Текст книги "Память Крови"

Автор книги: Валерий Горбань

Ах, Кангауз, Кангауз!

Правда это, или нет, но поговаривают, что в переводе то ли с удэгейского, то ли с китайского вполне справедливо звучит твое имя, как Солнечная Долина.

Ах, Кангауз! Рубленные избушки и палаточный городок биологической станции Дальневосточного госуниверситета. Больше сотни студентов и студенток, собирающих гербарии, гоняющихся с сачками за редкими махаонами и Аполлонами.

О, Кангауз! Радостные концерты птиц, благоухающие поляны фантастически крупной земляники, шкодные руки парней, ловко забрасывающие сочные бордовые ягоды туда, где дамы всего мира и всех времен прячут любовные записочки от не-скромных глаз. Песни под гитару у костра, гостеприимные душистые стога июльского сена, освещаемые мириадами светлячков…

Кипучее, юное веселье, шутки и розыгрыши на каждом шагу.

Даже угрюмый и начисто лишенный юмора водитель Вася умел находить в Кан-гаузе жертву, которую отправлял за «компрессией» для старенького ЗИЛка, из года в год повторяя древнюю шоферскую шутку. А что говорить об остальных!

И передаются из уст в уста, и рождаются на глазах новые истории и легенды. И неважно, сколько в них правды, а сколько – веселой студенческой фантазии. Ибо лю-бимы их герои, любим наш славный биофак, и славно рассказывается у костра теплой июльской ночью хмельным от молодости и любви друзьям…

ПИНГВИНЫ

В центре дальневосточной тайги, за тысячи километров от антарктических льдов, забившись от полуденной жары под навес летней столовой, два второкурсника старательно снимали шкурки с пингвинов.

Пингвины были жирные, пингвины были здоровенные.

Они воняли рыбой и норовили выскользнуть из рук.

Осатаневшие мухи атаковали пингвиньи тушки. Вконец обнаглевшие оводы и слепни – второкурсников.

Но прочные души отчаянных полевиков были преисполнены чувством долга, осознанием своей избранности и раскрывающихся светлых перспектив.

Именно им поручил отпрепарировать шкурки для будущих экспонатов университетского зоологического музея добрейший, застенчивый, безумно увлеченный орнитологией Юрий Николаевич Казаров. Именно их имена будут красоваться на табличках под чучелами: «изготовил такой-то». И именно у них есть все шансы досрочно получить зачет по орнитологической практике у въедливого и принципиального, несмотря на всю его душевность, Казарова.

– О! А откуда пингвины? – лопоухий загорелый первокурсник резко затормозил босыми пятками на пыльной площадке.

– Ты при Казарове такое не спроси, будешь до пятого курса зачет сдавать!

– А что я такого спросил? Будто здесь пингвины водятся!

– Слышь, Славка, он что: прикидывается, или в самом деле не знает? – небрежно спросил один второкурсник другого.

– Да, может, они еще не в курсе, всего неделю тут, – лениво отозвался Славка.

– Да о чем вы?

– Вас что не предупреждали про усадьбу дикого барина?

– Какого барина?

– Да здесь до революции один дворянин жил, то ли ученый, то ли моряк. Смольный ручей знаешь?

– Ну!

– Лапти гну! У него усадьба в верховьях Смольного была. А он из какого-то путе-шествия привез пингвинов и все состояние врюхал, чтобы их содержать. Даже добил-ся, чтобы размножались. Вот местные его диким барином и прозвали.

– Он что, действительно чокнутый был?

– Может и чокнутый. А может, вроде Казарова нашего. Тот ведь тоже всю зар-плату на свою коллекцию тратит.

Первокурсник согласно покивал головой. Все знали, что Юрий Николаевич в своей тесной квартирке содержал уникальную, мировой известности коллекцию птичьих гнезд и яиц.

– А куда барин потом делся?

– Кто его знает! Может эмигрировал, может красные расстреляли. А пингвины одичали, держатся здесь, как эндемики. Обычно первый курс сразу предупреждают, чтоб туда не лазили, шугать их нельзя, перестают размножаться Два-три раза в год учитывают, ну иногда вот для контрольных исследований отлавливают. Мы вчера це-лый день по жаре за ними скакали, умотались.

