Текст книги "Иноземцы на русской службе"

Автор книги: Валерий Ярхо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Но так ли уж завидно было положение Анны Моне при Петре, чтобы за него держаться? Обитатели Немецкой слободы смотрели на Анну так же, как нынче в России смотрят на девушек, сожительствующих с сыновьями африканских царьков. Для нее звание «кукуйской царицы» было скорее не титулом всемогущества, а клеймом. Пока был жив отец и влиятельные друзья при дворе, она терпела эту роль «рабы любви», зависимой от милости венценосного друга-господина. Однако Анна Моне была нормальной женщиной, может, и не идеальной, но дочерью своего времени, получившей определенное воспитание и не лишенной трезвого рассудка. Вряд ли она задумывалась о русской короне. В течение десяти лет, живя с русским царем на положении «первой подруги», она пыталась организовать совместную жизнь на семейный лад. У Анны был прекрасно обустроенный, уютный дом с цветником. У нее были лучшие коровы в Немецкой слободе, дававшие щедрые надои на зависть другим хозяйкам. Отличный огород, устроенный по всем правилам агрономического искусства, приносил пышные урожаи. Никто в Немецкой слободе не умел солить капусту и огурцы, как Анна Моне. По осени эти работы превращались в целый праздник, когда девки-прислужницы, соседки-бюргерши и сама хозяйка в больших деревянных корытах острыми лунообразными секачами рубили капусту с ее собственного огорода, шинковали крепкую морковь, только что принесенную с грядок, и набивали ими бочки вперемешку с солью.

Все это было предметом женской гордости уроженки слободы, в которой женщине отводилась роль домоправительницы, хранительницы очага, матери, жившей в кругу «кухен, киндер, кирхен» – кухня, дети, церковь. Но Петру все это было не слишком надо. Он жил своими прихотями, а «в семью» только играл, перемежая визиты к Анне с дикими кутежами. Для нее не было секретом то, что «герр Питер» участвует в оргиях, устраиваемых при дворе, что он имеет связь с ее же лучшей подругой, дочерью пастора Еленой Фадемрехт. И это было совсем не мимолетное увлечение – сохранилась целая переписка между любовниками, где фройлен Фадемрехт называет «герра Питера» разными ласковыми именами и интимными прозвищами, которые не оставляют никаких сомнений в сути их взаимоотношений. Кроме того, при дворе царской сестры – царевны Натальи Алексеевны в Преображенском жили несколько красивых «метресс», коих государь «употреблял для амурных экзеркций». В число царских избранниц входили сестры Александра Меншикова – Анна и Марья, сестры Арсеньевы – Дарья и Варвара да еще Анисья Кирилловна Толстая. Известно, что среди дам, обитавших при дворе сестры, за обладание сердцем царя шла нешуточная борьба. Главной конкуренткой Моне из числа «Преображенских метресс» была красавица Дарья Арсеньева. Позже к этой компании присовокупили привезенную из Ливонии Марту Скавронскую, после принятия православного крещения ставшую Екатериной Алексеевной.

Томимая унижающей неопределенностью своего положения, Анна Моне нашла сочувствие в единоверце и немце по крови. Это был саксонский посланник Кенигсек, по трагической случайности погибший, находясь при ставке русского царя. На его теле нашли медальон с портретом Анны, и их связь раскрылась. Это стоило ей опалы. Но тут возник новый поклонник, прусский посланник при дворе Петра Кайзерлинг. Он был бы блестящей партией для любой немецкой девушки из московской торгово-ремесленной слободы, а для Анны Моне этот брак казался сущим спасением! Супругу посла дружественной державы не рискнул бы тронуть даже Петр Великий – это уже был официальный статуе, дарующий неприкосновенность, которая требовалась ей, чтобы оградить себя от преследования бывшего любовника. А преследование вполне могло случиться после того, как Александр Данилович Меншиков затеял интригу, «открыв царю глаза» на отношения Анны Моне и Кайзерлинга. Впрочем, после нескольких лет опалы, когда Анне Моне было даже запрещено выходить из дому, ей разрешили выйти замуж за Кайзерлинга.

