Текст книги "Антисоветская блокада и ее крушение"

Автор книги: Валерий Шишкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Иные инструкции от своего правительства имел английский представитель. Уже сам выбор О’Грэди, который не являлся профессиональным дипломатом, а был членом парламента от лейбористской партии и представителем британских тред-юнионов, показывал, что английское правительство еще опасалось компрометировать себя перед «цивилизованным миром» прямыми политическими контактами с большевиками. В инструкции, которую Керзон направил О’Грэди 13 ноября, последнему предписывалось «быть особенно осторожным, чтобы не поддержать любую попытку вести переговоры по иным вопросам, чем обмен пленными».^{363} В дальнейшем, когда Керзон получил информацию от французского посла в Лондоне о намерениях Литвинова возбудить в переговорах вопросы о снятии блокады, возобновлении торговли между Англией и Советской Россией и о прекращении материальной поддержки Деникину (О’Грэди якобы согласился их обсудить), он был крайне раздражен и обеспокоен. В письме от 26 ноября Керзон требовал строго придерживаться полученной инструкции. Касаясь предполагаемых шагов Литвинова, Керзон предлагал относительно двух последних из перечисленных выше вопросов «отказываться даже от выслушивания любых мирных предложений такого характера». Вместе с тем он допускал, что вопрос о блокаде может стать элементом переговоров, и в этом случае О’Грэди предписывалось запросить дальнейшие указания Форин оффиса.^{364}

Информация, полученная Керзоном о намерениях Литвинова, в основном подтвердилась, поскольку уже 29 ноября последний, предъявив свои полномочия на ведение мирных переговоров, возбудил перед О’Грэди вопрос о необходимости достигнуть общего мирного соглашения между РСФСР и союзными государствами.^{365}

Особое внимание Литвинов уделял проблеме ликвидации военно-экономической блокады и возобновления торговых отношений между РСФСР и капиталистическими странами, и в частности Англией. Посланник США в Дании сообщал, например, 2 декабря в госдепартамент, что «переговоры О’Грэди с Литвиновым теперь в значительной части сконцентрировались в вопросе о внешней торговле». В этом донесении О’Грэди характеризовался как сторонник возобновления торговых отношений с Советской Россией в интересах Великобритании, полагающий в то же время, что снятие блокады и восстановление коммерческих отношений с Западом в конечном счете приведет к реставрации капитализма в России.^{366}

22 декабря 1919 г. Литвинов направил О’Грэди письмо, в котором, резко осуждая политику военно-экономической блокады, высказывал мнение Советского правительства о необходимости не только декларировать отказ от нее, но и дать возможность Советской России вступить в действительные экономические отношения с западными странами. «Нельзя уйти от того факта, – писал он, – что Великобритания нуждается в льне и другом сырье, производимом в России, и что Россия в свою очередь может ввозить огромное количество промышленных изделий из Великобритании». Литвинов подчеркивал готовность Советского правительства добиваться «установления действительного мира» и «экономических отношений между двумя странами на здоровой основе».^{367} Несколько дней спустя с этим меморандумом ознакомился Керзон, который сделал на нем пометку, констатирующую, что, поскольку документ содержит предложения вступить в мирные переговоры и снять блокаду, он выходит за пределы инструкций, данных О’Грэди.^{368}

Если Керзон явно оппозиционно встречал всякое предложение, направленное на ликвидацию военно-экономической блокады и возобновление торговых сношений о Советской Россией,^{369} то О’Грэди не без влияния Литвинова все более решительно становился на точку зрения немедленного пересмотра проводившейся ранее политики. По всей вероятности, он был также хорошо информирован о тех изменениях, которые назревали в отношении английского правительства к этой проблеме.^{370}

14 января 1920 г. О’Грэди направил письмо Керзону, в котором настойчиво предлагал решить вопрос о прекращении блокады и «сделать необходимые представления Верховному совету (Антанты. – В. Ш.) для достижения этой цели как можно скорее».^{371} Ответа так и не последовало, поскольку в тот же самый день по инициативе Ллойд Джорджа данный вопрос стал предметом специального обсуждения Верховного совета Антанты.