– Задолбали эти пингвины! – Славка злобно толкнул очередную необработанную тушку, – сейчас прочухаемся без жратвы и отдыха с этими, а вечером опять на отлов. Казаров велел еще трех добыть.

Глаза первокурсника осветились надеждой:

– Мужики, а давайте я вам помогу!

– Да мы и сами управимся…Разве вот… Слышь, а ты язык за зубами держать умеешь?

– Могила!

– Тогда так: бери с собой еще человека четыре, тихо, без шума, собираетесь и – на Смольный. Там увидите – старые вольеры углом стоят. Заходите из лесу и в угол этих жирнюков загоняйте. Ровно трех! Нам притарабаните и ни гу-гу. А то Казаров и нам головы поотрывает и вам достанется. А мы с этими закончим и вас во-он в той палатке дождемся, хоть отдохнем по-человечески.

Через двадцать минут пятерка первокурсников, одни парни («баб не брать, они все трепливые!»), конспиративно помахав старшим товарищам большим крапивным мешком для добычи, рванула в лес.

Второкурсники посмотрели на часы.

До верховьев Смольного шлепать километров семь. Не по асфальту.

Хватит времени закончить работу и подготовить участникам охоты на пингвинов торжественную встречу. Всем лагерем. Под звуки самодеятельного оркестра.

И с обязательным участием дорогих гостей – двух аспирантов, недавних выпуск-ников родного биофака. Аспиранты только вчера вернулись из антарктической экспедиции и были безумно рады поводу прикатить в Кангауз.

Ведь надо же было куда-то девать десять замороженных пингвинов, привезен-ных ими Казарову в подарок…

ГНЕЗДО

– Что делать-то будем? А, Юрка? – Вовка, по прозвищу Дерсу Узала с надеждой смотрел на приятеля.

Юрка думал.

Как быстро подкрался час расплаты! Проклятая орнитология, наука для ненор-мальных! Только-только, часу так в четвертом утра, оторвешься от гитары и от симпатичной девчонки с колдовскими глазами – и пожалуйста: в пять – подъем!

А потом, как идиот, тащишься, постукивая зубами, по росе, слушаешь этих под-лых пернатых и натужно пытаешься определить их то по голосу, то по высунувшемуся из кустов хвосту.

Сначала, вроде, приспособились. Выходишь с группой, засветишься перед Каза-ровым: сумничаешь пару раз, вопросик задашь, а потом, потихоньку, отстал – и под кустик, баиньки.

Но зачет!.. Тут не спишешь. Ткнут тебе пальцем в пичугу или, того хуже, дадут послушать ее трели– и будь добр: «Назовите вид, особенности биологии…»

– Придумал!

– Ну, и?

– Ты же слабость Казарова знаешь?

– Гнезда-яйца, что ли?

– Точно. Найдем ему классное гнездо, поставит зачет, как миленький.

– Ну ты гонишь! Да он тут практику лет десять проводит, все виды знает, уже все образцы пособирал. Да и нам, чтобы редкое гнездо найти, надо знать, где искать и что искать. Мы же – ни бум-бум. Притащим воробьиное, он нам тогда устроит зачет!

– Да-а-а.

Снова дума думается.

– Слышь, а давай сами смастерим. Где-нибудь в лесу. Черта с два он догадает-ся. Пусть потом всю жизнь принадлежность гнезда определяет и птицу эту ищет.

– Юрка, ты гений!

Три оставшихся дня пролетели, как летний звездный дождь.

Все эти дни приятели по тридцатиградусной жаре таскались на голубую сопку Хуалазу, известную голубыми же реликтовыми тараканами, дикими зарослями колючек и полчищами лютых энцефалитных клещей. Трое суток, как хозяйственные сороки, собирали веточки, травинки, оброненный птичий пух и различные перышки.

Наконец, гнездо было готово. Шедевр студенческой мысли украсили две скор-лупки от подвернувшегося в последнюю минуту яйца какой-то птахи. Разместилось сооружение чуть ли не на вершине Хуалазы, в развилке старого манчжурского ореха.

