Текст книги "Память Крови"

Автор книги: Валерий Горбань

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Одним из этапов этого процесса должна была стать так называемая «проверка показаний подозреваемого на месте совершения преступления». Процедура не сложная, но занудливая.

Процедуру эту нужно фиксировать. На фото, на кинопленку. И если вечно занятому следователю не удается коварно заманить или со скандалом выдрать у руководства ЭКО кого-нибудь из вечно занятых экспертов, то он просто дает поручение сыщикам. Сыщики сначала матерятся и спорят, а потом начинают проявлять чудеса изобретательности. Например, знакомому фотожурналисту выдается обещание организовать потрясающий репортаж на тему «Как я был понятым». А после получения заветных фотографий и подписей на протоколе приятелю-газетчику разъясняется, что снимать, конечно, можно. И фотографии делать можно. Но публиковать их, к сожалению, до приговора суда нежелательно. Недалеко и до скандала…

Вот и на четвертый день после задержания Янека, завершив серию утомительных обысков, три опера и примкнувший к ним Володя затевали очередное коварство. Ренат на эту тему выразился вполне определенно:

– Вы хоть красками рисуйте, но без фиксации я выводку проводить не буду, что зря время тратить. Завтра к девяти чтобы был фотограф!

– А, может, кинохронику «Мосфильма» пригласить? И не завтра, а сейчас прямо? – радостно согласился Витька.

– Можно и кинохронику, можно и сейчас. Но работать начнем завтра в девять, – хладнокровно ответил Ренат и пошел к себе готовить протоколы.

Маленькая деталь: разговор происходил в двадцать три сорок. Неумолимое завтра должно было начать свой разбег через двадцать минут. А посему все нормальные люди с фотоаппаратами, и даже без таковых, уже либо спали, либо готовились к этому приятному мероприятию.

Нужно было искать кого-то из ненормальных.

И Саню осенило:

– Володя, а ты этого парня из пресс-группы УВД знаешь, что репортажи снимает? У него же видеокамера есть, может, попросить?

– У Игоря, что-ли? Да у него японка новенькая, одна на всю управу. Он над ней, как Кощей Бессмертный, трясется. С нашими ездил, так даже подержать не давал.

– А если его самого припахать. Он как на подъем?

– Самого? Это можно. Ребята из ППС говорили, что он за интересным сюжетом черту в зубы полезет.

* * *

Во втором часу ночи Игорь, бережно уложив в фирменный пластмассовый кейс свою любимицу, чудо техники, видеокамеру «Панасоник 7В», пожал руки приятелям-пэпээсникам и выпрыгнул из УАЗика. Сегодня улов был не Бог весть какой. Понедельник. Пожалуй, чтобы наскрести на очередной видеоблок к программе областного телевидения «Пароль-02», придется завтра повторить. Иначе Томка, веселая напарница по программе, житья не даст. Повторить-то можно, только спать хочется до смерти. Никого не интересует, во сколько ты упал в кровать. Но в восемь тридцать, будь добр, на службу, пред ясные очи начальства. А то, что делается на личном «энтузязизме», личным делом и должно оставаться.

Тихонько открыв двери и раздевшись в тесноте коммунального коридора, Игорь, не включая свет, пробрался на кухню. Сладострастно почмокал над заботливо приготовленной – только включить плиту – сковородкой с чем-то явно мясным и несомненно вкусным, сокрушенно подумал, что пока разогреешь… и решительно убрав сковороду в холодильник, достал оттуда пачку кефира.

Аннушку он не услышал, а почувствовал. Теплая волна и родной запах опередили ее прикосновение.

– Тебе звонили из городского розыска. Сказали, будут ждать сегодня, пока не перезвонишь.

В восемь тридцать, переговорив со своим непосредственным начальником, мудрым дедом Яценко, и заручившись его поддержкой, Игорь отправился в горотдел. Весело ввалившись в кабинет, он остановился пораженный. Такого еще видеть не приходилось.

– Ну вы даете, прямо выставка достижений воровского хозяйства!

* * *

Янека ввели минут через десять.

Высокий, плечистый, стройный парень. Симпатичное лицо, чуть вьющиеся, мягкие темно-русые волосы. Нос с легкой курносинкой, явно славянского производства.

