Текст книги "Иноземцы на русской службе"

Автор книги: Валерий Ярхо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

В таком статусе особо доверенного придворного Бомелий продержался у трона Ивана Грозного целых девять лет. Почему рухнула его карьера, доселе в точности не известно. По одной из версий, он, систематически занимаясь астрологией в одной из башен Кремля, высчитал неугодный царю гороскоп и позже, глядя в хрустальный магический шар, предрек смерть царских сыновей и разорение державы. По другой, заигравшись в сватовство к английской королеве, Бомелий перешел некую грань и, опасаясь разоблачения, прихватив «нажитое», пытался скрыться, но был схвачен во Пскове. Также пишут, что были выявлены его сношения с польским королем Стефаном Баторием. Впрочем, поводов может быть и несколько, а главная причина одна – исполнитель множества грязных делишек слишком много знал такого, чего не должен был знать никто.

В 1579 году «дохтура Елисея» взяли в застенок и подвергли пыткам. На дыбе он назвал своим сообщником новгородского епископа и почти всех своих знакомых, говоря, что они составили заговор, «злоумышляя на государя». Умер этот человек так же затейливо, как и жил: его проткнули огромным железным вертелом и медленно поджарили на углях, но не до смерти, а так, «до полуготовности». Потом его сняли с вертела и, бросив в сани, увезли куда-то в застенок, где, как говорят, Элизеус Бомелиус умирал в страшных мучениях еще два дня.

Жену его – миссис Джек Рикердс – удерживали в Москве несколько лет и отпустили лишь по особому ходатайству королевы Елизаветы. Но произошло это уже после смерти царя Ивана – ходатайство в 1583 году английский посол Боус вручил ему, а разрешение на отъезд 30 мая 1584 года дал вступивший на престол после смерти грозного отца кроткий государь Федор Иоаннович.

Полагают, что после мистера Бомелиуса осталось немалое наследство в виде произведенных в его лаборатории снадобий, которые время от времени «выстреливали» в скандальных историях позднейших времен. Одно из самых известных преступлений, совершенных при помощи, возможно, яда произведенного «дохтуром Елисеем», случилось чуть ли не тридцатью годами позже его гибели. Речь идет об отравлении князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, героя времен Смуты.

К тому времени в Москве обреталось немало всяческих авантюристов; некоторые из них имели медицинские дипломы. В числе прочих прибыл сюда немец Каспар Фидлер, уже увенчанный лаврами медицинской знаменитости. Он сделал карьеру при германском имперском дворе, затем по приглашению французской короны отправился в Париж, где бьш лейб-медиком королевы, а покинув эту должность, поселился в Риге, служа курляндскому герцогу. Там его и приметил Рейнгольд Бекман, посланец царя Бориса Годунова, отправленный для найма европейских врачей. Прибыв в Москву в 1601 году, доктор Каспар стал строить свою карьеру не на одной только медицине, но и пустившись в разные интриги; начал он с доноса на шведского принца Густава, которого пригласили в Москву, рассчитывая повенчать с царевной Ириной Борисовной и сделать вассальным ливонским королем, то есть, в сущности, провернуть с ним ту же операцию, что не удалась с принцем Магнусом.

Принц этот был личностью преоригинальной: его отцом был шведский король Эрик XIV, а матерью Карин Монсдоттер – финка, служившая в трактире. Их брак был официальным, и дети Карин, рожденные от короля, были законными наследниками престола. Однако Эрика сверг его родной брат Юхан. Бывших короля и королеву после этого разлучили. Карин с детьми вывезли в Або, а потом сына у нее отняли и отправили в Польшу, где королевой была сестра Юхана, а стало быть, тетушка Густава – Анна Ягеллонка. Густаву было категорически запрещено появляться в Швеции и подвластных шведской короне землях, и потому большую часть своей жизни он провел на чужбине, так что даже забыл родной язык. Зато он выучил многие другие европейские языки и вообще получил прекрасное образование, что, однако, никак не сказалось на его благосостоянии. Не имея денег, он вынужден был скитаться в поисках заработка по разным странам, не чураясь даже должности конюха, коли ничего иного не подворачивалось. В тот момент, когда Густава отыскали эмиссары царя Бориса, предложившие ему собственное государство, корону, молодую жену и большие деньги, положение принца было весьма печальным. Как же можно было против такого предложения устоять? Он согласился ехать в Москву, стать мужем русской царевны и ливонским королем.