По легенде Петр, расставаясь с Анной Моне, будто бы в качестве прощального подарка презентовал ей дом в Немецкой слободе, но документы этого не подтверждают; в подворном описании слободы «дом Анны Моне» никогда не упоминался. Отсутствуют сведения о нем и в подробнейшем духовном завещании, составленном Анной Моне в 1714 году, к тому времени уже вдовой и снова невестой – на этот раз пленного шведского офицера, который объявлялся единственным наследником ее имущества, в том числе пожитков покойного Кайзерлинга. Этот документ был составлен 1 февраля 1714 года, и в том же году Анна Моне скончалась.

В начале 1690-х годов, когда молодой русский царь только начал ездить в Немецкую слободу и крутил амуры с молоденькими немками, никто, конечно же, не знал, как сложатся судьбы Петра Алексеевича, его друзей-иноземцев и остальных жителей слободы. Ему нравилось бывать «у немцев». Он легко принял быт и нравы этого европейского оазиса: так же как мужчины-европейцы, жившие в слободе, царь брился в цирюльне Ганса Крузе, носил европейское платье, держал себя просто, не чванился, предпочитал, чтобы его называли просто «герр Питер». Это была целая революция – при отце Петра по русским законам за малейшую описку в царском титуловании писцу отрубали руку, однако в общении с друзьями за кружкой пива в кукуйской аустерии Петру Алексеевичу нравилось чувствовать себя обычным человеком. Никогда не отличавшийся усердием в учении, спотыкавшийся в русской грамоте, Петр выучил немецкий и голландский языки, чтобы разговаривать с друзьями без толмачей.

Похождения царя в Немецкой слободе вызывали неподдельное изумление подданных, среди москвичей шел ропот и пересуды, но такое положение вещей вполне устраивало занявших в государстве ключевые посты родственников и ближних бояр, рассуждавших примерно так: «Хочет к немцам ездить, с их девками шалить? Так и это не страшно – дело молодое! Лишь бы не мешал управлять делами государства».

Между тем влияние на молодого царя советников и родственников Петра было подорвано распрей, вспыхнувшей между дядюшкой Львом и князем Борисом Голицыным, закончившейся удалением Голицына из ближайшего царского окружения. Лев Кириллович, пожиная плоды политической победы, получил в свое ведение важнейший Посольский приказ и стал владельцем тульских железоделательных заводов, многих богатых поместий, угодий и промыслов. Целиком погрузившись в свои собственные дела и государственные заботы, он уже не мог столь плотно, как прежде, опекать повзрослевшего, стремившегося к самостоятельности племянника. И после того как в январе 1694 года умерла Наталья Кирилловна, вокруг Петра оказались сплошь новые люди, большинство из них – иноземцы.

Царь жадно слушал их рассказы о путешествиях, разных странах, устройстве государств, различных диковинах. Под влиянием этих разговоров ему захотелось увидеть своими глазами все то, о чем он слышал от своих товарищей и собутыльников во время веселых попоек, и он решился на новое небывалое дело. Прежде ни один русский царь не ездил в Европу с визитами – посещать страны, населенные католиками, протестантами и «иными еретиками», считалось для православных государей невозможным, но, презрев и это старое правило, Петр отправился в длительный вояж за рубежи отечества. Европа не разочаровала его ожиданий, эффект от совершенных им в пути открытий был необычайно велик!

Переполненный впечатлениями, решительно настроенный царь был готов к кардинальным изменениям в своих владениях и вскоре после возвращения издал целую серию знаменитых высочайших указов, согласно которым подданные русского царя, кроме крестьян, обязаны были брить бороды, носить костюмы европейских образцов, употреблять табак, пить кофе. Также предписывалось повсеместно устраивать публичные увеселения, открытые для посещений как мужчинам, так и женщинам, дабы забавлять присутствующих музицированием и галантными танцами. Приказывалось строить дома, разбивать парки, заводить хозяйства, составлять торговые компании по образцу европейских. Все стало делаться на иноземный образец, дерзких ослушников этих указов ждало суровое наказание, а потому в кратчайшие сроки страна совершенно преобразилась внешне, хотя дело едва не обернулось бунтом. Вскоре после возвращения царя из путешествия по стране загулял слух о том, что «немцы подменили царя, прислав вместо него похожего на Петра жидовина». И действительно, тот Петр Алексеевич, который вернулся из путешествия, был мало похож на себя прежнего, каким его помнили до отъезда. В нем даже разглядели явные признаки Антихриста, который должен был явиться, знаменуя собой начало процесса кончины мира: по времени возвращение царя и начало им радикальных реформ совпали с одной очень важной для русских людей датой – как раз около того времени на Руси в очередной раз ждали конца света...

