Текст книги "Плохие девочки не плачут. Книга 2 (СИ)"
Автор книги: Валерия Ангелос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Или про то, как я заболела ветрянкой, лежала месяц взаперти с температурой под сорок, обмазанная зеленкой, а потом все прошло, словно с белых яблонь дым. Все, да не все! Волосы остались зелеными на долгие месяца, что позволило мне, наконец, вступить в тусовку неформалов, а после переметнуться в закрытый некромантский кружок, где мы с моими закадычными друзьями шлялись по кладбищам, устраивали дикие оргии, принося невинных улиток в жертву и чертили зловещие пентаграммы. Обидно, что на замысловатые темные мессы пришел только ужравшийся вусмерть сторож, грозя черенком от лопаты, и никакой, пусть самый хиленький дух не явился. Но я считаю, в любом деле главное – усердная практика. Простите меня, дорогие товарищи по некромантскому кружку. Простите и прекратите насылать проклятия за то, что покинула ваши стройные ряды. Видите, эка меня уже перекрутило? Сжальтесь, ну.
А про мою работу в агентстве международных знакомств и вовсе реально п*здеть, не затыкаясь, слагая колоритные легенды.
– Я точно должен платить за квартиру? – искренне удивлялся финн на чистейшем русском.
– Да, – хором подтверждали мы с Машей.
– Сегодня? Всю сумму? – продолжал удивляться он, глазами прибавляя: – И это после всего, что между нами было? После моих рассказов о том, как я люблю русскую культуру, изучаю ваш язык, мечтаю создать счастливую семью с местной красавицей? Да, мне всего-то шестьдесят, кхм, шестьдесят пять лет… но я же еще в самом соку! Неужели не прониклись природным обаянием? Неужели не трогает ваши юные сердца то, как ветер играет в моих седых волосах?
– Чувак, ты просто огонь, ты такой классный, что мы сейчас пошли и заложили собственные квартиры, будем тебя содержать по доброте душевной, местных красавиц подыскивать и делать массаж ног по вечерам. Расскажи нам историю твоей жизни, это ведь так интересно, и нет, нам совсем не хочется прыгать с моста и бросаться под поезд, выслушивая твои чуток маразматические бредни. Жги есчо, приятель! – отвечали я и Маша в его развратных эротических мечтах.
– Да, сегодня. Да, всю сумму, – говорили реальные мы, взглядом намекая: – Харэ понты колотить, гони лавэ, не то братки подтянуться. Ты в гостеприимной Украине. Какой русский? Я цього нэ розумию.
Или вот могу рассказать про итальянца, который тоже умолял ему поверить и разрешить халявное проживание.
– Конечно, мы тебе верим, – сладко улыбалась Маша, спуская его и его чемоданы с лестницы. – Мягкой посадки, наглое *бло.
Или про пенсионера из Любляны, который носился по коридорам бизнес-центра, прижимая початую бутылку скотча к обнаженному торсу и утверждая, что его лучшим другом был Федерико Феллини, который, стоя на коленях, умолял сняться в одной из своих посредственных киношек, а наш герой до таких глупостей не снизошел.
Или о юном и весьма симпатичном голландце, который резко разочаровался в своей возлюбленной/нашей компании/коррупции в государственном аппарате и решил жестоко отомстить, оставив шнур от модема и ключи от квартиры в шаурме на отшибе города. Не уверена относительно удара по коррупции, я бы даже не догадалась про этот удар, если бы не смс с детальным описанием тайного значения сотворенных бесчинств от начинающего маргинала.
– А к чему вы это все мне рассказали? – как спросила преподша по теории перевода, когда я выполнила весьма вольный пересказ «Ярмарки тщеславия», пытаясь избежать необходимости прямого ответа на вопрос о трехчленной структуре речевого действия.
К пикантным анальностям, вернее, к анальным пикантностям. В общем, к пикантным подробностям анального секса, о которых я теперь напишу зажигательный репортаж с места событий.
Да, со мной случалось много неприятных (смешных и не очень) вещей. Но вот чтобы такие отходняки…
Касательно книжного опыта Изабеллы делятся на три типа:
«Когда он любил ее по-гречески, она не ощущала ничего, придавала лицу мученическое выражение и составляла в уме список покупок».