Великий Ломброзо! Где отметины порока? Где следы гнусных поступков? Где печать проклятий обездоленных им людей?

Только вот глаза несколько беспокойные и движения нервно-порывистые… Так, пожалуй, есть от чего занервничать.

А держаться старается независимо. Вздернул подбородок, глянул свысока – прямо польский шляхтич! Янек!

Полоснул взглядом – и с хрипловатой насмешкой:

– О-о-о, видеокамера, я в роли главного героя!

Саня попытался его успокоить:

– Ты не волнуйся, это в служебных целях, будем фиксировать проверку показаний. Только решили не фотографа брать, а сотрудника с видеокамерой.

– Ага, а потом по «Монитору» показывать. Что я, не видел этого капитана? Он же вашу передачу милицейскую ведет.

– Нет, пока никто ничего показывать не будет. А там посмотрим. Может, подготовим сюжет для граждан, покажем, сколько ты у этих лопухов унес, глядишь, кто и призадумается.

– Ладно, – устало-недоверчиво не то согласился, не то просто прервал разговор Янек. И помолчав немного, вдруг с тоской выдохнул:

– Значит, на полную катушку будете раскручивать, на показательный процесс…

Саня безнадежно махнул рукой, мол, тебя не переубедишь, и обернулся к вошедшему Ренату:

– Давай начинать, время идет.

Рассадили понятых, Игорь включил камеру.

Начало было скучным. Монотонно и невыразительно Янек перечислял адреса или приметы квартир и гаражей, вспоминал, что откуда забрал. Но мало-помалу вошел в азарт, развеселился, и пошел захватывающий, слегка приблатненный, а местами и остроумный рассказ. И рассказ этот содержал бездну информации не только о приемах воровского промысла, но и о потрясающей безалаберности, а порой и вопиющей глупости жителей провинциально-доверчивого Магадана.

Память у парня не хуже ног оказалась. Такая же длинная и шустрая. Трехчасовой кассеты – как не бывало.

Упревшие в своих тулупах и заскучавшие, было, от протокольных процедур понятые оживились. Даже сыщики, для которых происходящее не было в новинку, временами не выдерживали и ржали откровенно, переспрашивая:

– Так и было написано?

– Ну да. Записка на двери, а в записке: «Ключ под половичком».

– Га-а-а. Так проще было ключ в двери оставить, зачем бумагу переводить?

– Вот повезете меня туда, сами у них и спросите!

– А как ты догадался, что ключ в валенке? Валенок-то где был?

– Да они его на стенку прибили, рядом с дверью, навроде почтового ящика.

– Га-а-а!

– Я уже на первый этаж спустился, вижу: мужик навстречу. Я голову за ковер спрятал и говорю: «Сосед, дверь открой!».

– А он?

– Открыл. «Выбивать, – спрашивает, – понес? Хороший ковер, как у меня!».

– Га-а-а! А дальше?

– Слышу, он поднялся и сам себе говорит: «О! А чего это дверь открыта? – а потом как заорет: – Ах, твою мать! Ковер же мой! На свадьбу дареный!». Тут я дверь его ковром подпер – и ходу. Жаль, он на втором этаже жил. Если бы повыше, я бы с пустыми руками не ушел…

Допрос закончился.

Ренат, глянув в заиндевевшее окошко, за которым несильный, по магаданским понятиям, ветерок лениво переметал старые сугробы, вздохнул:

– Поехали гулять. Витек, ты всех предупредил?

– «Терпил», что ли?

– Потерпевших, – въедливо поправил следователь.

– Предупредил, ждут не дождутся поглядеть на этого артиста. А то тетка с Пролетарской ко мне пристала, все спрашивает: «Ну ладно, я дура, ключи потеряла, замок не поменяла, но у него-то как совести хватило детские шубки позабирать?! Видно же, что не миллионеры живут». Объяснишь ей, а, Янек?

Тот самолюбиво вздернул голову, попытался пренебрежительно улыбнуться. Но улыбочка вышла ни к черту. Кривоватая и с нервной потяжечкой в уголках губ.