Подобные настроения временами настигали жителей многих европейских стран, накрывая их, подобно чумной эпидемии. Русские «грамматики» внесли свою долю в них, толкуя о том, что Антихрист непременно явится в Европе среди католиков, аргументируя это тем, что «по тысящи лет от воплощения Слова Божия бысть развязан сатана, и Рим отпаде со всеми западными церквами от восточной церкви. В 595 лето по тысящи жители Малой России к римскому костелу приступили и на всей воли римского папы заручную грамоту дали ему. Се второе оторвание христиан от восточной церкви. Егда же исполнится 1666 лет, да нечто бы от прежде бывших вин зла никакого не пострадати и нам».

Около 1648 года в Москве появилась «Книга о вере», автор которой доказывал, что последние времена уже настали и что действующий римский папа – это предтеча Антихриста, а сам папа-Антихрист явится в самом скором времени. Подобные настроения царили не только у православных – в некоторых европейских странах среди католиков-простолюдинов ходили такие же слухи.

Согласно Апокалипсису власть Антихриста от его объявления и начала «явного правления» продлится два с половиной года, так что «оставшиеся верными» не сомневались, что в 1669 году грядет кончина мира. Ждали, согласно толкованиям, что конец света наступит в полночь с субботы на воскресенье перед Масленицей или в ночь на Троицын день. И вот в эти ночи «верные», одетые в чистые рубахи и саваны, а некоторые даже в монашеские рясы, ложились в заранее приготовленные гробы. Но ждали-ждали и не дождались, после чего спешно начала распространяться более тонкая трактовка: мол-де, Антихрист явился «в нечувственном виде», то есть не в виде индивидуального существа, а в виде «духа времени».

Потерпев фиаско в 1666-1669 годах, толкователи вывернулись испытанным способом, начав проповедовать, что дата конца света была исчислена неверно: сатана-де был связан клятвой тысячу лет не от Рождества, а от Воскресения Христова. Таким образом, к 1666 прибавляли 33 и получали 1699 год; к этой дате плюсовали ожидаемое время правления Антихриста – два с половиной года, и выходило, что мир погибнет в 1702 году.

Стоит ли удивляться, что возвращение царя из Европы и объявленные им реформы немедля объявили «началом конца». Многие в ожидании трубного гласа завершали дела, прощались с близкими, опять готовили гробы. Некоторые сознательно приносили себя в жертву, полагая, что служат высшим целям, своим подвигом обличая Антихриста, – они демонстративно отказывались исполнять указания властей, сознательно идя на муки и смерть.

Нагнетая своими рассказами и пророчествами ужас о грядущей кончине мира, нелегальные проповедники стали уверять православных в том, что «добровольный уход от соблазнов мира» приравнивается к мученичеству, а стало быть, «пострадать за веру», приняв добровольные муки, это правильно. Тем, кто решался, обещали посмертные блаженства и причисление к святым мученикам. При этом говорилось, что потерпеть-то им нужно будет совсем немного, а может, и вовсе не придется. «А в огне-то здесь небольшое время потерпеть, – учил знаменитый расколоучитель Аввакум. – Боишься пещи той? Дерзай, плюй на нее, не боись! До пещи страх-то, а егда в нее вошел, так и забыл все...» Самосожжения начали фиксировать еще при жизни Аввакума, в 1676 году, и продолжались они даже в XVIII веке. Всего же таким путем покончило с собой более 20 тысяч раскольников.

Все прежние попытки русских государей обрусить полезные европейские новшества сталкивались с одной и той же проблемой: они были порождениями другой жизни и никак не могли укорениться на русской почве, а потому, даже будучи весьма полезны, выглядели чужеродно. Русские образ жизни, уклад, способы мышления не соответствовали европейским. Это Петр сообразил с поразительной остротой – он понял, что строящееся им общество, беря образцы европейского качества, не может принимать их избирательно, поскольку достижения европейской цивилизации являлись продуктом сложной общей эволюции, частью которой, может, и не самой главной, но все-таки были и костюмы, и внешний облик, и жизненные привычки. Как это было связано между собой, думать царю, вероятно, было недосуг; поэтому он просто решил копировать «один к одному» и ввел государственный «дресс-код», благо что силы его личной власти на это хватало.