Совершенно очевидно, что энергичные усилия М. М. Литвинова не прошли бесследно. С полным основанием в отчете Наркоминдела отмечалось, что «доклады О’Грэди, несомненно, не в малой мере повлияли на январское решение Верховного совета» о снятии блокады».^{372} Таким образом, все рассмотренные выше военные и политические события и факторы с осени 1919 г. постепенно, но неуклонно побуждали империалистические державы лихорадочно искать иные пути решения «русского вопроса». В новой ситуации сохранение внешнего кольца блокады в значительной мере утрачивало свой первоначальный смысл. Разумеется, осознание бесплодности такой политики правящими кругами империалистических держав пришло далеко не сразу. Потребовались еще и дополнительные усилия советской дипломатии, с одной стороны, и трезво мыслящих политиков и экономистов Запада – с другой, чтобы было принято первое, половинчатое решение руководителей держав Антанты, которое повлекло за собой в последующем ликвидацию всей системы военно-экономической блокады Советского государства.

Самым примечательным в развитии этого процесса было то, что отнюдь не соображения незаконности, вопиющего несоответствия этой политики нормам международного права, ее аморальности и бесчеловечности оказали влияние на перемену позиции глав правительств империалистических держав. Ничуть не переменились и их взгляды на возможность, допустимость и правомерность существования в мире государств только одной системы – капиталистической. Главными мотивами начавшейся «смены вех» в отношении политики открытой и полной военно-экономической блокады Советского государства были намерения использовать новые средства борьбы против пролетарского государства, коль скоро старые оказались безрезультатными, и получить выгоду от экономического обмена с ним.

Об этом свидетельствуют исторические события, которые привели к пересмотру в январе 1920 г. Верховным советом Антанты своей прежней позиции. Прежде чем перейти к рассмотрению событий, связанных с этим решением, следует вкратце остановиться на предыстории вопроса.

В начале января 1920 г. чиновник министерства продовольствия и британский представитель в Верховном экономическом совете Э. Уайз составил меморандум, озаглавленный «Экономические аспекты британской политики в отношении России». Содержание этого документа сводилось к следующему.^{373} До недавнего времени, отмечал автор, политику союзников в «русском вопросе» определяли главным образом политические и военные соображения; цель меморандума состоит в том, чтобы изучить экономические аспекты этой проблемы. Далее Уайз рассматривает довоенный экспорт России с точки зрения «экономической стабильности и организации всего мира», а также торговых интересов Англии. Вывод, который делает автор из этого раздела своего доклада, заключается в том, что «продолжение гражданской войны и блокады России отрезает от остального мира громадные продовольственные и сырьевые ресурсы и является одной из главных причин высоких мировых цен».

Далее Уайз рассматривает возможные последствия продолжения политики военно-экономической блокады и весьма убедительно показывает бессмысленность ее осуществления. Какие же доводы выдвигаются в меморандуме в связи с рассмотрением этой политической линии? Военные успехи большевиков привели к тому, что Советская Россия либо уже вернула, либо имеет возможность вернуть в самом ближайшем будущем основные сырьевые и промышленные области. В связи с этим дальнейшая политика блокады становится беспредметной. Эта тактика, продолжает Уайз, станет невозможной и вследствие реальных шансов у Советского правительства заключить мир с Эстонией и другими прибалтийскими странами.

Кроме того, отмечалось в меморандуме, военно-экономическая блокада, противоречащая нормам международного права, не встречает сочувствия в ряде государств (Германия, нейтральные страны), которые вряд ли можно будет надолго удержать от торговли с Советской Россией. Наконец, Уайз указывает и на решительное осуждение политики блокады широким общественным мнением Англии.

В связи с такой оценкой сложившегося положения Уайз предложил: «Избегая пока формального дипломатического признания большевистского правительства, окончательно отказаться от блокады и не чинить никаких препятствий восстановлению торговых отношений со всей Россией». Эта политика, по его мнению, позволит начать торговые операции через Петроград, а в скором времени и через Одессу и получить из Советской России хлеб и другое продовольствие в обмен на сельхозмашины, мануфактуру и т. д. Торговля эта могла бы осуществляться через русские кооперативы, имеющие налаженный аппарат в Лондоне. Вместе с тем автор замечает, что промедление с осуществлением новой политики в дальнейшем может привести к столкновению с сильной конкуренцией Германии и США, которые пока еще не имеют возможности внедриться на русский рынок. В заключение выражалась надежда, что снятие блокады заставит Советское правительство сделать серьезные экономические и политические уступки Западу.