Ничего? Чем, простите, ее любили, и какого размера это «ничего»? Лично мне «ничего» еле в рот помещается, а уж туда… эх, куда более ощутимо.
«Когда он вставлял меч в ее запасные ножны, она истекала нектаром желания».
Ну, если только под стимулятором. И где именно истекала? Почему не приведено конкретики? Если в запасных ножнах, то их содержимое очень сомнительно называть «нектаром».
«Адская, нечеловеческая, разрывающая на части боль».
Дай пять, мой случай.
Верю, существуют на планете счастливые люди, обладатели эластичных мышц пятой точки, которым подвластны все блага мира (хотя опытные врачи советуют не чаще раза в неделю или по праздникам). Но я не из их, облагодетельствованной удачей, лиги.
Быть может, стоило подыскать другого партнера или остановиться на одном заходе (вместо множественных под различными углами наклона), смазать лучше или разведать территорию поосновательнее. Однако факт остается фактом. В ближайшие пару лет в туалет ни ногой. Увольте. Тем паче, никакой усердной практики не желаю.
И лучше я принесу в жертву еще тысячи невинных улиток, специально отправлюсь отыскивать прилюдно онанирующих мужиков или поеду в Финляндию к любителю русской культуры, дабы очистить ему виноград, сделать влажную уборку дома и расслабляющий массаж ног. Лучше я отправлюсь искать просветление в Тибет или запою мантру «Харе, Кришна», обмотавшись цветастыми тряпками, ведь это действительно сработает мне на пользу, спасет заблудшую душу и добавит позитивных очков к изрядно запятнанной карме. Все, что угодно, кроме эксплуатации запасных ножен.
Вот приедет фон Вейганд, достанет меч, замахнется точным движением, а я ему так с ходу и скажу:
– Пожалуйста, умоляю, нет!
И побегу с криками «спасайся, кто может».
Но это все лирическое отступление для поднятия моего боевого духа. Перейдем к серьезным вещам.
Глава 9.4
Мои отношения с Андреем перешли на новый уровень, мы стали обмениваться сокровенным, вместе делать увлажняющие огуречные маски, устроили пенную вечеринку в купальниках.
Ладно заливать. Разумеется, мы сблизились, но не настолько, и свершилось сие принудительно. В напряженной борьбе за мое сказочное преображение. То есть где-то между грозным полигоном спортзала и площадкой строгой этикет-дрессуры.
Сложно сказать, что я ненавижу больше: физическую нагрузку или вести себя по правилам. Приходилось разнообразить будни, не выходя за рамки приличия, а это нелегко. Тренер препятствовал любым отлыниваниям от запланированных упражнений, и мои симулянтские попытки получить желанную индульгенцию не увенчались успехом. Программу составили идеально, так, чтобы ничего не напрягалось и благополучно заживало в пострадавшем месте, а остальные части тела горели от боли.
У меня забирали нормальную еду (верните хотя бы тортик, садюги!), гоняли по тренажерам и коврикам для йоги, купали в бассейне и активно массажировали. В общем, взялись за фигуру со всех фронтов.
Я пыталась дезориентировать мучителей, умоляла пересмотреть пыточный акт и заменить что-нибудь старенькое на новенькое. Мои мечты о пилоне вырвались наружу. Почему бы и нет? Тренирует тело, выглядит соблазнительно.
– У вас же мышцы на руках как у воробья под коленкой, – справедливо заметил мой тренер.
Хотя не знаю, что он там «заметил». Это ж было по-китайски, запредельно для моего маленького усохшего мозга.
Но шест мне так и не дали, а жаль. Нет у китайцев молодецкого азарта в отличие от моих соотечественников.
– Это у тебя от пилона такое? – дрожащими губами произнесла тренер, когда мы с Машей явились на второе (кстати, платное) занятие.
Кажется, моя гематома размером с куриное яйцо ее слегка смутила. Внутренняя сторона бедер приобрела насыщенный фиолетовый оттенок, невольно приковывая любопытные взгляды. Синяки покрывали все зоны, которым посчастливилось соприкоснуться с проклятой палкой.
