала кредит доверия.

– Пожалуйста, – хрипло шепчу, пока глаза наполняются слезами.

Мучительно тянет разрыдаться, наорать на него. Я успею сделать все это позже, когда поговорю с мамой и постараюсь объяснить ей скоропостижный отъезд.

– Пожалуйста.

Ледяной тон рушит хрупкие надежды:

– Раздевайся.

Воспоминания свежи, отдают болезненной пульсацией в щеке. Сжимаю израненную руку в кулак, невольно морщусь. Только не сейчас. Только не так. Я не смогу перенести это снова.

– Хочу в туалет, – облизываю пересохшие губы.

Это правда. Хочу и уже давно. Хоть маленькая, но отсрочка перед неминуемым. Время на «подумать».

– Иди, – соглашается фон Вейганд, нажимает очередную кнопку.

Открывается проход. Прямо как дверь лифта.

Пора привыкать к новому и необычному. Что еще на этом самолете затаилось? Будь я в состоянии шутить, то пошутила бы про теннисный корт, но я не в состоянии.

Самая крутая ванная комната на свете. Привычные темные тона, мрамор, золото, бриллианты.

Лифт закрывается. Значит, никто не собирается следить за тем, как я писаю. Отлично.

Нехилых габаритов душевая кабина с дымчатым стеклом, раковина, унитаз и биде. Всё перламутрово-черного цвета. Зеркала повсюду. Куча их.

Что будет с Даной теперь? Получается, я ее подставила.

«Подумай о себе, альтруистка конченная», – советует мозг.

Вода включается по собственной инициативе, стоит поднести ладони – срабатывает фотоэлемент. Это не раковина, это произведение искусства. Умываюсь, осматриваю изуродованные ногти. Конечно, не критично, кое-где запеклась кровь, ничего серьезного. Маникюр стоит обновить.

Мысли путаются. Ничто не помогает собраться с духом.

Вспоминаю, как Дана перезванивала мне, объясняла, что не могла предупредить о делах Доктора и Стаса, говорила, что собиралась рассказать, но любимый бандит запрещал болтать лишнее, а она не способна предать его. Черт, предать. Меня же никто не предал, да?

Думаю, в какой кошмар превратилась вполне себе солнечная жизнь. Не успеваю насладиться отчаянием. Плавное движение потайного механизма. Шаги, от которых теряется мой пульс.

– Раздевайся, – приказ обжалованию не подлежит.

Я не могла любить этого ублюдка. Не могла.

«Перед смертью не надышишься», – повторяю, пытаюсь успокоиться.

Начинаю с кроссовок и смешных розовых носков с Микки-Маусами. Кафель (мрамор?) приятно холодит ноги, отрезвляет, вдохновляет. Стараюсь все мысли сосредоточить исключительно на черном с мерцающими серебристыми прожилками кафеле.

Стесняюсь смотреть. Освещение приглушенное, но все равно стеснительно. Почему он всегда одет, а я как дура голая?

Стягиваю многослойный наряд.

От Киева до Бангкока часов десять лететь без дозаправки. Сколько от Барселоны? Сколько мы уже миновали?

Ветровка, безразмерные спортивные штаны, футболка.

Стараюсь не думать о планах на долгий полет.

– Хватит, – следует новое распоряжение.

Стою в «счастливом» (хотя какой он счастливый?) лифчике и белых трусиках в голубой горошек, хотя не горошек, а скорее маленькие такие птички, которые издалека… Не важно.

Господин фон Вейганд приближается ко мне с видом сытого зверя, и я вынуждена отвести взгляд. Мистер Секс. Два метра чистого удовольствия. Какой же он все-таки здоровенный! Босиком ощущаю собственную ничтожность особенно явно.

Фон Вейганд берет меня за подбородок, заставляет посмотреть вверх.

– Семья не станет искать тебя в ближайшее время, звонка они не ждут, потому что уверены в твоем благополучии. Я обо всем позаботился. Если я захочу, тебя никогда не найдут. Понимаешь? Ты совершенно не ценишь хорошее отношение.

Мягкая улыбка совсем не сочетается с ядом, пропитавшим безразлично-ледяной голос.

– Все честно. Я предупреждал. Если разочаруешь меня, придется твоим родителям навсегда забыть, что у них есть дочь.