7 января 1920 г. Керзон распространил меморандум Уайза среди членов британского кабинета.^{374} Это, однако, не означало, как мы могли убедиться ранее, что он разделял позицию автора документа. Тем не менее точка зрения Уайза, по-видимому, совпадала со взглядами самого Ллойд Джорджа, который к этому времени уже пришел к выводу о тщетности старых методов борьбы с большевизмом. По его инициативе Верховный совет Антанты и приступил к обсуждению вопроса о торговой политике в России. Ллойд Джордж представил на рассмотрение делегатов Франции и Италии меморандум, который либо дословно совпадал с запиской Уайза, либо базировался на ней.^{375}

Франция, 14 января 1920 г. Идет последняя серия заседаний затянувшейся на целый год Парижской мирной конференции. В одном из уютных залов Версальского дворца собралась «большая тройка»: главы правительств Франции (Ж. Клемансо), Англии (Д. Ллойд Джордж), Италии (Ф. Нитти). Тут же многочисленные эксперты, члены Верховного экономического совета, секретари, переводчики, стенографистки и специально приглашенные контрреволюционные руководители заграничного аппарата русских кооперативов («Иноцентра») – К. Р. Кровопусков, А. М. Беркенгейм.^{376} В ходе совещания Беркенгейм дал характеристику русских кооперативов как аполитичных обществ, остановись на их возможностях в организации торговли с Западом. На вопрос Ллойд Джорджа, «думает ли Беркенгейм, что это есть наиболее эффективный путь нанесения удара большевизму», последний ответил, что «он абсолютно уверен в этом».^{377} Поясняя свою мысль, Беркенгейм охарактеризовал Советскую власть как власть меньшинства, которая якобы держится лишь благодаря чрезвычайным обстоятельствам (голод, блокада, война). Клемансо сказал, что экономическая сторона вопроса (потребности России в импорте и ее экспортные возможности) не вызывает сомнений. Но как организовать товарообмен, не допуская вмешательства Советского правительства? Беркенгейм ответил, что для него самого это не вполне ясно, но союзные правительства должны добиваться, чтобы кооперативы вели дела исключительно «по своему собственному усмотрению». Находясь в весьма сложных условиях, Советское правительство, возможно, согласится на это требование.^{378} Ллойд Джордж в своем выступлении отметил, что «с точки зрения обмена и цен русские поставки жизненно необходимы». Основная цель, которую преследовало снятие блокады и установление торговли через кооперативы, была выражена им следующим образом: «… эта схема может разрушить большевизм. В тот момент, когда будет установлена торговля с Россией, коммунизм должен уйти». Точка зрения Ллойд Джорджа была поддержана Нитти, который согласился, что торговля есть «подходящий путь нанести удар большевизму», и Клемансо. Для конкретной разработки «кооперативной схемы» с точки зрения финансов, обмена товарами и т. д. была создана комиссия из представителей держав, участвовавших в заседании, во главе с Уайзом.^{379}

На следующем, решающем заседании Верховного совета 16 января 1920 г. был рассмотрен доклад комиссии Уайза, излагавший конкретные меры возобновления торговли с Россией через кооперативные организации.^{380} Французские делегаты Вертело и Камерер высказались за такую формулировку резолюции, которая бы не давала повода считать ее актом признания Советского правительства. Доклад комиссии Уайза был одобрен, и была принята резолюция Верховного совета Антанты, опубликованная в прессе.^{381}В ней разрешался «обмен товарами на основе взаимности между русским народом и союзными и нейтральными странами». Право организации обмена сырья и продовольствия на предметы первой необходимости и изделия других государств предоставлялось кооперативным организациям. «Эти меры, – указывалось в заключение, – не означают перемену в политике союзных правительств по отношению к Советскому правительству».^{382} 20 января Верховный совет составил текст телеграммы, направленной американскому правительству, где разъяснялись причины перехода к новой политике в «русском вопросе» и предлагалось единство действий в ее осуществлении.^{383}