– Все чики-пуки, – заверила я, стараясь не хромать. – Вчера пропустила через себя роту солдат. Заживет, че.
– Тогда начнем занятие, – тренер быстро взяла себя в руки, но на мои ноги старалась больше не смотреть.
Спасибо Стасу за то, что уговорил бросить затею, сулившую обеспечить мне раннюю инвалидность. Впрочем, я его все равно ненавижу и желаю ему медленной и мучительной смерти. Сейчас поймете почему.
– Что вы знаете о Стасе? – спросил Андрей на исходе третьей недели моего безмятежного проживания одинокой и почти самостоятельной женщины.
Глубоко внутри теплились определенные чувства к бывшему жениху, но по большому счету я считала его чертовым ублюдком, вымостившим мою дорогу в Ад, а потому особо не таила информацию. Наоборот, выложила все известные сплетни, предоставила контактные данные его близких родственников до седьмого колена, сделала восковую куклу, втыкала иголки…
– Ваш Стас и не Стас вовсе, – сутенер подбросил мне очередную папку. – Ознакомьтесь.
Здесь я позволила себе охренеть. Это просто за гранью добра и зла. Не верю, не бывает. Да что за…?
– Его биография сплошная липа, – удачно использовал сленговое выражение Андрей, довольно улыбаясь и намекая, что пора одобрительно потрепать его по холке.
– Прикольно, – пробормотала я, чувствуя, как дергается глаз и стрекочет в ушах.
Номера Стасовых родственников были отключены, проверка показала, что им кроме нас и ментов никто не звонил, а это явная подстава. Любому можно вручить левую симку и попросить сказать что-нибудь. Где этих людей искать? Да и толку? Все знакомые моего сволочного жениха оказались нажиты за короткий период нашего с ним общения. Его дипломы никогда не выдавались ему лично, оказались идеальной подделкой, как и документы. Проживал некий персонаж с тем же именем, фамилией и датой рождения… в Жмеринке, растил двух очаровательных детишек и не подозревал ни о какой юридической карьере.
– Вероятнее всего, он мошенник, – продолжал Андрей. – Нам удалось узнать некоторые подробности его афер от Вознесенского, но цельной картиной событий на данном этапе не располагаем. Мы будем искать и обязательно его найдем.
Значит, намеренно подставил меня по первое число, разыграл фальшивую помолвку, воспользовался пограничным состоянием и прибрал к рукам. Мог бы и трахнуть для порядку, когда предлагали. Нет же, порядочного корчил. Интересно, зачем? Теряюсь в догадках.
– А что с Даной? – закрываю папку, барабаню пальцами по столу. – Как она?
– Кто? – не понимает сутенер.
– Дана, девушка, которая жила с Вознесенским, – разъясняю подробнее.
– О ней нет никаких упоминаний. Хотите узнать?
– Да, если я не могу ничего узнать о своей семье, то в качестве кости бросьте голодной собаке хоть что-то.
– У меня для вас есть отличная новость. Как только мы закончим с подготовкой по всем пунктам, вы сможете поговорить с родителями, – заверил Андрей и тут же оборвал мой радостный прыжок следующей фразой: – Скоро вернется господин Валленберг, посмотрит на результаты, которых мы добились, и если его все устроит, то вам немедленно разрешат совершить звонок домой.
Мои ножны… тьфу, забудьте. Я судорожно сжалась, воображая «осмотр результатов».
***
С малолетства у меня образовалась опасная привычка – нарядиться в распутные одежды, примерить каблуки повыше, выкраситься шлюхой и танцевать перед зеркалом. Ну, музыку врубить так, чтоб соседи повыпадали из окон. Это неслабо поднимает настроение. Не массовое смертоубийство, а именно танцы.
Пересмотрев новый гардероб я всё равно добавила кое-чего из старого, на выходе получив чулки (ну, люблю их, чего уж), блестящий топ в пайетках (прикуплен в рыночных рядах, но сияет покруче всяких там брендов… тащусь, когда сияет!), юбку-клеш покороче (новьё), черные перчатки выше локтя (всегда о них мечтала, сексуально, епт). Прибавьте зверский макияж и обувку на платформе.
«Адмирал», я создана покорять твои танцполы.