Казаров, заинтригованный сообщением студентов о находке какого-то интерес-ного гнезда, бросил все дела и немедленно отправился за юными любителями орнитологии, излучавшими учебное рвение и радость за любимого педагога.

Через час утомительного пути экспедиция добралась до заветной цели.

Юрий Николаевич внимательно осмотрел находку, как-то странно всхлипнул, присел на пенек возле гнезда и влюбленными глазами посмотрел на студентов:

– Ребята, если вы сумеете сюда еще и яйца отложить, я вам экзамен по зоологии «автоматом» поставлю…

СПИРТОНОША

Димка, крадучись, двинулся в сторону палаток.

В завершающую стадию вступала ответственная и весьма рисковая операция.

Вчера вечером ребята успешно прикрыли его на вечерней перекличке. Стара-лись не для него, для себя. И Димка не подкачал. Крутнувшись на электричке туда-сюда, добыл десятилитровую канистру пива. Настоящего, разливного, свежего пива!

Не улыбайся, читатель из далекого девяносто девятого.

В семидесятых, во Владивостоке, раздобыть свежее пиво! Ночью! Это тема для отдельного рассказа. Или детектива.

С раннего утра канистра хранилась в ледяном родничке, специально разысканном в дремучих зарослях Хуалазы. И все участники предстоящего праздника едва до-ждались пятнадцати часов: времени, когда заканчиваются обязательные занятия и начинается свободный поиск образцов для коллекций в сочетании со всеобщим дурака-валянием.

До родной палатки оставалось шагов пять.

– Так, молодой человек, ну-ка подойдите! – глубокое контральто, переходящее в бас, могло принадлежать только Зинаиде Николаевне Мамовой – руководителю практики первого курса.

Человек необъятного тела и столь же необъятной души, она успешно совмещала роли известного ученого, прекрасного педагога и всеобщей заботливой мамаши, бдительно пресекающей все неблаговидные поползновения своих жизнерадостных по-допечных.

– Это что у вас?

– Э-э-э…

– Бе-е-е, – передразнила Мамова, – открывайте!

Тяжкий вздох, клацание алюминиевой крышки.

– Так… пиво! И куда вам столько?

– Пить. Жарко очень.

– А кто вас посылал? Кто еще в компании?

– Никто. Я сам.

– Вы меня не сердите! Сам! Да оно у вас через день по такой жаре прокисло бы.

– Не. Я бы выпил…

Мамова собралась осерчать. Но тут ее настигло педагогическое озарение:

– Вот так, да?! Ну хорошо.

Шестнадцать часов.

Два курса, больше ста человек, стоят в каре под солнцем на центральной площадке лагеря.

В середине – группка преподавателей и виновник неурочного сбора.

У ног «залетчика» – запотевшая канистра.

– Вот посмотрите на этого человека. Мало того, что, как китайский спиртоноша– контрабандист, воровским образом притащил в лагерь спиртное, он еще имеет нахальство утверждать, что организовал это дело один. Дмитрий, я вас в последний раз спрашиваю: кто еще собирался пить пиво?

– Я один.

– Ну что ж, пейте. А мы посмотрим. И когда все убедятся в вашей бессовестной лжи, мы вас с позором изгоним с практики.

Долгая пауза…

– Кружку можно?

– Что?

– А как пить-то?

– Ну-ну… Принесите ему кружку.

Семнадцать часов.

Каре уже не стоит. Сидит на пыльной затоптанной травке. Многие разделись, прикрыли головы платочками. Солнце шпарит, будто и не собирается на ночлег. Все изнывают от жажды.

В центре площадки Димка, не торопясь, пьет до сих пор еще прохладное пиво.

Сколько осталось в канистре, не видно. Знатоки держат пари. В рядах шепот:

– Двадцать две кружки по двести пятьдесят грамм – сколько будет?

– Пять пятьсот…

– А ты говоришь – меньше половины!

– В туалет можно?

– Что? – вопрос застигнул Мамову врасплох.