Подводя итоги всему ходу обсуждения «русской проблемы» Верховным советом Антанты и основываясь на тех документах, которые ему сопутствовали, можно достаточно полно выявить те основные причины, которыми руководствовались союзники, приступая к пересмотру своей тактики. Провозглашение отказа от политики полной военно-экономической блокады и решение возобновить торговлю с «русским народом» хотя бы через кооперативы было вынужденным. Главными причинами, побудившими правительства великих держав пойти на это, как отмечалось, были развал в результате побед Красной Армии внутреннего кольца экономической блокады, крах старых средств и стремление испытать новые методы борьбы с Советской властью, наконец, хозяйственные потребности самих стран Запада в экономическом обмене с пролетарским государством. По поводу последней причины В. И. Ленин говорил на IX Всероссийском съезде Советов: «Мы знаем, что экономическое положение тех, кто нас блокировал, оказалось уязвимым. Есть сила большая, чем желание, воля и решение любого из враждебных правительств или классов, эта сила – общие экономические всемирные отношения, которые заставляют их вступить на этот путь сношения с нами».^{384}

То, что это принималось в расчет при определении новой линии действий в «русском вопросе», говорит опубликованный спустя некоторое время доклад Верховного экономического совета об экономическом положении в Европе, где продовольственным и сырьевым поставкам из Советской России отводилась первостепенная роль в смягчении нараставшего хозяйственного кризиса.^{385} Что касается целей, которые преследовала новая политика, то их было две, хотя обе сводились к одному – свержению Советской власти «мирными» средствами.

Первая заключалась в том, чтобы посредством торговли через кооперативы активизировать все оппозиционные слои и группы русского общества в борьбе с Советской властью. Так, например, близкая Ллойд Джорджу «Дэйли кроникл» связывала основные политические расчеты новой тактики с активизацией главным образом русского крестьянства, казавшегося ей наиболее подходящим классом для выполнения задачи свержения большевизма, тем более что в кооперативах, которые оказались бы связанными с Западом по выработанной торговой схеме, состояли миллионы крестьян.^{386}

Вторая цель основывалась на представлениях Ллойд Джорджа, разделяемых Нитти, что установление торговли поможет возобновлению нормальных экономических условий жизни в России, что явится лучшим средством разрушения «экстремистских форм» самого большевизма и в конечном итоге приведет к реставрации старого капиталистического уклада. Эта мысль была наиболее отчетливо сформулирована Ллойд Джорджем в парламенте 10 февраля 1920 г. «Мы потерпели неудачу в попытках восстановить Россию силой, – говорил он. – Я полагаю, мы можем спасти ее посредством торговли». Торговля, по его мнению, была лучшим способом покончить с «необузданностью большевизма, чем любой другой метод».^{387}

Какими бы целями ни руководствовался Верховный совет Антанты, принятые решения означали крах открытой политики военно-экономической блокады Советской России. Конечно, от признания ее провала до осознания империалистическими державами необходимости нормализовать политические и экономические отношения с РСФСР потребовался еще достаточно продолжительный период борьбы Советского правительства за выход из изоляции. Но эта борьба развивалась уже в более благоприятных международных условиях, характеризовавшихся формальным отказом союзных правительств от политики военно-экономической блокады.

БОРЬБА ПРОТИВ СКРЫТОЙ БЛОКАДЫ.

ВОЕННО-МОРСКАЯ БЛОКАДА И ЕЕ ЛИКВИДАЦИЯ

Январское решение Верховного совета Антанты еще отнюдь не означало, что империалистические державы полностью покончили с политикой военно-экономической блокады. Документы свидетельствуют о том, что в течение почти всего 1920 и отчасти 1921 г. эта политика еще в значительной степени оставалась в силе, хотя открыто уже не провозглашалась, а ее результативность снизилась вследствие разгрома основных сил внутренней контрреволюции, ухода с территории Советской России части интервентов и заключения мирного договора РСФСР в феврале 1920 г. с буржуазной Эстонией, а затем с Латвией и Литвой.