Между прочим, моим теперешним колонкам мог позавидовать любой из клубов родного городка. Но очень не завидовали слуги, тренер-китаец и Андрей.
Разогревшись под модные танцевальные композиции, окончательно изнурив все существующие мышцы, я решила отыграть «клубничку» (что в нормальной человеческой интерпретации означает «завершить стриптизом») и податься в душ.
Мне бы прикрыть дверцу плотнее, запереть замочек… но какой там! Это же скучно и постная фигня. Ага.
И я отдалась относительно плавной мелодии, которую брутальные самцы чарующими голосами превращают в тяжелый рок.
Теряю стыд и совесть, покоряюсь ритму, позволяю страсти разливаться по венам. Увлекает, затягивает, круче самой забористой травки. Черная текила прямо в кровь, разжигает воображение и дарит невыносимую легкость бытия.
«Под такую музыку нужно не плясать, а развратом заниматься», – улыбаюсь отражению в зеркале.
Бедра выписывают восьмерки, зигзаги, совращают невидимых зрителей. Приподнимаю юбочку, выгибаюсь, облизываю губы. Пора бы распустить волосы, собранные в пучок-луковку на затылке. Светлые локоны рассыпаются по обнаженным плечам.
Пробуди в себе зверя, позволь тьме овладеть тобой, ядом пропитать плоть, отнять последние вспышки светлых эмоций. Пусть пламя сжигает дотла. Лишь сгорев, возрождается Феникс.
Мелодия проведет в запретные чертоги, покажет путь, сделает плохой девочкой.
Где то яблоко? Я готова укусить. Нырнуть в пропасть, рискнуть, поставив на кон самое драгоценное. Ощути порыв ветра, не оборачивайся назад, не сгибай спину. Только вперед, обдирая руки в кровь, до жесточайшей боли, сквозь семь кругов подземного царства.
Юбочка отправлена на пол. Избавляюсь от сверкающего топа, далее следуют эротичные перчатки. Кому-то не хватает профессионализма, но для новичка вполне сойдет. Тем более после пыточных нагрузок в течение трех недель!
Любуюсь своим почти идеальным телом. Тщетно пробую отыскать кубики на животе. Эх, не судьба… но выглядит неплохо, подтянуто и сексуально.
Песня завершается, а я не тороплюсь совершать омовение. Верчусь перед зеркалом как обезьяна. Наслаждаюсь эстетически.
– Если б могла, сама бы себя трахнула, – всегда мечтала сказать эту фразу.
И мое сердце останавливается, когда чуть хрипловатый, проникающий под взмокшую кожу голос произносит:
– Я рад помочь.
Инстинктивно прикрываю грудь, ведь лифчик даже не собиралась одевать. Пытаюсь урезонить сбившееся дыхание.
– Я скучал.
Фон Вейганд включает ту же самую композицию на повтор, подходит ко мне, прижимается сзади, поворачивает лицом к зеркалу.
– Сделай еще несколько таких движений, – шепчет он и трется бородой о мою абсолютно восстановившуюся щеку.
– Каких? – уточняю одними губами, почти беззвучно.
– Бедрами, – многообещающая улыбка сулит долгую ночь.
Но я не возражаю. Не умею возражать, когда оказываюсь в колдовских объятьях.
«Береги зад, тупица», – тонко намекает внутренний голос.
Предпринимаю опасные маневры, бесстыдно использую пятую точку. Вспыхиваю, уловив мгновенную реакцию оппонента.
– I just want you (Я просто хочу тебя), – говорит фон Вейганд, ловко стягивая мои трусики до лодыжек.
Название песни или скрытое признание, за которое жертве придется сполна ответить позже? Стараюсь не думать и не бояться. Надоело.
Все происходит иначе, по-новому, словно приятное исключение из четкого свода маниакальных правил.
Он впервые разрешает мне быть сверху. Разрешает… скорее, заставляет, пробует неизвестный стиль игры, контролируя процесс до последнего и в деталях. Его пальцы направляют, регулируют движения, задают желаемый курс.
И я застываю между страхом и торжеством, обращаюсь в кусок льда, охваченный пламенем.
Стихией нельзя управлять. Покорить невозможно.