Благодаря нешуточным усилиям поколений русских литераторов, а нынче и легиона сценаристов главным поступком Петра во время путешествия в Европу стало его поступление на корабельную верфь плотником, когда он жил, снимая комнату в доме голландского обывателя, и питался в обычном саардамском трактире. Но плотничал Петр Алексеевич совсем недолго, а потом, наказав сопровождавшим его трем десяткам дворян продолжать учиться корабельному делу, в компании из нескольких самых близких и надежных товарищей отправился путешествовать по разным странам, добравшись до Англии. Его принимали при дворах монархов, устраивали встречи с политиками, богословами, коммерсантами, военными, моряками, учеными. Он приглашал к себе на службу, сулил чины, награды, богатство, и эти его приглашения вызвали волну отъездов на русскую службу.

Очень нравилось сочинителям то, что Петр Алексеевич во все старался вникнуть сам, все хотел попробовать лично. Трудно судить, каким он был кузнецом, артиллеристом, плотником и шкипером, хоть уверяют, что всеми этими профессиями он владел. Точно известно, что был он хорошим токарем – ему нравилось точить детали, и в такие минуты он добрел, смягчался нравом, а потому хитрые придворные старались подсунуть ему на подпись самые рискованные бумаги или сделать неприятный доклад именно в личной государевой токарной мастерской.

Судя по сохранившейся обширной коллекции трофеев, царь выучился драть зубы. Он вообще очень интересовался медициной, обожал ходить в анатомический театр амстердамской Палаты мер и весов – на вскрытие трупов тогда публика валила валом, это зрелище было модным. Среди врачей и ученых аптекарей у него завелись обширные знакомства, и, возможно, из самого Петра мог бы выйти отличный медик – да вот не сложилось, пришлось царствовать.

Но все занятия, которыми увлекался царь Петр, освоенные им навыки десятка ремесел были далеко не главными умениями для самодержавного государя, правившего огромной страной. А вот в чем у Петра Алексеевича совершенно не заметно таланта, так это по части финансов и предпринимательства. С первых же шагов в Европе он столкнулся с ловкими бизнесменами, которые легко обводили русского государя вокруг пальца. Перечить ему никто не смел, а потому царь, лично заключая контракты, наделал массу ошибок. Европейские банкиры считали его ненадежным заемщиком и часто отказывали в ссудах, а потому приходилось обращаться к посредникам, соглашаясь на огромные проценты. Торговые монополии по неопытности были им розданы на крайне невыгодных условиях. Несмотря на уверения в дружбе, к себе торговать русских европейцы не пускали, предпочитая скупать задешево товары в России и вывозить на рынки самим. Тягаться с европейскими коммерсантами у русского купечество не хватало ни силенок, ни навыков.

В этом смысле показателен пример сотрудничества русской казны и представителей гамбургского семейства Поппе. Глава семьи Ганс Маттиас Поппе с 1682 года жил в Немецкой слободе, закупая икру, лососину и сырье для медикаментов. В частности, он один из первых увидел выгоду от торговли ревенем, который добывали в Сибири в больших количествах, но, не зная о ценных лечебных свойствах растения, продавали задешево. Герр Поппе предложил русской казне 30 тысяч рублей за монополию и, вывозя весь русский ревень морем в Гамбург, оттуда отправлял его в Голландию, где реализовывал по восьми рейхсталеров за фунт. Когда спохватившийся царь Петр велел русским купцам самим везти ревень в Голландию, на тамошней бирже их товар бойкотировали, давая за него смешную цену; организатором этого бойкота было семейство Поппе. Но, погубив казенное предприятие, оно тем не менее осталось в чести у царя; Поппе, братья Франц и Ганс, вели дела русской короны с европейскими банкирами, финансировали русскую армию во время ее заграничных походов, посылали содержание пленным, через них шло финансирование дипломатических миссий. Из Европы торговый дом Поппе завозил в Россию сукно для армии, седла и сбрую для кавалерии, изделия из меди, готовые лекарства. В коммерческих вопросах Поппе были так ловки и оборотисты, что прежде всего им от Петра давались особенные задания. В частности, именно Поппе стояли у основания российского виноделия, которое, по приказу царя, было заведено в районе станицы Цимлянской на Дону. Сам ли Петр сообразил, или кто-то из иностранных советников подсказал ему, теперь это уже не важно – главное, что возле Цимлянской был высмотрен треугольник земли, самой природой созданный для виноградарства. По высочайшему приказу Ганс Поппе в Рейнской области закупил саженцы винограда, завербовал крестьян-виноградарей и мастеров-виноделов, произвел все закупки орудий, посуды и материалов. Через гамбургский порт все необходимое для производства вина было отправлено в Россию и доставлено в низовья Дона.