Саня снова, в тысячу триста пятнадцатый раз с начала совместной работы в розыске, укоризненно глянул на напарника и попросил:

– Паша, вы с Володей пока проводите Янека и понятых, а мы бланки возьмем и вас догоним.

Ренат, заготовивший бланки еще вчера с ночи, удивленно глянул на Саню, но, тормознув готовый уже сорваться вопрос, промолчал.

Пашка все понял сразу и, пряча улыбку, пошел к выходу.

Оставшись с Витькой с глазу на глаз, Саня подошел к нему и, скрестив руки на груди, стал внимательно рассматривать цыганскую физиономию своего корешка.

Витька, уже сообразив что к чему, не стал дожидаться, пока приятель, с присущей ему рассудительностью, начнет не торопясь разделывать «его гнусный моральный облик»:

– Ну все, господин адвокат, ну я прямо изранил нежную душу вашего подзащитного!

– Лучшая защита – это нападение, да, родной? А ты, балда, подумал, что будет, если он упрется? Сколько нам сил сэкономило, что мы по-человечески себя ведем, что у нас с ним нормальный контакт? Сколько мы за эти дни раскрыли?

– Да и без него раскрыли бы! Это его интерес – очки перед судом зарабатывать.

– Понятно, раскрыли бы. А только зачем упираться на ровном месте? На хрена все через задницу делать? – Саня начал закипать.

Витька, больше всего на свете не любивший нравоучений, обрадовался:

– Вот, пожалуйста! Ты мне, боевому товарищу, другу, можно сказать, брату родному, грубишь – и ничего! А что ты своей грубостью на меня дурно влияешь, ты подумал? У кого я нехороших слов набрался, у кого научился людей обижать?

– Скажите-ка, выпускница института благородных девиц! Да ты, трепач, еще на горшке разгильдяем был!

В коридор приятели вывалились в обнимочку, дурачась и тузя друг дружку локтями под ребра. Настроение у обоих было просто классное: успешно завершалась громадная работа. И хотя дел еще оставалось невпроворот, впереди отчетливо маячил хоть промежуточный, но финиш. Хоть кратковременная, но передышка.

* * *

Игорь блаженствовал под горячим душем.

Садиться в ванну, которой пользовались не только соседи, но и их частые гости, порой весьма бомжеватые, он брезговал. Но сегодня даже мысли о постылой коммуналке не портили настроения. Не даром он провел целый день на морозном ветру, забывая о собственных негнущихся пальцах, но пряча в меховой чехол и время от времени отогревая за пазухой видеокамеру. Материала хватит не на одну передачу. Да и вообще, с сыщиками работать – всегда наслаждение. Эта остроумная, энергичная, немного циничная, но в то же время самая оптимистичная на свете братия всегда вызывала у Игоря чувство какого-то внутреннего родства и в то же время зависти к людям, делающим важное, настоящее, живое дело.

Весело напевая, он вывалился из ванной, точнее, классического совмещенного помещения типа «сортир-лоханка». Под дверью, покачиваясь, стоял морячок, приятель соседа. Морячка явно поджимало пиво, которое они веселой компанией хлебали с раннего утра, добивая тяжкое вчерашнее похмелье.

– Так, дружище, ты в унитаз попадать умеешь, или тебе инструктаж провести? – строго спросил Игорь.

– Умею, – с чувством глубокого достоинства ответил морячок.

– А чего ж вы тут ночью целое море разлили?

– Да, это… немного перебрали…

– Вы у меня доперебираетесь! Ладно, иди. Но если еще хоть раз набезобразничаете, будете бегать на улицу.

– Не, не, ты извини…

Игорь скептически ухмыльнулся, вспомнив, как летом по просьбе друзей из фотоклуба «Магадан» организовывал рыбалку для делегации американских фотографов. Кроме прочих впечатлений, это событие оставило два наиболее ярких. Первое – как вытянулись лица американцев, встретивших на улице города своего вчерашнего компаньона по рыбалке в форме офицера милиции. Бедный Джордж после двухминутной немой сцены еле выдавил откуда-то из рыжей бороды:

– KGB?

– No, my friend, no! Russian militia!

– Really? What’s your rank?

– A'm captaine.