– Хочу тебя, – прижимаюсь к нему плотнее, касаюсь губ, но не целую, а прикусываю, слегка сжимаю зубами.
– Ты не знаешь, – он наматывает на кулак мои волосы, вынуждая отстраниться, а в его глазах мерцает лик безжалостного зверя.
– Научи, – требую с вызовом.
Вскрикиваю от неожиданности, когда фон Вейганд резко переворачивает меня на спину и занимает привычное положение хозяина. Обнимаю его ногами, льну ближе, царапаю широкую спину ногтями, выжигаю тавро. Преклоняюсь, но не сдаюсь. Дерзко смотрю в бездну, затрагиваю настоящее.
Обмани новой колкостью, ударь сильнее, накажи безразличием, порази яростью. Заставь холодеть сердце, объятое пламенем. Испытай на прочность.
Все вытерплю. Ибо ты мой.
Глава 10.1
О самых важных и значительных моментах глупо рассказывать напрямик.
Даже наш преподаватель по философии (в прошлом – военрук) не торопился освещать тему лекции сразу. Он воспевал счастливую молодость в армии, описывал привычки любимого кота, демонстрировал перочинный нож, носимый для самозащиты, делился секретами о том, как изготовить коктейль Молотова в домашних условиях, строил теории о масонах и обещал поучаствовать в Бильдербергской конференции. Короче, выкладывался на тысячу процентов, дабы за последние минуты пары в ничтожном рывке до спасительного звонка вскользь упомянуть Канта и «вещь в себе».
– Дома повторите про этого… как его? Канта и «вещь в себе», – заявлял он и сурово грозил пальчиком: – Я вам все не просто так говорю. В этом мире все не просто так.
Судьбоносные решения не терпят поспешности. Судьбоносные события – тем более.
«Жутко сопливым страстям по дону Родригу» понадобилось сорок серий для представления Анны-Марии, о которой слышали все, но не видел никто, два сезона ушло у дона Хуана на рытье подземного хода пластиковой ложкой, что в реальной жизни потребовало бы гораздо больше времени и определенно больше ложек.
Не обладаю словоохотливостью препода по философии (к счастью для вас) и не умею закручивать лихие сюжетные ходы, подобно сценаристам популярных сериалов (к сожалению для меня). Поэтому скромно предлагаю заварить чашечку кофе или чая, прихватить сигаретку или конфетку, приготовиться к длительным предварительным ласкам и…
И мы начнем с утра, которое вечера мудренее.
***
«Хорошо», – пришла очередная дурацкая мысль в беззаботную голову.
Первые лучи солнца поразительно располагают к идиотизму, особенно меня. Особенно после удивительно упоительной ночи. Так и подмывало затянуть какую-нибудь слезоточивую романтическую песенку, пуститься в пляс и научиться делать тройное сальто назад, ведь от него непременно должна исходить значительная польза.
– Я люблю тебя до слез, каждый вздох как в первый раз! – наполнили комнату аматорские подвывания.
Думаю, в Древнем Китае мое пение могли использовать с ощутимым профитом как орудие пыток.
«Талантливый человек талантлив во всем», – сыронизировал внутренний голос, однако настроение было достаточно позитивным, чтобы не грузиться по этому поводу.
Воспоминания о прошедшей ночи впервые за долгое время не давят на психику. То ли горемыка окончательно износилась, то ли арктические ледяные глыбы ощутимо треснули, окутав небывалым теплом и подарив очередную порцию бесплотных надежд.
Валяюсь около часика в кровати, потом плетусь умываться и наводить красоту. Фон Вейганда поблизости нет, но его запах никуда не исчезает, будоражит воображение, пронизывает все вокруг.
Смятые простыни – свидетели новых грехопадений. Мне легко и тяжко одновременно. Вроде бы прогноз благоприятный, на небе ни единой тучки, однако под ложечкой сосет, тянется противная струя холода, наивное сердечко болезненно сжимается от неприятных предчувствий.