Среди прочих специалистов Петр настойчиво звал на службу шотландского финансиста Джона Лоу, который придумал замечательную штуку – вести расчеты не в наличных деньгах, а в условных бумажных банковских обязательствах. Своими экспериментами в этой области он обрушил финансовую систему Французского королевства, погорев на необеспеченных банкнотах и акциях. К счастью для России, Лоу не соблазнился генеральским чином в русской службе и всеми выгодами, которые ему сулили на переговорах эмиссары царя. И без хитроумного шотландца было кому запустить руки в казну, которую при Петре грабили все кому не лень.

Менеджер из Петра Алексеевича получился не лучше финансиста – его неоднократно подводило неумение разбираться в людях, из-за чего создать управленческую систему, способную функционировать достаточно эффективно, ему так и не удалось. Назначенные им воеводы могли всерьез запрашивать Сенат: «Сего 20 мая, на память мученика Фалалия, волей Божией половина города выгорела дотла с обывательскими пожитками вместе, а из оставшейся целой половины города ползут тараканы в поле, и видно по сему, что быть и на эту половину гневу Божию, и на долго ль, коротко ль, и той половине гореть, что от старых людей примечено. Того ради Правительствующему Сенату представляю: не благоугодно ли будет градожителям свои пожитки выбрать, а оставшуюся половину города запалить, дабы не загорелся город не вовремя, и пожитки все не погорели бы». Приходилось разъяснять радетелю о государевом благе: «Велеть обывателям строиться, а тебе воевода впредь не врать и другой половины города не зажигать, да тараканам и старым людям не верить, а ждать воли Божией».

Впрочем, сам государь недалеко ушел от заботливого воеводы, оставив после себя целый ряд анекдотов. Скажем, по его велению в русских судах не рассматривались свидетельства рыжих – «понеже рыжим веры нет». Или вот еще мнение государя о субординации: «Подчиненный перед лицом начальствующим должен вид иметь лихой и слегка придурковатый».

Лезть во все дела самому Петру приходилось не от хорошей жизни, но намного ли могло хватить одного, пусть самого большого и грозного, начальника? До всех ли могла достать его дубинка? Наконец, всегда ли благотворно было его вмешательство в дела? Наиболее явственно изъяны и слабые стороны системы русского управления проявились осенью 1700 года под Нарвой, где все «тонкие места» прорвались разом.

Не избежав лукаво-ласковых сетей деятелей европейской политики, в том же 1699 году, когда подданным русского царя было приказано курить и бриться, Петр Алексеевич заключил тайный пакт с королями Дании и Польши, готовившимися объявить войну Швеции.

Эта война, вошедшая в анналы мировой истории под названием «Северная», началась в феврале 1700 года. В нее русский царь Петр вступил, уже имея опыт двух военных походов, совершенных в низовья Дона, увенчавшихся в 1696 году взятием сильной турецкой крепости Азов, открывавшей выход в Черное море. Но под Азов ходила рать, в которой многое еще оставалось от прежнего русского войска, а в 1700 году в поход выступила армия, скомплектованная по европейскому образцу, под командованием в основном офицеров-иностранцев. Имелось и еще одно весьма немаловажное отличие от прежних походов – рядом с Петром уже не было двух его главных военных советников: в начале марта 1699 года скончался Франц Лефорт, а в декабре того же года умер Патрик Гордон. Еще прежде их, в 1694 году, умер старый наставник Петра, боевой генерал и дипломат Павел Менезий, и таким образом вокруг царя не осталось офицеров-иноземцев, которых можно было бы назвать «друзьями, проверенными временем». Однако, окрыленный первыми победами, Петр Алексеевич не сомневался в грядущем успехе, а главное – он не видел в короле Карле достаточно сильного противника. И не один он думал так о шведском монархе, который совсем недавно, в 1697 году, пятнадцатилетним юношей вступил на престол.