Общее состояние отношений Советской России с капиталистическим миром в 1920 г. В. И. Ленин охарактеризовал на IX съезде РКП (б) следующим образом: «Государства Антанты с большевиками находятся ни в мире, ни в войне, у них есть и признание нас, и непризнание».^{388} И в самом деле, с одной стороны, решение о снятии блокады и возобновлении торговли с «русским пародом» означало заметный поворот в политике империалистических держав в «русском вопросе». В. И. Ленин считал это «крупным фактом международного значения», благодаря которому, хотели или нет того правительства стран Актанты, Советское государство оказывалось в «сфере всемирных междугосударствепных отношений» и получало известные возможности перехода к мирному строительству.^{389} С другой же стороны, совершенно справедливо резолюция Верховного совета Антанты от 16 января 1920 г» была оценена Советским правительством лишь как «теоретическое снятие блокады»,^{390} сопровождавшееся массой оговорок, недомолвок и возможностей возврата к прежнему курсу.

Ограниченность и недостаточность нового хода в «шахматной игре союзников»^{391} была хорошо раскрыта М. М. Литвиновым в интервью редактору одной из английских газет вскоре после опубликования резолюции Верховного совета от 16 января 1920 г. «Парижское решение относительно блокады, – говорил Литвинов, – пока является только бумажным заявлением, которое еще должно быть проведено в жизнь». Для нормального развития торговли необходимо создать политические условия: взаимное представительство, свободные телеграфные сношения и т. д. В заключение заместитель наркома иностранных дел отметил, что «экономическое значение парижского решения всецело зависит от искренности намерений и общей политики союзников по отношению к России».^{392} Общая же политика главных капиталистических держав в «русском вопросе» почти на всем протяжении 1920 г., представляла собой сочетание мирных и военных форм, колебание от переговоров с большевиками до подготовки и поддержки польского наступления на Советскую Россию.^{393} Все это, естественно, не могло не отражаться на характере отношений, складывавшихся под влиянием решения 16 января, и определяло состояние неполной, или скрытой, военно-экономической блокады Советского государства.

В чем же конкретно выражалась эта политика в 1920 г.? Основными элементами военно-экономической блокады было запрещение союзными державами гражданам своих стран вести торговлю с РСФСР, предложение нейтральным государствам следовать той же тактике, установление морской блокады северного, Балтийского и Черноморского побережий Советской России. Все эти меры не претерпели заметных изменений после принятия Верховным советом Антанты решения о возобновлении сношений с «русским народом» и лишь с течением времени и под влиянием изменившейся политической обстановки начали медленно отмирать. Вопрос о возможности деловым людям вести торговлю с РСФСР не получил никакого разрешения почти в течение всего 1920 г. во Франции и был чисто формально решен в США лишь в июле этого года. В официальном заявлении госдепартамента на этот счет от 7 июля 1920 г. единственная позитивная фраза об отмене ограничений, «стоявших до сих пор на пути торговли и сношений с Советской Россией», терялась среди массы оговорок, двусмысленных толкований и регламентаций. В нем говорилось о том, что остаются в силе прежние ограничения в отношении экспорта ряда товаров производственного назначения, отказ от «политического признания в данный момент или в будущем» Советской власти, ведение экономических отношений и торговли деловыми людьми исключительно на «свой страх и риск», без поддержки правительства США. В заявлении содержались различные предостережения относительно «законности» товаров, которыми располагало Советское государство, о том, что выдача паспортов, виз, а также почтовая связь с Россией не возобновлялись и т. п.^{394} Двусмысленность и лицемерие этого документа были сразу же вскрыты Л. К. Мартенсом, который 8 июля 1920 г. указал, что заявление госдепартамента от 7 июля 1920 г. «отнюдь не разрешает проблемы установления торговых отношений между Россией и Соединенными Штатами».^{395} Даже инициатор снятия блокады – английское правительство – был весьма далек от того, чтобы быстро и решительно покончить со старой политикой.