Он отступает, делает несколько шагов и останавливается сзади.

– Никаких иллюзий, – касается губами виска.

Некогда счастливый лифчик падает на пол, и фон Вейганд больно сжимает грудь, заставляя дернуться, но не закричать. Глотаю эмоции, отправляю их на дно, подальше, в пропасть.

– Хорошо… что мне нужно сделать, чтобы ты разрешил позвонить родителям?

– Правильный вопрос, – одобряет он, пока его пальцы продвигаются ниже, оттягивают резинку элегантных трусиков: – Какое убожество.

– Ты все равно их разорвешь. Есть разница?

– Я хочу принять душ.

Фон Вейганд сбросил пиджак просто на пол.

– Мне выйти или смотреть? Я готова подождать, – робко интересуюсь, кивая на вновь закрывшийся проход.

– Мы сделаем это вдвоем.

Не решаюсь уточнить, что именно «это», и очень сожалею о своих недавних мыслях. Пусть лучше остается в одежде. Безопаснее и…

Галстук отправляется следом за пиджаком, туда же падает рубашка. Бряцает пряжка ремня…

Прости мою душу грешную. В комнате становится неожиданно душно. Костлявая рука безумия сдавливает горло. В такие моменты я обычно ухожу. Вот вижу трудность, разворачиваюсь и забиваю, пусть другие парятся, а я в сторонке перекурю. Нет, не сдаюсь и не отступаю. Предпочитаю уходить. Это ведь две большие разницы? Но куда, блин, уйдешь из самолета.

Успела забыла, как фон Вейганд выглядит без ничего. Совсем без ничего. Приходится поджать потрескавшиеся губы, покраснеть, отвести взгляд.

Bloody Hell.(Кровавый ад) Иначе не скажешь.

Он легко разрывает мои трусики, пальцы властно проникают внутрь, раскрывают постыдные тайны. От одного его вида мне хочется кончать и кончать. Его присутствие рядом сводит с ума. Увлекает за грань, где нет скучных черно-белых оттенков, где мир окрашен в красное. Кровь и страсть, а холод опасности крадется вдоль позвоночника. Если фон Вейганд создан держать плеть, то я создана стоять перед ним на коленях.

Думаете, не осознаю, это до чертиков не нормально?

Глава 6.3

Он легко разрывает мои трусики, пальцы властно проникают внутрь, раскрывают постыдные тайны. От одного его вида мне хочется кончать и кончать. Его присутствие рядом сводит с ума. Увлекает за грань, где нет скучных черно-белых оттенков, где мир окрашен в красное. Кровь и страсть, а холод опасности крадется вдоль позвоночника. Если фон Вейганд создан держать плеть, то я создана стоять перед ним на коленях.

Думаете, не осознаю, это до чертиков не нормально?

Он подхватывает меня за талию и ставит в душевую кабину. Заходит сам, включает воду. Без привычных каблуков моя голова оказывается в районе его живота. Не то, чтобы мы раньше не купались вместе, не то, чтобы в те разы я была на каблуках или выше ростом… просто теперь все иначе. Абсолютно иначе.

– Приступай, – фон Вейганд протягивает мне мочалку.

Я больше не думаю, что он хоть чуточку мой. Никаких иллюзий. Верно? Мне хочется прижаться губами к его плоскому животу, потереться щекой о призывную дорожку волос, ведущую к огнестрельному орудию. Безотчетно хочется целовать, обнимать и касаться. Однако моих порывов не оценят. Правила игры ясны, и в них нет места нежности.

Четко выполняю инструкции. Гордость на помойку. Кажется, меня и нет здесь, есть только машина для удовлетворения потребностей. Возбуждаюсь и рефлексирую одновременно.

Чтобы намылить плечи, приходится встать на носочки, а там нечаянно прижимаюсь грудью, и чувствую мгновенный отклик его члена. Понимаю, последует продолжение, заранее напрягаюсь, но фон Вейганд не спешит. Он наблюдает за мной из-под полуприкрытых век, хищно усмехается и, забирая мочалку, сообщает:

– Моя очередь.