На границе принца встречали как настоящего венценосца, осыпали его дарами, с почестями привезли в Москву, где ему подарили богатую усадьбу, дали Калугу и еще три города «для кормления доходами», определили придворный штат, наделили многочисленными слугами. Принц-изгнанник был принят царем в кремлевских палатах, его потчевали за царским столом. Невесты, правда, Густав не видел, но ему пришлись по душе планы русской политики. Молодой человек всем понравился. Но тут неожиданно выяснилось, что Густав не собирается отказываться от прежних личных привязанностей. Считая брак с Ириной Годуновой делом политическим, он выписал из Данцига свою давнюю даму сердца, некую Екатерину, жену содержателя гостиницы Христофора Катера. Та прибыла вместе с благоверным и четырьмя детьми, причем было неясно, кто их отец – законный муж или Густав. Это была воистину «шведская семейка»! Мужчины отлично ладили между собой и, бывало, раскатывали по Москве в карете, запряженной четверкой белых лошадей. Конечно, и в русской столице обитали отнюдь не праведники, но все же такого не допускали – свои грехи принято было на люди не выставлять.

Шокирующее поведение принца усугубилось его категорическим нежеланием принимать православие, а потому его женитьба на царевне была снята с повестки дня, но и отпускать Густава из Москвы не хотели. Свое неудовольствие принц топил в вине и во время одной из попоек брякнул, что, если его не отпустят добром, он подпалит Москву и под шумок пожара сбежит.

Среди его собутыльников случился доктор Каспар Фидлер, который не преминул донести об этих словах боярину Семену Годунову, а тот передал их царю. В результате принца Густава лишили доходов от городов и сослали в Углич, под присмотр надежных людей. Впрочем, былому скитальцу было грех жаловаться – его содержали весьма щедро, не донимали проверками и вполне были довольны тем, что принц полностью отдался химическим экспериментам. Вообще в Москве бедолагу принца считали «заучившимся» и, памятуя о том, что папаша его, экс-король Эрик, в конечном итоге спятил в заключении, полагали его поведение следствием расстройства, предаваемого по наследству.

Доносчик же герр Каспар Фидлер, подтвердив своим поступком преданность русской короне, получил полное доверие, что приносило ему многие дивиденды. При этом ему хватило ловкости избежать неприятностей в 1605 году при переходе власти к Лжедмитрию, когда большинство немецких лекарей, живших в Москве, ждала печальная судьба – с ними расправилась городская чернь, науськанная опытным интриганом боярином Богданом Яковлевичем Бельским.

Это был акт мести боярина, полагавшего, что опала царя Бориса постигла его по наущению иноземцев-врачей, часто выступавших в роли политических советников Годунова. Бельский тринадцать лет был первым советником царя Ивана Грозного, отвечал за воспитание царевича Дмитрия, жил рядом с Иваном Васильевичем и даже непосредственно присутствовал при его кончине. На грамоте Боярской думы об избрании царем Бориса Годунова стояла подпись и Богдана Яковлевича – они были давними политическими партнерами. Беда настигла боярина в тот момент, когда он исполнял важную миссию – укреплял южные границы, строя в степи на берегу Донца крепость и городок Царьборисов подле нее. Со своей задачей прекрасный организатор Бельский вполне управился и обрел невероятную популярность среди подчиненных ему людей. От этих успехов у него натурально случилось головокружение, и, утратив вдали от Москвы всякую осторожность, ослепленный собственной гордыней, Богдан Яковлевич позволил себе глупость брякнуть на пиру: «В Москве царь Борис, а в Борисове царь я!»

Эти слова дошли до царя, и тот пришел в неописуемый гнев. Сначала Борис Федорович хотел даже казнить Богдана Яковлевича, но потом, припомнив свое обещание, данное при венчании на царство, не казнить никого пять лет, сменил гнев на милость и приказал только отобрать у Богдана Бельского все имения и отправить в ссылку. Да кроме того, не удержавшись от злой шутки, приказал начальнику своих телохранителей шотландцу Габриелю вырвать Бельскому бороду. Этот самый Габриель начинал в Москве в качестве хирурга и до поры, пока не прибыли другие врачи, исполнял обязанности лейб-медика, но потом отбросил ланцеты и скальпели за ненадобностью. Болезненную и позорную экзекуцию капитан Габриель исполнил с удовольствием, клоками повыдергав густую и длинную боярскую бороду, которой Богдан Яковлевич очень гордился. Так и поехал опальный боярин отбывать ссылку «с босым рылом».