– В туалет. Это же пиво…

– Хм. Ну, идите…

Семнадцать тридцать.

Димка, как опытный марафонец, не частит, он свой темп выдерживает четко.

Не выдерживает заместитель Мамовой:

– Зинаида Николаевна, давайте всех отпустим, а он пусть тут под вашим при-смотром рекорды ставит.

– Ладно, молодежь, пока идите, занимайтесь, мы вас попозже соберем, чтобы вы на результат посмотрели.

Народ, жадно глотавший слюну, сбегал попить. Через десять минут к месту каз-ни снова собрались все, без всякого зова.

Восемнадцать часов.

Тридцать кружек.

А ведь жарко…

– Зина…Зинадаида… Зиниколаевна… у меня в палатке к-кильки.

– Вы что городите, какие кильки?

– А я н-не с-собирался на пустой ж-желудок. Я с-собирался с к-кильками.

Мамова озадаченно– возмущенно смотрит на «спиртоношу»:

– Ну вы, молодой человек, и нахал!

– Я н-не н-нахал. Я в-вам правду, а вы р-ругаетесь…

Вот тут-то и началось…

Народ рухнул. И даже те, кто сидел. В приступах сумасшедшего смеха, разря-дившего двухчасовую «педагогическую» процедуру, по полянке катались и студенты, и аспиранты, и преподаватели. Смех не знает табелей о рангах.

Мамова пыталась удержаться.

Но, через минуту и у нее – студентки – «шестидесятницы», выпускницы родного биофака, хватило сил только на то, чтобы сказать:

– Убирайся, паршивец, и не попадайся мне на глаза до конца практики!

Димка, единственный серьезный человек среди этой странной публики, пони-мающе покивал головой и неверной походкой поплелся к палаткам.

Пройдя с десяток метров, он вдруг остановился, повернулся к Мамовой и, за-думчиво морща лоб, спросил:

– А пиво?

– Что, «пиво»?

– Там же осталось. Вы же сами говорили: прокиснет…

* * *

Ах Кангауз!

Двадцать пять лет прошло…

Но, видно, останешься ты навеки в сердце моем, на самом почетном месте, как то уникальное, единственное в мире гнездо, что до сих пор хранится во всемирно из-вестной коллекции одного доброго и веселого орнитолога.

СТИХИ

ПЕСЕНКА О ДВАДЦАТОМ БЛОКЕ

 
Дрожащий красный огонек
Ползет от рукава к лицу…
И враг готов послать «привет»
Чуть-чуть зевнувшему бойцу.
Не спи браток, ведь дома ждут
Отец твой, мама и жена,
И им посмертная медаль,
Как утешенье, не нужна.
Двадцатый блок, веселый блок,
И остальные не подарок.
Свинцовый здесь дают горох
К пайку сухому на приварок.
Но ничего, держись, браток!
Хоть завтра в бой идти опять,
Зато не так уж и далек
День, когда будут нас встречать.
Пусть депутаты-трепачи
С трибуны будут утверждать,
Что федерелы-палачи
Пришли Чечню уничтожать.
А мы стоим меж двух огней
Да ждем сюрпризов каждый час.
И платим кровью мы своей
За то, чтоб выполнить приказ.
Когда вернемся мы домой,
Друзьям расскажем и родным,
Как ночью приняли мы бой,
И как над Грозным стлался дым.
Ну а пока что пишем им,
Что все спокойно, все o'кей,
И что дождутся все они
Отцов, мужей и сыновей.
Двадцатый блок, веселый блок,
И остальные не подарок.
Свинцовый здесь дают горох
К пайку сухому на приварок.
Но ничего, держись, браток!
Хоть завтра в бой идти опять,
Зато не так уж и далек
День, когда будут нас встречать.
 