Удивление мгновенно сменилось уважением. В Штатах и рядовой полицейский при исполнении – царь и бог, а уж капитан – и вовсе чин не малый…

Второе впечатление было гораздо менее веселым. После прощальной вечеринки с американцами, на которую был приглашен и Игорь, изрядно поддавшая компания вознамерилась объехать все дома гостеприимных магаданцев, принимавших участие в пирушке. При одной мысли о том, на какие картины советского быта могут нарваться гости в его коммуналке, «господину капитану» сделалось дурно. Хотя, если разобраться, стыдно должно было быть не ему…

Но разбираться было некогда. Положение спас «русский ерш», которого по предложению коварного «фишермена» американцы попробовали в первой же квартире на своем прощальном маршруте.

Как известно, ерш не всегда рыба. Гости сломались, их энтузиазм – тоже.

Ругая правителей своей несчастной страны, мучаясь угрызениями совести и жалея ни в чем не повинных американцев, Игорь с раннего утра завез на квартиру, где они пытались проснуться, ящик холодного пива и две упаковки с аспирином и пенталгином.

Импортные фотографы уехали, а наша жизнь с ее проблемами осталась…

На полочке, прибитой к стене прямо возле «мест общего пользования» пронзительно заверещал телефон. Игорь даже вздрогнул от неожиданности:

– Тьфу, черт!.. Слушаю!

Звонил Витька.

– Игорь, ты нам не поможешь в поиске, а то народу маловато.

– В каком поиске?

– А ты еще не в курсе?..

* * *

Выводка прошла нормально. Янек вел себя разумно, без лишних фокусов. Хотя, конечно, эта процедура – не мед. И дело не только в морозном ветерке, пробравшем до костей всех участников мероприятия, пока группа отрабатывала дворы и гаражи. И не в том, что приходилось, отвечая на дотошные вопросы следователя, вновь и вновь возвращаться к незначительным, казалось бы, деталям.

Просто одно дело – красоваться, распушив хвост, перед привычными ко всему операми, которые, подыгрывая самовлюбленному пацану, весело ржут и восхищаются его находчивостью. Другое – стоя в чужом гараже или квартире, под паляще-ненавидящими или брезгливыми взглядами людей, рассказывать о том, как ты обирал их. Как отнимал заработанное годами честного труда, оплаченное оставленным на Севере здоровьем, накопленное, как гарантия относительно безбедной и сытой старости. И даже ни во что не верящий циник вряд ли сможет остаться спокойным, когда пожилая женщина, потерявшая последнюю надежду вернуть ушедшие к барыгам золотые сережки – память о погибшей дочери, глядя прямо в глаза, скажет:

– Я желаю тебе только одного – испытать мое горе. Будь проклят ты сам и твои дети!

Закончив выводку, сыщики уже собрались было вернуть Янека в СИЗО. Но Саня, глядя на вконец скисшего героя, вспомнил, что обещал ему побывку с помывкой в родном доме и час общения с молодой женой. Конечно, это было вопиющим нарушением всех существующих приказов и инструкций. Но дело не только в трезвом расчете и продуманной тактике общения с подопечным. Просто все мы – люди, все мы – человеки. И сыщики не исключение. Опера, вообще, народ не вредный. Если их не злить. Оперативная работа, как никакая другая, делает человека терпимым к мелким грешкам и недостаткам других, формирует философский взгляд на жизнь и заставляет особо ценить ее простые радости.

А потому никто и не думал возражать. Только Витька, с присущей ему деловитостью, спросил:

– У вас там хоть чай найдется, а то я совсем задубел? Ты-то с Ленкой быстро отогреешься, ну а мы так, по-стариковски, на кухне кипяточку похлюпаем.

– Найдется, – рассмеялся Саня. – Его красавица с утра в коридоре стояла, достала меня вконец. Обещала золотые горы и ужин, как в ресторане Прага, лишь бы милого привезли.

– Только смотри, Янек, без фокусов!

– Да ладно, что я, человеческого отношения не понимаю…

Ленка, пулей вылетев на лестничную площадку и повиснув на шее Янека, встретила оперов пулеметными очередями упреков.

– Ну что же вы! Я ждала, ждала, думала, вы уже не придете. Ой, они тебя совсем замучили! Саша, что вы с ним делаете? Наручники-то снимите! Сколько можно над человеком издеваться?