Но вскоре царь Борис умер, и ему наследовал сын Федор Борисович, юноша шестнадцати лет, которому Богдан Бельский приходился двоюродным дядюшкой. Мать Федора, царица Мария Григорьевна, дочь Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского, более известного по кличке Малюта, доводилась Богдану Яковлевичу двоюродной сестрой. Молодой человек получил в свои руки огромную страну в тот момент, когда на нее с запада надвигалась война, главной пружиной которой была претензия самозванца Лжедмитрия на московский трон. В этой ситуации молодой царь собирал вокруг себя всех близких людей, и потому он немедля распорядился о снятии опалы с Бельского и возвращении ему имущества, имени и чести.

Правление царя Федора Борисовича было недолгим – всего 49 дней, – но вместило в себя многое, в том числе и измену, приведшую к свержению этого государя. Среди других предавших был и боярин Богдан Бельский, который сыграл важную роль в деле ареста своего освободителя, а кроме того, он способствовал укреплению позиций Самозванца, объявив, что как воспитатель царевича точно знает, что тот спасся от рук убийцы. К этому времени ситуация для мести вполне созрела; правда, главный обидчик боярина капитан Габриель был уже мертв, но Богдан Яковлевич все равно вдоволь себя потешил, направив на головы иноземных врачей гнев толпы, сторицей вернув тем, кого считал врагами, цену своего позора и муки. Бурной осенней ночью 1605 года московская чернь, празднуя свержение Годуновых и предвкушая появление в Москве настоящего царя, вознамерилась добыть вина из кремлевских подвалов. Бельский вышел к возбужденному народу с речью, в которой укорял людей за горячность, говоря, что не хорошо будет, если батюшка-царь пожалует в свою столицу и найдет погреба своего дома ограбленными. И тут же указал достойную цель, уверив людей, что иноземные доктора за свои услуги были осыпаны милостями и погреба их домов битком набиты лучшим вином. Толпа поддалась его уговорам и бросилась в Немецкую слободу, где с 1578 года еще царем Иваном Грозным иноземцам велено было селиться иноземцам.

Пережив этот неприятный момент, доктор Каспар Фидлер умудрился уцелеть и позже, при бунте против Самозванца, а затем и при царе Василии Шуйском оказался в прежнем статусе. Потом что-то случилось – точно сказать трудно, что именно, – но солидный придворный доктор, которому было уже более пятидесяти лет, вдруг вызвался извести самого опасного на тот момент врага – главу крестьянской армии Болотникова, борьба с которым носила острый характер с неясным на тот момент исходом. Вряд ли причиной были деньги, хотя известно, что доктор Каспар получил от казны сотню золотых флоринов и яд, который мог быть, кстати, из старых запасов «дохтура Елисея», оказавшихся в руках Шуйских. Взявшись за столь опасное дельце, Фидлер дал «страшную и богопротивную» клятву верности, однако же, явившись в Калугу, где стояло войско Болотникова, он «принес повинную голову» атаману. Оставленный в лагере мятежников, Фидлер вместе с войском Болотникова мотался около полугола, пока их не настигли в Туле и не обложили в местном кремле. Когда в октябре 1607 года Болотников сдался, Каспар Фидлер вместе с другими «московскими немцами», ушедшими к мятежникам, был осужден и отправлен в сибирскую ссылку.

Принятые на московскую службу пленники Ливонской войны процветали несколько лет кряду, но потом, по всем законам природы российской политики, времена милостей сменила государева «остуда», вызванная неудачами русских ратей, которые терпели одно поражение за другим от энергичного польского короля Стефана Батория. Благоденствие многочисленной колонии иноземцев, прижившихся в столице, ее связи со служилым людом и военными стали казаться опасными и самому Ивану Грозному, а потому, с его негласного дозволения, недовольству москвичей дали выход. При полном попустительстве властей в 1578 году по Москве прокатилась волна погромов, во время которых многие из иноземцев были убиты, а их дворы, лавки и дома разгромлены и разграблены.