Ночь нежности и любви в нормальном человеческом понимании. Когда тебя ласкают и касаются, не пытаясь сломать, не унижают, а возводят на пьедестал, овладевают в полной мере, берут без остатка, но не подчиняют волю ударами кнута. Никаких «везде», никаких грубостей и жестоких фраз, ранящих больнее осколков стекла. Наоборот – жарко, страстно, с обжигающей пылкостью, выбивающей воздух из легких.
Расплата за подобный беспредел неминуема. Всегда приходит пора возвращать долги. К моему займу прибавилось несколько неутешительных нулей.
Решил проблему с Вознесенским – ползи на коленях, раздвигай ноги, открывай рот. Проявил слабость в период болезни, назвал по имени и чмокнул в ладошку – готовься познать прелести анальных удовольствий. Облагодетельствую щедро, но взамен заберу душу.
Стук в дверь заставляет встрепенуться и моментально сгруппироваться. Глупо рассчитывать на изменения сейчас, слишком рано и самонадеянно.
– Ах, это ты, – разочарованная мина четко отображает внутренние эмоции.
– Доброе утро! – счастливо заявляет Андрей, и от его сиропной интонации становится тошно. – Вам предстоит тяжелый день, Лора.
Не возлагаю иллюзий на легкость. Но это не мешает представлять моего шефа-монтажника, заботливо очищающего виноград, вместо опостылевшего сутенера-зануды с приклеенной улыбкой на гадкой роже.
Хотя зачем мне виноград? Пусть кофе в постель принесет, нет, лучше чай и пирожных, немного, штуки три-четыре вполне хватит разогреться.
– У вас сегодня своеобразный экзамен, – коварный упрямец не желает превращаться в двухметрового бритоголового немца с идеально подстриженной бородкой.
А я не желаю вникать в суть его витиеватых фраз, автоматически улавливаю только отдельные слова, не более того.
– …новое платье… драгоценности необычайного… необходимо подготовиться… вечер… знаменательный повод… день рождения господина Валленберга.
– Что?! – одновременно восклицаем я и мой маленький мозг.
Андрей даже вздрогнул и потушил улыбочку.
– День рождения господина Валленберга, – услужливо поясняет он и для верности прибавляет: – Сегодня.
– Сегодня празднуем или сегодня родился? – навожу справки, попутно вспоминая заветную дату в сканах паспорта, который вполне мог оказаться поддельным.
– И то, и другое, – осторожно отвечает Андрей.
Вот откуда нежность растет. Стареем, теряем боевую форму, расщедрились по торжественному случаю, пустили слезу умиления покорностью домашней игрушки. Короли выдают помилования, президенты амнистируют, а мы позволяем несколько минут поскакать сверху, проявляем доброту и ласку, гладим по шерстке и бросаем сахарок.
– Если все пройдет благополучно, вы сможете связаться с родителями завтра, узнаете дополнительные подробности.
Ах, какое счастье! Если все пройдет благополучно, если будете себя примерно вести, если выучите биографию наизусть, если похудеете, если запомните предназначение тысячи столовых приборов, если станете на мостик и покажете нам цыганочку с выходом… Меня давно напрягают эти бесконечные «если».
– Повтори, пожалуйста, программу на вечер, – попросила я, угрожающе сдвинув брови, непроизвольно копируя манеру Валленберга.
– Платье, кхм, драгоценности, кхм, вечер, – лепетал сутенер, стремительно бледнея и пятясь назад.
Осмелюсь предположить, что проблема заключалась в отсутствии тортика. Избивайте, режьте, насилуйте в извращенной форме, но гоните десерт, черт побери!
Мой организм изнурялся морально и физически, страдал и неистовствовал в приступах бессильной ярости. Острая шоколадная недостаточность послужила неслабым допингом для злобного хомячка внутри. Зверь вырвался из преисподней и жаждал крови, тьфу, опилок… в общем, простых хомячьих радостей.
«Пора кончать этот цирк», – подумала я, неукротимо стремясь к главному виновнику моих злоключений.
– Не надо, прошу вас, нет, – стенал Андрей, практически уцепившись за мою ногу, пытаясь вразумить подопечную. – Давайте будем взрослыми людьми, обсудим спокойно.
Однако я не хотела взрослеть, не собиралась обсуждать спокойно, а у сутенера не хватало сил/полномочий меня удержать. С тем же успехом он мог встать на пути цунами или попробовать остановить землетрясение.