Из документов британской внешней политики за 1920 г. мы узнаем, что частичное снятие блокады вовсе еще не означало разрешения гражданам Великобритании начать торговлю с Советской Россией.^{396} Ряд материалов дает основание полагать, что эмбарго в течение значительного времени сохраняло свою силу применительно к самому важному для Советской России – ее импорту из Англии. «Нет возражений, – сообщал Керзон 20 мая британскому представителю в Копенгагене, – против того, чтобы английские граждане заключали сделки с русской делегацией, но экспорт товаров из Соединенного королевства в Россию еще запрещен».^{397} Даже в октябре 1920 г. министерство иностранных дел беспокоилось о том, чтобы товары английского происхождения, направляемые в Ревель, не оказались в конечном счете предназначенными для Советской России.^{398}

Другой важный элемент блокады – запрещение всем остальным государствам торговать с РСФСР – также не был устранен в полной мере. Конечно, договор с Эстонией позволил пробить брешь в экономическом окружении. Но если у союзников нашлось в 1918–1919 гг. время сначала фактически, а затем и юридически (нота 10 октября) позаботиться о привлечении к политике военно-экономической блокады нейтральных государств, то после решения Верховного совета Антанты 16 января никаких официальных документов, освобождающих эти страны от навязанных им обязательств, не последовало. Политическим деятелям Скандинавских государств, например, оставалось лишь догадываться, можно торговать с Советской Россией или нет, и согласовывать любой шаг в этой области с мнением лидеров великих держав, сложившейся общей политической обстановкой и т. д.

Больше того, обострение положения в Европе в августе 1920 г. в связи с наступлением белополяков против Советской России грозило рецидивом экономической блокады в полном ее объеме. На совещаниях английского и французского премьеров и военных представителей обеих стран в Хейте 8–9 августа 1920 г. обсуждались и были приняты резолюции, по существу означавшие возобновление – наряду с военными мерами – политики полной экономической блокады, в случае если Советское государство не согласится на предложенные союзниками условия мира с Польшей.^{399} Министерство торговли Великобритании в это время обратилось к правительству с предложением возобновить блокаду Советской России и разрабатывало практические меры запрета торговли «с врагом» на случай военного конфликта.^{400}

Л. Б. Красин, который в это время был в Лондоне в связи с переговорами о заключении торгового договора между двумя странами, сообщал в Москву 17 августа 1920 г., что «сейчас весь узел положения в политике» и что английское правительство фактически отказывается возобновить торговые переговоры.^{401}С другой стороны, правительство Ллойд Джорджа опасалось, что возврат к политике полной военно-экономической блокады приведет к острейшему внутриполитическому кризису. В июле – августе 1920 г. в стране царила атмосфера массового возмущения действиями правительства. Сначала конгресс тред-юнионов, а затем созванная «Советом действия» Национальная рабочая конференция потребовали от кабинета прекращения военных приготовлений, отказа от прямого или косвенного участия в блокаде Советской России, установления действительных торговых отношений с нею.^{402}

Все эти обстоятельства, а также начавшиеся вскоре советско-польские переговоры о перемирии предотвратили полное восстановление блокады, но хейтские решения показали, насколько непрочно еще утвердилось в сознании лидеров западного мира понимание необходимости навсегда покончить со старой политикой. Следовательно, говорить о ликвидации военно-экономической блокады в полном объеме на протяжении значительной части 1920 г. нет никаких оснований.

Весь 1920 и начало 1921 г. Советское государство было вынуждено шаг за шагом противодействовать политике экономической блокады в ее скрытой, половинчатой форме. Эти усилия приводили к определенным результатам, позволяя в ряде случаев сокращать зону ее применения, добиваясь ее прорыва на некоторых направлениях.