Тех, кто уцелел после погромов, велено было выселить за пределы городской черты, в поля между рекой Яуза и ручьем Кукуй. В качестве особой милости за иностранцами, поселившимися в этой слободке, оставили привилегию торговли горячительными напитками, а кроме того, они стали строить мельницы и продолжили заниматься ремеслами, а потому вскоре снова зажили богато. Их поселение назвали Немецкой слободой, которая просуществовала до Смутного времени. Сначала на благополучие немцев позарилось войско Лжедмитрия I, а окончательно ее уничтожили поляки, весной 1611 года спалившие большую часть Москвы и пригородные слободы. В этот раз разорение было таким полным и окончательным, что уцелевшие в этой передряге московские иноземцы сочли невозможным возрождение слободы. Это не было преувеличением – первую Немецкую слободу под Москвой разграбили и выжгли так, что по сию пору материальных следов ее существования не обнаружено.

Большинство тех «немцев», что остались живы после разорения слободы, подались в Архангельск, рассчитывая там получить места на купеческих кораблях, каждое лето приходивших для ведения торга, и выбраться из России. После столь массового исхода «немцев» из Москвы в городе остались очень немногие иноземцы, и избранный на царство в 1613 году первый царь из дома Романовых Михаил Федорович милостиво дозволил им селиться в самой Москве. Пользуясь этой милостью, иноземцы поселились на Покровке, и вскоре на этой улице уже было более полусотни принадлежавших им дворов. Первый царь новой династии отчаянно нуждался в профессионалах-специалистах разных областей, взяться которым в России было просто неоткуда. Дефицит активно восполняли, приглашая на службу иноземцев, которые, приезжая в Москву, селились поближе «к своим» – на Покровке или на Бронной, где возле своих мастерских и кузниц жили иностранцы-оружейники, латники, серебряных и золотых дел мастера и вообще все, кто был связан с работами по металлу. Держаться вместе иностранцев понуждали не только взаимные симпатии и общие дела, но и атмосфера неприязни, которой они были окружены в Москве. Интервенция и оккупация не прошли даром для русских; теперь они смотрели на иноземцев, подозревая в каждом «виновника русских бед», а чужие обычаи, религия, костюмы, непонятная речь только подливали масла в огонь. В городе весьма нередки были столкновения между русскими и нерусскими москвичами. Поодиночке заходить русскому на Покровку или Бронную, а иноземцу в другие части города было небезопасно – общались только по делу, на нейтральной территории рынков, а если нужда заставляла показаться «в чужом районе», то шли большой компанией, чтобы «в случае чего» можно было отбиться. Впрочем, это было нормой, характерной не только для Москвы, но и для любой европейской столицы, где имелись гетто, населенные иностранцами.

Установившееся в начале XVII века правление династии Романовых на первых порах являло собой типичный тандем, в котором главная роль принадлежала не царю Михаилу Федоровичу, а его наставнику и родному отцу Филарету, волей политических обстоятельств ставшему третьим патриархом Русской православной церкви. Тогда же была начата большая военно-политическая игра – учтя уроки Смутного времени, дабы обезопасить страну от новых попыток польской экспансии на спорных территориях в Прибалтике, Малороссии и Белоруссии, московские правители пошли на союз с европейскими протестантами. Для ослабления грозного врага, войско которого выучкой и оснащением превосходило московское, были заключены союзы со Швецией и Голландией – странами, объявившими себя оплотами протестантизма и вступившими в открытую военную борьбу с католическими странами, в том числе и с Польшей.

На первых порах роль русских союзников сводилась к поставкам в Швецию и Голландию очень дешевого хлеба, что давало возможность употреблять больше средств этих стран непосредственно на ведение войны. Но вместе с тем в Москве задумали создать по-настоящему боеспособное профессиональное войско, способное противостоять польскому. Решено было, не распуская стрелецкого войска, формировать новые части, беря за образцы пехоту и кавалерию европейских стран.