СТО ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ

 
У нас сегодня странно тихо,
Умолкли «духи» хоть на день.
Усталость сразу навалилась
Такая, что и думать лень.
Молчат друзья, молчит гитара
И птицы за окном молчат,
Но вдруг из рации прорвалось:
Попал в засаду наш отряд!
– Сто шестьдесят шестой,
Веду неравный бой,
Наш БТР подбит,
Один из нас убит.
– Брат, я два-девять-три!
Как слышал, повтори…
Держись братишка мой,
Сто шестьдесят шестой!
Мы дальше всех от места боя,
Хоть связь чиста, как никогда.
И не поможем мы с тобою
Друзьям, к кому пришла беда.
А сердце рвется, кровь вскипает,
И гнев тяжелый, как свинец,
Ну что же Центр не отвечает?!
«Утес», откликнись наконец!
– Сто шестьдесят шестой,
Веду неравный бой,
Вокруг стена огня,
Услышьте же меня!
– Сто шестьдесят шестой,
Держись, братишка мой,
Еще хотя б чуток,
Ну, продержись браток!
Мы вокруг рации собрались,
Как мостик, связь передаем.
И страшный диалог в эфире
С друзьями нашими ведем.
Из Центра спрашивают снова:
– Куда им помощь подослать?
И как дела у них?
– Хреново!
Скорее надо выручать!
– Сто шестьдесят шестой,
Веду неравный бой,
Наш БТР горит,
Еще один убит!
– Сто шестьдесят шестой,
Держись братишка мой!
Уже вам помощь шлют,
«Коробочки» идут.
Ползет секунда за секундой,
Минуты медленно бредут,
А как сейчас считают время
Те, по кому бандиты бьют!
Но, наконец-то мы дождались:
Ребятам помощь подошла,
Даем «отбой», вопрос последний:
«Ну, что, братишка, как дела?»
– Сто шестьдесят шестой,
Закончился наш бой,
Мой командир убит,
Моя душа горит!
– Сто шестьдесят шестой,
Держись, братишка мой,
Вся банда не уйдет,
Мы ваш оплатим счет!
Сто шестьдесят шестой,
Крепись, братишка мой,
Вся банда не уйдет…
Мы оплатили счет!
 

МЫ ПРИДЕМ НА МОГИЛЫ БРАТИШЕК

 
Мы придем на могилы братишек,
Как положено, стопки нальем,
И расскажем на веки затихшим,
Как без них мы на свете живем.
Как тоскуют их жены и мамы,
Как детишки растут без отцов,
И оставим под хлебом сто граммов,
И рассыплем охапки цветов.
Мы не будем красивые речи
Над могилами их говорить,
Лишь обнимем друг друга за плечи,
Чтоб друг друга тепло ощутить.
Для салюта возьмем боевые,
Ведь они не боятся свинца…
Пусть увидят их души святые
Бога-Сына и Бога-Отца.
 

ОМОНОВСКИЙ МАРШ

 
Над колонной стройною Русский Флаг колышется:
Полотно трехцветное, древко от копья.
В этих трех полосочках – вся судьба омоновца,
В этих трех полосочках – молодость моя.
Белая полосочка это – честь без пятнышка,
Это – дружба чистая, русские снега.
Синяя полосочка – это небо Родины,
Не оставим мы под ним места для врага.
Красная полосочка это – наша кровушка,
И хотя не чужды нам нежность и любовь,
За друзей-товарищей мстим всегда безжалостно,
И всегда с процентами кровь берем за кровь.
Место есть под знаменем каждому омоновцу,
Кто за Русь Великую жизнь отдал в бою,
Кто служил без хитрости, воевал без выгоды,
И сильней, чем жизнь берег только Честь свою.
 

ВИТЬКА

 
Душа застыла в январе…
В Чечне мой лучший друг остался.
С кем вместе рос в одном дворе,
Смеялся, шкодничал и дрался.
С кем из буфета утащил
Однажды мамино варенье,
Кому рогатку подарил
В его десятый день рожденья.
Никто не знает, где лежит
Его искромсанное тело,
Попав в засаду, взвод погиб.
Пробиться помощь не успела.
Но стоит только мне уснуть,
Моя душа к нему стремится.
Ведь для нее свободен путь
Через вражду и все границы.
И наши души по душам
Вести беседу начинают
И вместе рвутся к небесам
Смеются вместе и рыдают.
Но в тело сонное к утру
Моя душа опять вернется
И я проснусь, я не умру,
Лишь сердце болью отзовется.
И мне опять приснится сон
Всего за миг до пробужденья:
Сидим мы с Витькою вдвоем
И дружно лопаем варенье…
 

* * *

КАК ГЛУП БЫЛ АЛЕКСАНДР МАТРОСОВ!