Вполне невинно намыливает меня, очень заботливо и непривычно нежно. Хорошего не жди. Невольно вздрагиваю, когда его большой палец нарушает пакт о ненападении. Уверенные движения срывают стон за стоном с раскрасневшихся губ. Теплые капли воды мгновенно становятся обжигающе-горячими. Кабина наполняется паром… или у меня плывет перед глазами. Прислоняюсь спиной к стеклу. Изуродованные ногти царапают влажную поверхность, руки тщетно ловят точку опоры. Жажду большего, нестерпимо и отчаянно. Растворяюсь в шальном круговороте, растворяюсь в этом пьянящем моменте, когда нет назойливых мыслей, и я чувствую, только чувствую… и плевать. К черту мир высокодуховных принципов. К черту все. Я просто хочу.

Нет. Только не это. Не это же?!

В столь трогательный момент полнейшего расслабления, другой его палец нагло проскальзывает туда, где аудиенции удостаивались исключительно ректальный градусник и клизма.

Сначала обалдеваю, а уже потом обращаю внимание на боль, кричу, брыкаюсь, пытаясь выскользнуть. Но какие шансы?

Фон Вейганд особо не церемонился: толкнул меня к противоположной стенке кабины и продолжил ритмичные движения пальцами. И там, и там.

Я орала и рыдала. Поверьте, его палец ощутимо толще ректального градусника и наконечника клизмы. Однако манипуляции шли на два фронта, и если один отчаянно бунтовал, то второй, который основной, с готовностью капитулировал. Боль постепенно затихла. Не знаю, на какие точки он нажимал, но очень скоро я орала совсем не от боли, а по телу прошла мелкая дрожь.

Он потянулся за чем-то. Похоже на гель для душа или… Пауза. Второй палец присоединился там, где совсем не ждали.

«Смазка поможет», – успела подумать я перед тем, как собственный душераздирающий вопль отшиб всякую охоту к размышлениям.

Адская боль. Моя задница разрывалась на части. Глаза лезли на лоб, и я захлебывалась в крике. Казалось, он засунул туда всю руку целиком, но это уж точно было невозможно. Я не отдавала отчета в том, сколько пальцев и где разместились. Я кричала, плакала, умоляла, больше не пытаясь вырваться. Попытки только умножали боль.

– Прекрати истерику и расслабься. Крови нет, значит, все нормально, – безразлично заявил фон Вейганд.

Он имеет меня пальцами, крутит, массирует, пробует различные стили, экспериментирует всласть.

– Я все равно сделаю так, как хочу. Будь благодарна.

Его губы снимают слезы с моих разгоряченных щек.

– Я могу трахнуть твою задницу без дополнительной подготовки.

– Пожалуйста, не надо, не хочу, – шепчу осипшим от воплей голосом. – Не сегодня… хорошо?

– Хочешь когда-нибудь получить телефон обратно?

Удар ниже пояса. Это подло, низко, шантаж и недостойно. Смотрю на него, пытаюсь выразить всю гамму эмоций взглядом, и отвечаю:

– Делай. Насилуй. Очень по-мужски.

Пальцы оставляют меня в покое, он слегка отстраняется.

– Не строй из себя мученицу. Тебе не идет.

Крупные ладони движутся по влажной коже. Покрываюсь мурашками.

Неужели у него на это зрелище стоит? В смысле, выгляжу-то я отвратно, этот синяк на всю щеку… действительно возбуждает?

Истерически хихикаю, когда руки фон Вейганда сжимают измученный зад. Я не знала, какова вся прелесть изощренного наслаждения – ненавидеть и желать одновременно.

Капли воды, капелька надежды. Вижу, как ручейки стекают по его идеальному телу. Помню, как единили нас ручейки крови, стекающие по рукам. Есть цепи, которые нельзя разорвать на Земле.

Убийственно жарко. Нечем дышать.

Когда фон Фейганд приподнимает меня и мягко насаживает на член, из горла вырывается всхлип, а глаза наполняет новая порция слез. Ему не нужно отдавать приказы. Я сама обвиваю его бедра ногами, сама прижимаюсь крепче. К счастью, запретное опять оставили на десерт.

– Моя игрушка. Моя вещь. Meine Schlampe, – вырезает эти слова внутри.

Его губы на моих губах. Касаются, но не целуют. Вода струится по разгоряченным телам.