Первым таким успехом было завершение переговоров и заключение соглашения с Эстонией. Как уже говорилось, известие о решении Верховного совета Антанты 16 января 1920 г. позволило подписать 2 февраля 1920 г. мирный договор между Советской Россией и Эстонией. Договор этот содержал политические, территориальные и экономические условия у регулирования отношений двух сторон. Благодаря этому перед Советским государством открывалась реальная возможность установления первых легальных торговых связей и с этой страной, и с некоторыми деловыми кругами других капиталистических стран. Значение договора с Эстонией для Советской России, более года пребывавшей в состоянии полной политической и экономической блокады, было велико. В. И. Ленин считал, что благодаря миру с Эстонией Советское государство пробило «окно» или «окошко в Европу», которое позволяет начать торговые отношения с Западом и получать оттуда основные продукты, необходимую техническую помощь и т. д.^{403} Подписание мирного договора дало возможность уже 18 февраля 1920 г. направить в Эстонию довольно многочисленную советскую экономическую делегацию во главе с И. Гуковским, которая через три дня прибыла в Ревель и тотчас же приступила К закупкам товаров для Советской России.

До Октябрьской революции И. Э. Гуковский был активным участником рабочего движения в России. Его революционная деятельность началась в Петербурге в 1898 г. Отбыв пятилетнюю ссылку за агитацию среди ижорских рабочих и принадлежность к социал-демократической партии, Гуковский продолжал партийную работу в Баку, Одессе, Москве. После победы Февральской революции он был назначен казначеем ЦК РСДРП (б). Коммерческий опыт, приобретенный им в этой должности, пригодился в 1918–1919 гг., когда он был заместителем наркома финансов РСФСР, и позднее, после назначения полпредом в Эстонию, где ему пришлось заняться организацией внешнеторговых операций молодой республики Советов. На этом посту он и скончался в 1921 г. в возрасте 50 лет.^{404}

Конечно, Эстония не могла стать сколько-нибудь значительным партнером Советского государства в хозяйственной области. Однако она явилась той первой брешью, той отдушиной, через которую впервые со времени установления блокады удалось наладить ввоз товаров, отчасти местного производства, а главным образом изделий промышленности из других европейских стран. Перечень товаров, закупленных в Эстонии за первые четыре месяца работы советской делегации, показывает, насколько велики были потребности Советской России буквально во всем самом необходимом и насколько разнообразны были сделки и закупки этого периода. «Нам удалось, – говорилось в отчете Гуковского в НКВТ от 6 июля 1920 г., – закупить здесь за это время следующее: сельдей 5442 бочки, пил поперечных 249 000 штук, цементу 33 420 бочек, гвоздей 180 000 пудов, рельсовых скреплений 70 000 пудов, кожи подошвенной около 1000 тонн, сетей рыболовных 293 шт., колунов 5000 штук». Далее перечислялись многочисленные виды других товаров.^{405}

Благодаря миру с Эстонией 18 апреля 1920 г. легально по железной дороге поступили закупленные советской делегацией товары. Договор с Эстонией, как говорил Г. В. Чичерин на пленарном заседании ВЦИК 4 февраля 1920 г., «превратился, так сказать, в генеральную репетицию соглашения с Антантой, превратился в первый опыт прорыва блокады и в первый эксперимент мирного сожительства с буржуазными государствами».^{406}

Вторым направлением, которое избрало Советское правительство, для того чтобы добиться действительной ликвидации блокады и установить торговые отношения с капиталистическими странами, было использование «кооперативной схемы». Поскольку иных возможностей вступить в экономические связи с внешним миром не имелось, оно волей-неволей должно было вступить в «кооперативную игру», начатую союзниками. В этой игре большинство козырей оказалось в его руках. Расчеты лидеров западных держав на антисоветски настроенных русских заграничных кооператоров типа А. М. Беркенгейма и К. Р. Кровопускова довольно скоро потерпели полный провал. Подлинный хозяин кооперации – Центросоюз – после Октябрьской революции в России уже стоял на советской платформе.

С июля 1919 г. заместителем председателя Центросоюза был избран Андрей Матвеевич Лежава, член партии с 1904 г., активный участник революционного движения в Тифлисе, Воронеже, Нижнем Новгороде, Саратове, Москве. Он возглавил созданное по решению ЦК РКП (б) коммунистическое большинство в правлении Центросоюза, и постепенно буржуазные элементы были отстранены от руководства этим всероссийским кооперативным объединением.^{407}