И я ворвалась в кабинет, открывая дверь свободной от Андрея ногой.
И встретилась взглядом с фон Вейгандом.
И растеряла смелость, покрылась пупырчатыми мурашками, пардоньте, чуть не описалась от переизбытка эмоций.
«Киевский с фундуком», – подбодрил внутренний голос. Умеет, сволочь, поддержать боевой запал.
– Что это такое?! Ты совсем обалдел, да?! Опять за старое – дрессируем, выводим в свет, экзамены устраиваем. Значит, ночью едва не лужицей растекаемся, а днем валим прочь в берлогу, принимаем образ психованного садиста и… погнали по второму кругу! Почему нельзя просто взять и признать правду? Влюбился… с кем не бывает?! Признайся, и покончим с этой дебильной фигней. Нечего тянуть енота за х*р!
Подумала я, а при озвучке применила суровую цензуру:
– Хотелось бы внести ясность в сложившуюся ситуацию. Мне не очень понятны мотивы твоего поведения. Почему я не могу поговорить с родителями без дополнительных испытаний? – слегка срываюсь, но снова быстро сосредотачиваюсь. – Кажется, мы достигли определенного понимания в прошлую встречу. Конечно, я готова идти на компромиссы, но…
Сколько можно отдавать приказы через сутенера-зануду?!
–…некоторые вопросы лучше решать лично, наедине, а не при свидетелях.
Фон Вейганд поднялся с кресла, подошел ближе, окинул меня пристальным взором. Наверное, так смотрит питон – плотоядно, примеряясь, готовится сожрать свою жертву.
– Забавно, – вкрадчиво произносит он. – Хочешь наедине?
Издевательская ухмылка агитирует воспользоваться машиной времени, отмотать назад или банально сигануть из окна.
«Да, я просто пошутила… ха! К чему нам аудиенции… Эм, выразилась неудачно. Пойду-ка лучше утоплюсь в ближайшем пруду», – лихорадочно соображаю я, не в состоянии даже пискнуть.
«Поздно», – выразительно прищуривается он, отдирает Андрея от моей ноги и захлопывает дверь, отрезая путь к отступлению. Захлопывает, но не запирает. Значит, есть шанс?
– Давай поговорим, – усыпляю бдительность противника.
– Давай, – соглашается фон Вейганд.
– Конечно, я ничего не утверждаю, только делаю определенные выводы, возможно, ошибочные, но все равно имеющие право на существование…
Знакомо ли вам чувство вредоносного словесного недержания? Начав, ты уже не властен остановиться, прекрасно понимаешь, что каждый новый выброс лишь усугубляет плачевное положение, но заткнуться нереально. Тебя несет со скоростью света прямо в черную дыру. Пробуешь исправиться, выстрелить удачно, однако тщетно.
– Вся эта подготовка, поиск нужного титула, растраты на одежду и драгоценности, тренер-китаец, изучение этикета… слишком много для… простой шлюхи. Неужели я ошибаюсь? Столько времени, денег и сил тратить на мое продвижение. Зачем? Ради секса? Используешь метод кнута и пряника, погладишь по головке, а потом отвесишь пощечину. Запрещаешь слугам отвечать на мои вопросы, ограничиваешь общение с Андреем, не позволяешь связаться с родными. (Читай на Книгоед.нет) Запираешь в клетке, не разрешаешь сделать ни одного лишнего движения. Чередуешь ласку и грубость, будто проверяешь на прочность. Скажи, зачем эти игры? Для какой цели? Заметно ведь, что равнодушие напускное… тем, на кого плевать, не уделяют столько пристального внимания. Не поступают так, словно никогда не собираются отпускать.
Выражение его лица не изменяется, разве что в глазах мелькают тени пыточных инструментов. Когда молчание становится гнетущим, срываюсь:
– Ответь, пожалуйста, – чересчур требовательно, неосторожно.
– Верно, – его пальцы касаются моих губ, привычно обводят контур, нежно ласкают. – Я никогда тебя не отпущу.
Тяжесть в груди усиливается, стремительно набирает обороты.
– Это значит… – не решаюсь договорить, теряюсь в догадках.