Он трахает почти нежно. Размеренный ритм, сильные толчки вбивают в стенку. Поверхность душевой кабины ледяная по сравнению с жаром его плоти. Ощущаю себя между молотом и наковальней. Он может делать со мной абсолютно все.

Его игрушка. Его шлюха.

Наверное, я заслуживаю всего того дерьма, что со мной происходит. Это аморально и ни в какие ворота не лезет, но пока его член во мне, я не желаю сопротивляться.

Его руки способны растерзать на части. Тогда почему лишь в этих руках я чувствую себя защищенной?

Глава 6.4

Здесь могло быть много интересных фактов относительно Бангкока и его главных достопримечательностей, коих великое множество. Еще я могла бы написать, что ранее считала Бангкок частью Китая, и опозориться в конец. Или про то, как не умею отличать тайцев от китайцев. Наконец, назвать данную географическую область сраной деревней на краю света. В общем, показать свою ограниченность и низкий уровень культурной образованности относительно Азии. Таиланд вроде Азия, да?

Таиланд – это место, где можно дешево и классно потрахаться. По мнению энного количества отечественных мужиков и обезумевших иностранцев пятьдесят+. Так уж сложилось исторически. Со времен старушки Эммануэль ничего особо не изменилось. Разве только трансы стали привлекательнее местных девушек.

Стоп. Неужели я во вкусе тамошних ребят?

Таможенник без зазрения совести пялится на меня. Самое время подмигнуть ему и попросить политического убежища, но я не умею мигать. Годы тренировок прошли впустую.

– Производишь фурор, – усмехается фон Вейганд, по-хозяйски располагая руку на моей талии.

Черт, вспомнила… Это не моя редкостная красота. Это синяк на пол физиономии привлекает внимание.

Нас ожидает лимузин. Или что-то типа, короче обычного лимузина, но слишком длинное для среднестатистического авто. В салоне царит уют – минибар, подсветочка веселенькая, играет пробирающее душу насквозь «ю гонна мисс ми».(Ты будешь за мной скучать)

Нью-Йорк, твою мать. Воинственный мегаполис, небоскребы один выше другого. Вереница огней ослепляет, манит окунуться, прильнуть к самому сердцу. Огни настоящего большого города. На счет деревни я промахнулась.

Фон Вейганд говорит по телефону. Язык немецкий, тон ледяной.

Мучительно хочется разрыдаться. Закрываю глаза, прижимаюсь опухшей щекой к стеклу. Приятно охлаждает. Я чувствую себя не то изнасилованной, не то неизлечимо больной. Наверное, где-то между этими двумя понятиями сокрыта истина.

Проходит достаточно много времени, прежде чем мы оказываемся в холле супер замечательного отеля с непомнюкаким названием (здесь могла быть ваша реклама!).

Успеваю вдоволь налюбоваться искрящимся Бангкоком и даже успокоиться… или устать волноваться?

К нашей компании относятся с глубочайшим почтением, администратор только ботинки фон Вейганду не облизывает. Начинаю чувствовать легкую неловкость от столь трогательного радушия.

Интересно, мне позволят совершить звонок домой? Разница во времени с Украиной четыре часа. Это не я такая умная, а карта, запасливо схваченная в аэропорту. Там, вообще, куча полезной информации, если захочу прогуляться по городу. Если смогу прогуляться.

Фон Вейганд не спешит тестировать огроменную кровать. Он занят очередным разговором. Кстати, кровать я пока не нашла. Но, скажите на милость, какой пентхаус без огроменной кровати?

Особо не рыпаюсь, так, скромно ох*еваю от стеклянной стены (или гигантского окна?), демонстрирующей ночные виды в прямом эфире. Красиво, ничего не скажешь. Стена или окно впечатляет.

Н-да, чтобы уписать всю ту фигню, которая есть в этом пентхаусе, мне жизни не хватит. Должен быть и телефон. Только где? И что из всего этого техно-барахла называют телефоном?

– Подойди.

От неожиданности вздрагиваю. Казалось, фон Вейганд забыл о моем существовании, однако мне не может долго везти. Он отключает мобильный, кладет его на стол, а после снимает пиджак, расслабляет узел галстука.

– Ты оглохла? – звучит не слишком вежливо.