– Не, ты посмотри на нее, – искренне восхитился Витька. – Будто мы ей обязаны милого на свидания возить. Ты скажи спасибо, что вообще заехали! Вы тут развлекаться будете, а мы – сидеть облизываться. У меня, между прочим, тоже подруга есть, я бы это время лучше с ней провел.

– Ой, ну ладно, ты-то еще успеешь. Саш! Что у вас Витя такой вредный?

Ленка, длинноносая пигалица, с изумительной точеной фигуркой, но невзрачным личиком, обладала весьма незаурядным характером и бойким нравом. А потому с первого дня задержания Янека, она пустила в ход все женские чары, весь арсенал кокетства, замешанного на мелком подхалимаже, и быстро нашла с сыщиками нужный тон свойской девчонки. При этом она умело давила на их сочувственное отношение. Если Янек был для оперов пусть не опасным и не таким уж сложным, но противником, то его молодая жена вызывала обычную человеческую жалость. Запопала девчонка: на второй день после свадьбы остаться «соломенной вдовой» с перспективой лет так на несколько…

В тесной прихожей однокомнатной квартиры развернуться было негде, поэтому, отстегнув Янеку наручники и пропустив его в комнату, Саня с Витькой сразу прошли в кухню. Пашка, пыхтя и цепляя локтями то вешалку, то зеркало на противоположной стене, стал выбираться из своего полушубка. Раздевшись наконец, он проверил, закрыта ли входная дверь и присоединился к коллегам.

За стенкой, в комнате, где уединились молодые, загрохотала музыка. Опера понимающе разулыбались: несмотря на присутствие гостей, Ленка при ее пылком темпераменте вряд ли будет соблюдать конспирацию и сдерживаться, оказавшись в объятиях своего молодца.

– Во как им приспичило, – прокомментировал Витька, – даже не отмылся после СИЗО.

Саня пожал плечами:

– Да вряд ли, Янек – чистюля.

Как бы в подтверждение этих слов, открылась дверь в комнату, и их подопечный босиком прошлепал в ванную.

Тот, кто хоть раз побывал в СИЗО или ИВС, хотя бы с кратким визитом, никогда не забудет липкий, мгновенно пропитывающий одежду и проникающий во все поры смрад, образованный миазмами параши и скоплением задыхающихся, постоянно потеющих от недостатка свежего воздуха людей, набитых в камеры по двойной-тройной норме.

Поэтому никого не удивило, что Янек полоскался и фыркал, как морж, добрые полчаса.

За это время сыщики оттаяли, оживились. Хозяйка расстаралась: к чаю наворотила полный стол разной выпечки. Не лишними оказались и тарелки с щедро нарезанной колбасой и сыром. Ленка, занырнув в ванную, чтобы потереть милому спинку, и выходя оттуда со шваброй и мокрой тряпкой в руках, заглянула на кухню:

– Мальчики, может, по рюмочке? В холодильнике все есть.

Саня, который сегодня утром пожертвовал завтраком ради дополнительных десяти минут вожделенного сна, создавая грандиозного вида бутерброд, добродушно ответил:

– Ладно, не суетись. Пить мы не будем, но можете не торопиться, часок – другой накинем. Вы-то покушаете? Янек тоже проголодался.

– Да я ему в комнате накрыла, в перерывах поест, – снова заставив сыщиков заулыбаться, игриво отозвалась молодайка, – а пока он домывается, лучше порядок наведу, вон понаследили…

И Ленка, не теряя даром времени, принялась вытирать утоптанные гостями полы в коридорчике и прихожей, энергично постукивая шваброй и переставляемой обувью. Часть наваленной на стул верхней одежды уволокла в комнату. Затем, вновь вооружившись тряпкой, заставила оперов, из предосторожности не ставших разуваться, вытереть ноги, а здоровенные, под сорок пятый размер, ботинки Янека утащила мыть в ванную.

– Вот суета! – пробурчал Пашка, которого вся эта бурная деятельность уже начала раздражать, – я представляю, что она с Янеком за два часа сделает. Надо будет его пораньше забрать, а то живого не довезем. Кстати, Саня, ты машину не отпустил? Может, Вовку подменить, пусть пожует?