 
Как глуп был Александр Матросов!
Разумным людям не понять:
Ну что за глупая манера —
Собою дзоты закрывать?!
Ну ладно, кончились патроны,
Так можно было переждать,
Поглубже в землю закопаться,
Уткнуться носом и лежать.
А то что очередью нижет
Немецкий пулемет друзей …
Своя рубашка к телу ближе,
И шкуры нет ценней своей!
 
 
А эта… Зоя… Тоже дура!
Зачем же было поджигать?!
Мешать фашистским оккупантам
В российских избах отдыхать?
Пускай бы спали, сладко ели,
Победным маршем дальше шли…
И во всем мире, как хотели,
Фашистский «орднунг» навели.
 
 
Строчат, строчат писаки рьяно.
Их перья вперебой скрипят.
А гонорары в их карманах
Библейским серебром звенят…
 

В КАЛИНИНГРАДЕ НОВЫЙ ГОД.

 
В Кенигсберге Новый год.
Снова с неба дождь идет,
И по мокрому асфальту
Дружно шлепает народ.
Есть традиция такая,
Что какой-то мелкий бес
Ежегодно проникает
В канцелярию небес.
И, забравшись в их компьютер,
Он, любуясь сам собой,
Доннер веттер его мутер,
Задает программе сбой.
Только мы не унываем:
Нам – что дождь, что снег, что град…
Тост за тостом поднимая,
Русский пьет Калининград!
 

ЛЕТЕЛИ ГУСИ-Л ЕБЕДИ

 
Летели гуси-лебеди,
Под ними море стлалося,
И пенною слепило белизной,
Играло всеми красками, красками закатными
Играло и манило глубиной.
Играло всеми красками, красками закатными
Играло и манило глубиной.
 
 
Летели гуси-лебеди,
Летели в страны жаркие,
Летели, чтобы зиму переждать.
А раннею весеннею порой счастливой солнечной
В родимом небе громко закричать.
А раннею весеннею порой счастливой солнечной
В родимом небе громко закричать.
 
 
Домой все возвращалися,
Хоть знали гуси-лебеди,
Что будет очень труден перелет,
И много белоснежных птиц в волнах – волнах безжалостных
Могилу преждевременно найдет.
И много белоснежных птиц в волнах – волнах безжалостных
Могилу преждевременно найдет.
 
 
А те, кто оставалися
В краю пусть ярком – солнечном,
Но на чужбине все же, умирать,
Изломанными крыльями старались тело грузное
На миг хотя бы в воздух приподнять.
Изломанными крыльями старались тело грузное
На миг хотя бы в воздух приподнять.
 
 
Летели гуси-лебеди,
Под ними море стлалося,
И пенною слепило белизной,
Играло всеми красками, красками закатными
Играло и манило глубиной…
 

CANCER – ЭТО НЕ ДЛЯ ВАС

 
Ты помнишь девяносто пятый?
Омоновцы, спецназ, ВВ…
Как ненавидели солдаты
Канал «российский» НТВ?
Как коллектив там прогибался
Под западный либерализм…
Гапонов рогом упирался
И проявлял патриотизм.
 
 
«Норд-Ост». Все лгут, но так красиво…
На РТР ажиотаж:
Вдруг из Германии правдивый
Гапонов сделал репортаж,
Не думая о личной шкуре…
 
 
Горбань вам рупь за сто дает,
Что при такой прямой натуре,
Гапонов раком не умрет!
 

К вопросу о создании мемориала на месте захоронения немецких солдат в Калининграде

В соответствии с проектом предусматривается не просто создание захоронений с обычными надгробиями, но и строительство мемориала, в центре которого будет выситься семиметровый черный мраморный лютеранский крест. (Из сообщений СМИ)

 
Они успокоились? Мир праху их,
Наших врагов вчерашних.
Но как примирить память наших живых?
И как обесчестить павших?
 