Аккредитованные при шведском дворе дипломатические агенты исправно доносили своим правителям о шумных забавах и дерзких выходках шведского короля. Они отмечали склонность юного монарха рядиться в пышные костюмы и устраивать роскошные охоты. Непременно упоминали о его странных фантазиях, позволявших усомниться в душевном здоровье. Молодой человек уже вошел в тот возраст, когда начинают задумываться о женитьбе, а он все еще по-детски грезил рыцарскими подвигами, и не только грезил – Карл наяву старался во всем походить на пращуров. Он возродил обычай охоты на лесного зверя с холодным оружием и сам ходил на медведя в одиночку, вооруженный лишь рогатиной, ножом да боевой дубиной, как некогда охотились легендарные конунги, от которых Карл производил линию своего рода. В чем-то Карл был странно схож с Петром – тот из кожи вон лез, чтобы обратить русских в немцев и голландцев, а Карл спал и видел, как бы вернуть шведам славу викингов, от одного имени которых дрожали Европа, Сицилия и Северная Африка.

Наблюдавшим это странное и во многом безалаберное правление тогда казалось, что мальчишка-король не сегоднязавтра свернет себе шею в одном из опасных предприятий, которые он то и дело затевает, но если даже каким-либо чудом уцелеет, то все равно не сможет толком править. Вернувшись к родным пенатам, побывавшие в Швеции посланники в устных отчетах высказывали то, что не решались доверить бумаге, уверяя своих государей и шефов внешней политики: «Король Карл слишком молод, необразован и мечтателен. Он мыслями витает в неких дальних краях, населенных героями прошлого, рыцарями и драконами. Такой государь не сможет организовать оборону метрополии, не говоря уже о заморских землях шведской короны».

Эти доклады вводили в изрядный соблазн правителей соседних со Шведским королевством стран, которые имели тайные претензии на сопредельные земли, некогда отвоеванные у них шведами и унаследованные Карлом по праву рождения. Многим политикам казалось глупостью не воспользоваться моментом, когда великой страной правит столь ничтожный государь, в голове у которого одни только пиры, забавы, скачки да еще грезы о былых временах...

Как оказалось, самоуверенные дипломаты и политики просмотрели в необычном короле очень многое. Когда в 1699 году войска Польши, Дании и России в разных местах атаковали шведские владения на европейском континенте, Карл повел себя вполне по-взрослому. На борт боевого корабля, отправлявшегося к датским берегам, король взошел, одетый как солдат, отправляющийся в поход. В тот момент, когда по его команде поднимали якоря, Карл демонстративно сорвал со своей головы пышный парик и бросил за борт – это был знак того, что с прежними забавами покончено навсегда.

Первой жертвой его военного таланта стали датчане: Карл высадил армию возле Копенгагена и сам шел с первой волной атакующих, по грудь в холодной воде под пулями и картечью противника. Опрокинув оборону лобовым ударом морского десанта, король приказал устроить недалеко от столицы неприятеля укрепленный лагерь, а потом приказал своему военно-морскому флоту атаковать датскую столицу. После ожесточенной артиллерийской бомбардировки датский король Фредерик IV запросил мира, обязуясь прекратить боевые действия в Гольдштейн-Готторпском герцогстве, вторжение в которое и стало причиной объявления войны. Добившись своего от одного противника, Карл немедленно принялся за других.

Следующим под удар шведской военной мощи попал польский король Август II Саксонский, который занял польский престол, посулив сейму взять у шведов Ригу и отвоевать прибалтийские земли. Обложив Ригу плотной осадой, он приказал обстреливать город, но затем неожиданно увел войска от города. Объяснение его странного поведения есть у шведского мемуариста. Будто бы в лагерь к Августу прибыли представители английских и голландских коммерческих фирм, которые стали сетовать, что до осады с рижских складов не успели вывезти ценные товары; теперь этим товарам грозила гибель от бомбардировок тяжелой осадной артиллерии, а в случае взятия города – от бесчинств мародеров. Чтобы избежать этого, господа негоцианты, скинувшись, собрали 100 тысяч ефимков, которые с радостью готовы были поднести королевскому величеству при условии, что ему угодно будет отложить взятие Риги до весны, когда товары уйдут со складов к покупателям. Король вошел в тяжелое положение купечества и, чтобы не подрывать европейскую торговлю, деньги соизволил принять.