– Да нет, он уже смотался, перекусил. Пусть под окном стоит. Хоть и четвертый этаж, вдруг Янек надумает альпиниста изображать.

Часа через полтора, выловив перерыв в музыке и паузу между ритмичными поскрипываниями полутораспальной кровати местного производства, Саня постучал в стенку:

– Эй, молодежь, заканчивайте, пора отчаливать. Сегодня пятница, в СИЗО долго ждать не будут, могут скандал закатить.

– Да мы все уже, – весело отозвался Янек и через пару минут, с ворохом одежды в руках, снова прошлепал в ванную.

Ленка, румяная, с блестящими глазами, обтянув свои откровенно просвечивающие прелести полупрозрачным мини-халатиком, в ожидании очереди под душ стояла на входе в кухню и весело трепалась с сыщиками. Ее явно забавляло, как они, отшучиваясь, то упорно рассматривают стены и потолок, то украдкой обстреливают ее быстрыми взглядами. «Вот зараза, – смущенно-весело думал каждый, – ведь почти голяком стоит, и хоть бы хны. Может, рассчитывает на продолжение, когда Янека отвезем? Ну, уж на хрен. На этом деле не один опер погорел. Так что зря стараешься, цыпа. У нас свои девочки есть, и получше».

Саня, допивая чай, с чашкой в руках подошел к окну, задумчиво глянул вниз: «Как там Вовка, скучает один? Что поделаешь, осторожность в нашем деле вещь первостепенная. Да что она так растрещалась? И ведет себя как-то странно, чересчур уж старается. Янек ей за такие номера может и по голове настучать, невзирая на наше присутствие. А вообще, чего она здесь стоит? Обычно они первые под душ бегут, их дело – дамское; это мужику можно полениться, поваляться – он не залетит…».

Саня повернулся к Ленке и увидел, как она, вздрогнув, напряглась, непроизвольно расставив руки и будто пытаясь закрыть своей миниатюрной фигуркой весь дверной проем.

Вот тут-то, будто мгновенно прокрутив пленку с записью всех событий последних двух часов, Саня вновь и по-новому увидел и понял то, что он должен был увидеть и понять раньше: Ленку, суетящуюся со шваброй возле входной двери, а затем заносящую в ванную ботинки Янека. Самого Янека, несущего в ванную ворох одежды, из-под которого виднеется край его пуховика, раньше остававшегося в прихожей…

Швырнув на стол чайную чашку, выхватив одной рукой из-под пиджака свой пистолет, а другой пытаясь отбросить отчаянно вцепившуюся в него девчонку, Саня прыгнул в коридорчик. Но рухнувшая в ноги Ленка и ударившая навстречу дверь ванной задержали его. А полуодетый Янек, после истошного вопля своей подружки, мгновенно ломанулся на выход, на какую-то долю секунды мелькнул перед застопорившимися операми, распахнул заранее открытую дверь в прихожей и бешено рванул навстречу воле…

В тряском УАЗике, по пути в горотдел, сыщики, перемежая повествование шедеврами ненормативной лексики, честно рассказали Игорю, как было дело.

Догнать Янека, несмотря на небольшую, казалось бы, фору – две-три секунды, не смог никто. Если быть точным, никто даже не смог увидеть, в каком направлении он смылся. Стянутые по тревоге наряды ППС, все наличные силы розыска и участковых обнаружить беглеца тоже не сумели.

Теперь сыщикам предстояло все начинать по новой. Только и радости, что знали, кого искать. Но многоэпизодное уголовное дело зависло в воздухе. А о предстоящей служебной проверке по факту побега и связанных с этим разбирательствах и думать не хотелось.

– Ладно бы сдернул сам, из-под конвоя, при выводке или еще как… Но за добро залепить такую поганку!

На мрачную реплику Александра отозвался только Витька:

– А ты больше с ними возись. Сколько раз я тебе говорил: все они пидоры, и верить никому нельзя.

В другой ситуации Саня, может, и вступил бы в дискуссию. Но сейчас обстановка к этому явно не располагала, и он промолчал.

Есть вещи, недопустимые даже для уголовника.