 
И что поместить на сей монумент?
«Курку», «яйки» и сало?
Как вечный гранитный документ
О том, как им было мало
Своей родной немецкой земли,
Своих германских полей;
О том, как огнем и мечом прошли
Они по земле моей!
О том, как они детей убивали,
Гноили людей в лагерях.
О том, как в затылки пленным стреляли,
Как сеяли горе и страх.
 
 
Нет, не воюем мы больше с вами,
Похороните своих мертвецов…
Но монументы над палачами —
Грязный плевок в память павших бойцов!
 

Внук двух солдат Великой Отечественной, русский офицер Валерий Горбань

МОЕЙ ПОЛОВИНКЕ

 
Когда-то, лет примерно тысяч двести
Тому назад, один питекантроп
Сидел в пещере на любимом месте
И морщил свой питекантропий лоб.
 
 
Его томило что-то, но не голод:
Недавно только мамонта схарчил,
И в душу, словно тысячи иголок,
Вошла тоска. Питекантроп завыл.
 
 
Он выл, задрав башку, о чем-то грустном,
Стонал, рычал, не разделяя слов,
И было в сердце человека-зверя пусто,
И ничего не знал он про любовь.
 
 
Вдруг в окоеме каменного грота
Мелькнул лохматый, но изящный силуэт,
И подняло питекантропа что-то,
И тигром прыгнул первый бард-поэт.
 
 
Она царапалась, визжала и кусалась,
Но лишь слегка вонзались нежные клыки…
И пустота ушла, и не осталось
В горячем сердце давешней тоски.
 
 
За этой интересною картинкой
Творец с небес с улыбкой наблюдал:
Как первый муж впервые «половинкой»
Членораздельно милую назвал.
 
 
Века идут, вся речь – членораздельна,
Остатки шерсти мужики скоблят,
И их подруги в комнатах панельных
Соседей опасаясь, не визжат.
 
 
Но слово нежное осталось в лексиконе,
Оно живет везде, где есть любовь,
В трущобах и на пышном царском троне,
Где мир и даже там, где льется кровь.
 
 
И лишь уедет милая из дома,
Как – шасть к тебе кручина на порог,
И в теле первобытная истома,
И дух без половинки занемог.
 
 
Пуста душа, закрыты плотно двери,
И, перед тем, как отойти ко сну,
В своей цивилизованной пещере
Сидишь и воешь на торшер-луну.
 

АНТИБАСНЯ

 
Как интересны все же люди!
Их суд суров и очень скор.
Но кто задумываться будет:
А справедлив ли приговор?
 
 
Возьмем крыловскую лисицу:
Чем так нам не люба она?
Ведь каждый на нее ярится,
Как будто Моська на слона.
 
 
Плутовка! Врунья! Слабодушна!
Смотри ты: «Зелен виноград!»
Кому не лень, кому не скушно
В лисицу бросить камень рад.
 
 
Но если верим мы Крылову,
Лисицу надо уважать
За то, что падала, но снова
Пыталась ягоды достать!
 
 
Лишь полностью исчерпав силы
С Судьбою поборовшись всласть,
Плутовка носом покрутила
И восвояси убралась.
 
 
Другая б, может быть сказала:
«Пусть жажда так меня томит,
Зато я больно не упала,
Пусть виноград себе висит!
 
 
Ведь если б даже я достала
И насладилась им вполне,
Я слишком много бы узнала,
Недаром Истина – в вине.
 
 
И где гарантия лисице,
Вдруг полюбившей виноград,
Что там, куда мой путь стремится,
Найду такой же чудный сад.
 
 
Что с этою лозой расставшись,
Потерю я переживу
И где-то дальше, постаравшись,
Себе кисть новую сорву.
 

* * *

 
Но если толком разобраться,
Что в этих правильных речах,
То может просто оказаться,
Что им одна причина – страх.
 
 
Но кто усилий не приложит,
Кто избежать волнений рад,
Нигде и никогда не сможет
Вкушать сладчайший виноград!