Я выполняю приказ. Лучше не выделываться, пока не позвоню домой.

– Болит? – он нежно проводит большим пальцем по опухшей щеке, едва касается кожи.

Мое глупое сердце бьется, наполняясь шальным счастьем, бьется и верует, будто ему действительно не наплевать.

– Очень, – пытаюсь разглядеть оттенки чувств на его непроницаемом лице.

Куда там. Маска непроницаемого спокойствия.

– Жаль, – говорит он, продлевая ласку, заставляя трепетать.

Комнату освещает Бангкок собственной персоной. Переливчато мерцающие автомагистрали, словно фосфоресцирующие артерии в теле спящего дракона. Мирно дремлющий монстр готов пробудиться в любой момент. И я сейчас не столько о городе.

Фон Вейганд наклоняется, посылает электрически-чувственные разряды, лаская мою шею. Замерзаю изнутри, когда его губы шепчут:

– Мне жаль, но будет больнее. Я люблю твою боль, понимаешь?

Нет. Пожалуйста, нет, не хочу понимать.

– Стань на колени.

Безропотно подчиняюсь. Сейчас не имеет смысла геройствовать. Мне банально страшно сопротивляться. Хочу домой, к маме.

– Лицом в пол, – уточняет он.

Мои волосы рассыпаются по его идеально-начищенным ботинкам, лоб касается коврового покрытия. Ниже некуда, а впрочем…

Он отходит чуть в сторону, вероятно, любуется картиной покорности. Клацает замок. Открыл свой чемодан? Шорохи. Тысячи уродливых граней страха, которые способны изувечить навсегда.

– Заведи руки назад.

Называйте меня малодушной трусихой, но мой инстинкт самосохранения сильнее чувства собственного достоинства. Если посудить логически, то все запланированное им действо свершится при любом раскладе. Хотя логикой тут и не пахнет. Жутко до тошноты, до желудочных колик.

Что-то мягкое обвивает запястья. Боюсь шевельнуться. Шумно выдыхаю, прикусываю губу, пытаясь удержать истеричный вскрик. Раздается щелчок.

– Оставайся в таком положении, пока я не вернусь. Двигаться нельзя.

Не могу развести руки в стороны, даже если очень захочу. Когда его шаги затихают, осмеливаюсь ощупать то плотное и мягкое, что крепко держит мои запястья.

Наручники…

Внутри меня огонь борется с холодом. Осторожно приподнимаюсь, оборачиваюсь, рассматриваю более внимательно. Да, действительно наручники. Черные кожаные манжеты соединены металлическими кольцами, а вот и замочек. Торопливо возвращаюсь в исходную позицию, стараюсь вынырнуть из полубезумного состояния. Ведь не может же фон Вейганд сделать мне что-то по-настоящему плохое. Да? На самом деле, я совсем не знаю ответа. Мне не хочется торопить события и переворачивать очередную страницу повести без счастливого финала.

– Meine Schlampe, не желаешь подчиняться.

Звук его голоса хлестким ударом обвивает горло, выбивает весь воздух из легких.

– Я запретил двигаться.

– Я не…

– Я не разрешал тебе говорить.

Глава 7.1

Хрустальный панцирь самоконтроля покрывает паутина трещин. Прежние страхи лишь нескончаемая череда бездарных подделок. Не чувствую собственного тела, даже когда другое, жесткое и сильное наваливается сверху, вжимается крепче, заставляя испытывать иллюзорную боль. Иллюзорную потому, что я не способна воспринимать ее сквозь призму настоящего ужаса, но знаю точно – она есть. В глубине, не на поверхности.

Мужчина, которого я любила, больше никогда не вернется. Он утратил душу.

Фон Вейганд рывком заставляет меня подняться, тащит куда-то, бросает на кровать. Руки скованны наручниками, я сама скованна льдом изнутри. Не делаю ни малейшей попытки воспротивиться. Никто не в силах остановить это чудовище. Никто не захочет его останавливать. Он может избить, насиловать, убивать, получать свое извращенное наслаждение любым доступным путем. Он волен уничтожить мой мир, сжечь дотла, развеять пепел по ветру. Никто не заступится за бедную переводчицу. В распоряжении моего бездушного мучителя все козыри, слабости, которые мне никогда не закрыть щитом.