В вечной борьбе сыска с криминальным миром нередко случается, когда самых классных оперов обводят вокруг пальца их не менее остроумные противники. И как истинные профессионалы, в таких случаях сыщики не роняют слезы, не озлобляются. Сделав нужные выводы, а порой и посмеявшись сами над собой, они с еще большим азартом и изобретательностью начинают вести новую игру.

Есть профессионалы и на той стороне. Влетев в сети, расставленные розыском, многие из них не клянут судьбу, не пытаются угрожать или просить о пощаде. «Не верь, не бойся, не проси!» – закон старый. Но, тем не менее, известно немало примеров, когда конченые рецидивисты, на которых клеймо ставить негде, верили честному слову сыщика или держали свое слово, порой жертвуя ради принципа и самолюбия драгоценной свободой.

И по той же самой причине многие из оперов, каждый из которых знает о темной стороне человеческой натуры больше, чем сотни других сограждан, до конца службы сохраняют веру в людей, в проблески человечности даже у самых закоренелых уголовников. И многие из них готовы пойти на риск ради этой человеческой искорки в чужой душе.

Риск этот всегда велик. И нередко ответом на проявленное великодушие становится обычная подлость. Но удел нарушившего правила игры – ее продолжение уже без правил.

А потому, увидев в причудливом свете пробегающих мимо УАЗика неоновых фонарей Сашкины глаза и посмотрев на лица других оперов, Игорь четко осознал: они найдут беглеца, даже если их сегодня же поувольняют из милиции.

Найдут обязательно. И этот день будет для Янека не самым счастливым в жизни.

* * *

Для тех, кто настроен на милицейскую волну, ночной эфир – это почти как наркотик. Кто хоть раз по-настоящему окунулся в его волны, при первых же тональных встает в классическую стойку породистой легавой. Наверное, все-таки не зря уголовная шпана приклеила милиционерам такую кличку (только зря они думают, что обидную: если бы все люди были так умны и порядочны, как эти благородные животные!..).

– Внимание всем патрульным, постам и нарядам! – высокий, звенящий, как струна, голос Нелечки, оператора 02, разом обрубает все разговоры в патрульных УАЗиках, и мгновенно взвинчивает нервы. Десятки людей в милицейской форме, рассредоточенных по городу, разом превращаются в одно настороженное, готовое к любому поединку, многоликое и многорукое живое существо.

– Приблизительно пять-семь минут назад, от дома 64 по улице Карла Маркса угнана автомашина ВАЗ 2106, бежевого цвета, госномер… Со слов свидетелей, автомашина направлялась в сторону Кольцевой. В салоне оставлены документы на имя владельца Никиченко Павла Степановича…

– Двадцатый пошел!

– Двадцать девятый пошел!

– Двадцать седьмой пошел…

– Я пятьсот двадцать семь! Вижу его!

– Где видишь? Олух! – взрывается эфир.

Наверное, нет экипажа, который не рявкнул что-нибудь нелестное в адрес бестолкового постового. Да только связь – наша, отечественная, и больше одного голоса на канале не слыхать. Но в раскаленном эфире такое ощутимое напряжение, что, кажется, все участники погони воспринимают друг друга без всяких радиостанций.

– На Наровчатова пошел вниз от роддома! Дислокацию знать надо, умники!

– Я двадцатый, гоню его по Пролетарской в сторону Простоквашина!

– Двадцатый, я шестьдесят четвертый, вижу вас! Отжимай его на Веселую, я перекрываю!.. Отжимай, отжимай!.. Эй, ну что там у вас?! Чего молчите?!

– Успокойся, родной, и возвращайся на маршрут. Раньше шустрить надо было, – язвительно-торжествующий голос водителя «двадцатки» предваряет его официальную информацию:

– Центр – двадцать!

– Слушаю, двадцатый…

– Машина задержана, людей взяли.

– Высылаю группу.

– Двадцать семь Центру!

– На связи…

– Ленина… квартира… жалоба соседей: шум, крики.

– Понял, пошел.

– Центр – двадцать семь!

– Слушаю, двадцать седьмой.

– По Ленина отработали.

– Что там?

– Дед с бабкой, обоим за шестьдесят. Бабка закатила скандал, колотит деда, жалуется, что он ее не удовлетворяет. Разобрались на месте.