Он берет меня за руку, подводит вплотную к столу.
– Это значит, ты – моя собственность, meine Schlampe. Собственность, в которую сделаны ценные вложения. Я говорил, что не занимаюсь благотворительностью? – опасные нотки преобразуются в открытую угрозу: – Я обещал показать силу любви без стимуляторов.
Чудом успеваю выскользнуть из его хватки, ищу спасение за креслом, сжимаю кожаную поверхность покрепче, готовясь обороняться.
– Поиграем в прятки? – фон Вейганд смеется.
– Не хочу любви, – мелкими шажками семеню назад, не выпуская импровизированный щит. – Давай потом? После дня рождения?
– А мой подарок? – картинно возмущается он и в следующий же миг резким движением прерывает комедию.
Кричу, безуспешно вырываясь. Больно впечатана животом в гладкую поверхность стола, лишена возможности освободиться, парализована весом гораздо более сильного и ловкого тела.
– Ты хочешь признаний? – хрипло шепчет фон Вейганд, дразня горячим дыханием. – На коленях или разрешено стоя?
– Ничего не ожидаю… просто… – слезы выступают на глазах, становится невыносимо душно внутри, где-то в районе солнечного сплетения.
– Просто?
Достаточно одного рывка, и джинсы больше не защищают вверенную им территорию. Пуговица отлетает на пол, молния растерзана на части.
«Дерьмово», – резюмирует внутренний голос.
– Ты говорил, сердце горит для меня! Целовал мою руку! Мой шрам! И можешь отрицать, но это правда! – выкладываю последние аргументы, доверясь голодному хищнику, ступаю на хрупкий лед.
– Schön, (Прекрасно) – он чуть отстраняется, тянет за волосы, заставляет встретить горящий взгляд почти черных глаз. – Меня возбуждает причинять боль и подавлять сопротивление. Мне нравится смотреть, как ты истекаешь кровью, и пробовать твою кровь на вкус. Я хочу насиловать и унижать тебя, ломать постепенно, избавлять от глупых надежд. Валяй, считай это любовью.
Некоторым испытаниям не суждено завершиться. Некоторые стены не представляется возможным разрушить.
– Добиваешься ненависти? – тихо спрашиваю я, глотая горечь обиды.
– Пустые разговоры утомляют. Твои слова не возбуждают интерес, – сетует фон Вейганд, нарочито медленно стягивая мои джинсы. – Чего не могу сказать о твоей аппетитной попке.
Отчаянно ерзаю, бьюсь о стальные пруты ловушки, заведомо предвкушая провал. Пытаюсь утешиться тем, что особенной жести не предвидится, ибо впереди торжественный вечер. «До» никто травмировать не станет, хотя «после»… я ни в чем не могу быть уверена.
– I’ll not say that I don’t want to interrupt you because I do want, (Не скажу, что не хочу прерывать вас, ведь я очень хочу) – в незнакомом женском голосе сквозит холодная насмешка.
Пораженно наблюдаю, как высокая брюнетка модельной внешности нагло заходит в кабинет. Ей абсолютно плевать на реакцию господина Валленберга, не замечаю ни смущения, ни страха. Она выглядит непробиваемой. Холодная стерва, знающая себе цену и пользующаяся спросом.
Сапоги подчеркивают длину и стройность ног, платье отлично сидит на ладной фигурке, короткая шубка небрежно накинута на гордо расплавленные плечи – однозначно бренд. И наряд, и его владелица.
Коротко стриженые темные волосы, а-ля «под мальчика», офигительно классная и модная укладка, зачетный макияж, удачно маскирующий возраст. Спорю, ей не меньше тридцати, а выглядит моей ровесницей.
Дама обидчиво надувает губки, хмурится и улыбается, прогоняя напускное недовольство с холеного, ухоженного лица:
– Hello, hubby. (Привет, муженек)
Занавес. Титры. Блэкаут.
Глава 10.2
Ни секунды не сомневаюсь, это не игривое обращение к любовнику и не дурацкое прозвище. Память услужливо подбрасывает туманные намеки Ригерта, упорное нежелание обсуждать семейное положение шефа-монтажника. Очередной фрагмент дополняет общую картину.