В это же время русская армия под руководством царя Петра I вторглась в Ингерманландию и осадила шведскую пограничную крепость Нарва. Шансы на успех у русских были весьма велики: большая часть нарвского гарнизона ушла на выручку Риги, а в распоряжении Петра было сорок тысяч солдат и мощная артиллерия, по иронии судьбы составленная из пушек шведского производства.

Часть орудий, с которыми Петр осаждал Нарву, подарил русским шведский король Карл XI перед походом на Азов, а остальные были куплены в Швеции незадолго до войны, уже при Карле XII. В этом шведскому монарху виделось особенное коварство – он разрешил продать пушки, считая короля Петра своим союзником, а тот из этих орудий палил теперь по Нарве, где с трудом держался гарнизон в полторы тысячи штыков, подкрепленный четырьмя сотнями вооруженных нарвских обывателей.

Избавившись от забот по деблокаде Риги, Карл получил возможность целиком переключиться на Нарву и, перекинув морем 5 тысяч пехоты, 3 тысячи конницы и 37 пушек, высадился у Пярну. Туда же по его приказу стали стягиваться другие шведские отряды.

Узнав о высадке шведов, государь Петр Алексеевич, несмотря на значительное численное превосходство своей армии, все же решил привести из Новгорода подкрепления, а главное, доставить оттуда пороховой обоз – тот порох, что был в лагере под Нарвой, основательно подпортила осенняя сырость. Так как сделать все нужно было быстро, в Новгород царь решил ехать сам, справедливо полагая, что при его участии дело пойдет живее. Отъезжая, Петр назначил главнокомандующим герцога де Круа, приехавшего в Новгород из Польши с поручениями от короля Августа. Это была большая ошибка.

Подданный французской короны Карл де Круа получил свой титул от французского монарха Генриха IV. Генеральских чинов он достиг, служа под знаменами датского короля и императора Священной Римской империи. Петр Алексеевич познакомился с ним во время своего пребывания в Амстердаме и был очарован его военной опытностью и житейской бывал остью. Тогда же он пригласил де Круа на русскую службу, но прагматичный герцог предпочел саксонский контракт. Судьба, однако, распорядилась так, что в августе 1700 года он все-таки оказался в стане русской армии и весьма неожиданно получил предложение стать главнокомандующим.

Де Круа был опытный и храбрый вояка, но он совершенно не понимал по-русски и мало знал войско, которым ему было поручено командовать. И это было еще полбеды! Главной проблемой Карла де Круа был хронический алкоголизм – его высочество даже по российским меркам слишком усердно «закладывал за воротник». Все дела, каковые требовали его распоряжений, надо было успевать обделывать до обеда, ибо позже он чаще всего пребывал «ни к какому делу бысть употреблен неспособен».

Перед отъездом в Новгород царь Петр подписал ряд приказов, утверждавших единоначалие де Круа и обязывавших русских офицеров ему подчиниться. Оставленная царем инструкция гласила: «Все генералы, офицеры, даже и до солдата, имеют в небытии его царского величества быть под герцога де Круа командой во всем, яко самому его царскому величеству, под тем же артикулом». Однако, даже несмотря на прямые распоряжения царя, этот внезапно появившийся в лагере человек не имел среди подчиненных ему офицеров никакого авторитета, что вылилось в открытую распрю между ними, едва только Петр отбыл из осадного лагеря. Занятый сведением личных счетов, командный состав осадной армии мало-помалу перестал контролировать происходящее.

Между тем армия Карла уже была на подходе к Нарве, но в русском лагере об этом не догадывались; русские генералы исходили из того, что на подмогу осажденным идут какие-то отряды, чтобы помешать подготовке решающего штурма. Выступивший на совете генерал Борис Петрович Шереметев даже предлагал выйти из лагеря всей армией навстречу этим отрядам и разом ликвидировать угрозу.

Сколь это ни покажется удивительным, но именно этот демарш – при полном незнании реальной ситуации – мог бы спасти кампанию; шведы располагали меньшими силами, только что совершили тяжелый марш и, конечно, не были готовы к встречному бою с превосходящими силами противника. Но никто не захотел брать на себя ответственность за столь решительный шаг – при отъезде царь велел осаждать крепость, а выходить, то есть проявлять своевольство, желающих не нашлось. Предложение Шереметева отклонили, и армия осталась в лагере, вытянутая в тонкую линию, не имея резерва и глубины фронта.