– Как, конкретно?

Чей-то невинный голос вставляет:

– Удовлетворили бабку…

– Кто дурит в эфире? – но строгой выволочке не суждено завершиться: ктo-то в приступе смеха нечаянно нажимает тональный, звучащий уже не сигналом тревоги, а веселым камертоном. Нелечка тоже не выдерживает и звонко хохочет за пультом, предусмотрительно отпустив клавишу передатчика.

– Двадцать – Центру!

– Слушаю…

– Пресс-группа на борту?

– Да.

– Забрось в отдел, он срочно нужен сыщикам.

Патрульный УАЗик, разбрызгивая майские, тронутые по краям ледком лужи, подкатил к горотделу. На крыльце стоял, поеживаясь на усилившемся к вечеру ветерке, невысокий, светленький Саня Жолобов, сыщик из областного УВД. Не очень разговорчивый, но всегда доброжелательный, Александр несколько лет отпахал «на земле» и никогда не отказывал в помощи, если городские коллеги начинали зашиваться. Увидев Игоря, он приветственно махнул рукой:

– Давай сюда!

– Привет, что тут у вас стряслось?

– Зацепили Янека.

– Да ты что!

– Точно. Ребята уже там, пасут квартиру, а меня попросили тебя забрать.

– Долго он бегал…

– Два месяца погулял.

– На чем едем?

– На пешаке. Вон, пятиэтажку на углу видишь?

– Ну молодец, почти напротив горотдела устроился…

– А какая разница, все равно с адреса почти не вылазит. Ладно, пошли, только камеру припрячь.

– Да я ее пока в кейс уберу. В темноте не понять.

Аккуратно обойдя дом, чтобы не светануться перед окнами, Александр с Игорем прошли во двор. Под козырьком подъезда, покуривая, стояла неразлучная троица: Саня Петров, Пашка и Виктор.

– О, а что вы тут, как три тополя на Плющихе?

– Да все уже, Ленка у него побывала, видно, пожрать принесла. Ушла только что. А подъезд из его окон не просматривается.

– И никуда ему не спрятаться, не скрыться… – весело пропел Витька.

– Пошли, нечего тянуть. Только осторожно. Люди говорят, он на уход из города серьезно готовится, оружие искал.

Жолобов остался внизу приглядывать за окнами.

Остальные поднялись наверх, остановившись перед дверью на третьем этаже.

В двери был глазок. Игорь вопросительно глянул на Саню, но тот успокаивающе махнул рукой и, когда сыщики разошлись по сторонам дверного проема, чтоб не нарваться на дурной выстрел, позвонил: длинный – два коротких – длинный – один короткий.

Даже не обострившимся слухом, а скорее, интуицией Игорь уловил чье-то присутствие за дверью: очевидно, глянув в глазок и никого не увидев, человек замер.

– Привет, Янек. Это мы, – голос Петрова был спокоен, как обычно. – Сейчас ты откроешь замок, отвернешься к стене и сцепишь руки за головой. Если через минуту не сделаешь, что говорю, сломаем дверь, и я тебя пристрелю. Лично. С удовольствием.

Минута не показалась вечностью, как принято писать в детективах. Она прошла, как положено, ни медленно, ни быстро.

Сыщики подняли вверх приготовленные ПээМы, Игорь отшагнул чуть назад, чтобы снять все происходящее, и в этот момент замок стал медленно проворачиваться. Когда он щелкнул в последний раз, Саня спросил:

– Стоишь, как сказано?

– Д-да, – отозвался из-за черной дерматиновой обивки глухой, вздрагивающий голос.

Толчком ноги Витька распахнул дверь, и стволы Макаровых, готовых выплюнуть смерть, нацелились на стоящую в углу высокую фигуру. Янек, белый, как мел, повернув голову, обреченно смотрел из-под локтя на приближающихся оперов.

Саня, обыскав его, неторопливо убрал пистолет в кобуру под мышку, развернул Янека и без лишних слов въехал ему кулаком в зубы. Тот согнулся, пытаясь защитить лицо и пах. Подскочили Пашка с Виктором, и пару минут слышались только глухие звуки ударов кулаками и звонкие – оплеух.