Основной воинской единицей у иноземцев стали роты, каждая из которых имела собственное знамя. Таких рот к 1626 году насчитывалось шесть, и называли их по именам ротных командиров:

1. Рота Матвея Халаима (Метью Хейлама?) состояла из поляков и литовцев «старого выезда», то есть тех, кто поступил на службу прежде Смутного времени; все они были «поместные», то есть были наделены в Москве землей. Весной 1826 года эту роту возглавил ротмистр Михаил Желиборский.

2. Рота Петра Гамлотова (Питера Хэмлота?) состояла из «поместных» немцев «старого выезда».

3. Аты-баты, шли солдаты ЮЗ

3. Рота Григория Врословского состояла из литовцев, немцев, румын, греков, сербов и персов, писавшихся «кормовыми воинскими людьми».

4. Рота Николая Любомирского, которой в 1626 году уже командовал Яков Рогановский, состояла из «поместных» поляков и литовцев «старого выезда».

5. Рота Дениса Фон Висина состояла из «поместных» немцев «старого выезда».

6. Рота Якова Шава состояла из «бельских немцев», как называли ирландцев и шотландцев, бывших в гарнизоне Бельской крепости, в 1613 году взятой русскими войсками. После капитуляции крепости шотландцы и ирландцы перешли на русскую службу. Сначала из них составили две роты, но тринадцать лет спустя остатки прежних рот свели в одну. Они продолжали считаться «бельскими немцами», но в значительной степени уже были разбавлены новичками. Ветераны роты были «поместными», а прибывавшие на пополнение становились «кормовыми».

В 1627 году в списках появилась новая рота, которой командовал Прокофий Кремской, составленная из «кормовых» греков и поляков «нового выезда», то есть прибывших в Москву уже при Романовых, а роту умершего Шава принял под команду Томас Херн. В 1629 году из греков и немцев сформировали еще одну роту, во главе которой поставили шотландского офицера Йена Вуда из числа «бельских немцев».

Эти части использовались только для охраны южных границ – по чисто прагматическим соображениям европейцев на западных и северных направлениях не использовали.

Штаб-квартира Большого полка – основных сил Украинного войска, как назывались части, поставленные на оборону южных границ, находилась в Туле. Поэтому именно сюда прибывали роты, которые служили по принципу ротации. Пограничная служба длилась обычно с мая по август, и та рота, которая провела этот срок «на государевой службе», на другой год в Тулу уже не вызывалась.

В начале весны из Разрядного приказа – московского учреждения, ведавшего распределением казенной службы, – в Иноземный приказ отправлялся особый документ – «память», – являвшийся, по сути, приказанием отправить в Тулу к Большому полку новые роты. После этого из Иноземного приказа в города и уезды, где жили приписанные к ротам иностранцы, воеводам отсылали грамоты, в которых требовали известить служилых людей, чтобы они были готовы прибыть на сборный пункт в Москве; здесь же в Москве им выдавали «кормовые деньги» за май и июнь. Жалованье за июль и август должны были слать в Тулу, но обычно с этим выходила морока, и чтобы добыть деньги, в Москву отправляли выборных от рот.

Те воины, которые оставались дома, тоже были не совсем свободны в своих поступках. Они обязаны были все время быть готовыми к выступлению: хорошо кормить и содержать коней, иметь запас продуктов и фуража, поддерживать в порядке снаряжение и, уж конечно, содержать в полной боевой готовности оружие. Приписанный к воинской службе человек не мог надолго отлучаться из дому или выезжать из поместья, не известив командиров, где его нужно искать. Впрочем, вне очереди роту могли потребовать в Тулу только в случае реальной угрозы войны.

Эти правила, разумеется, распространялись не только на иноземцев, но и на всех служилых дворян.

С 1630 года роты иноземцев решено было вывести из Украинного разряда и в Тулу на службу больше не посылать. Вместо этого их стали готовить к походу на поляков с целью отвоевания Смоленска. Всех приписанных к ротам иностранных воинов собрали в Москве. Тогда же было объявлено, что им предстоит «быти в ратном учении у полковников», которых пригласили в Москву из разных мест.

Прежние роты иноземцев в значительной степени перетасовали, с тем чтобы в каждой из них было примерно по сто человек; в эти сотни подбирали по возможности воинов одной национальности. «Меньшинства» распределяли так, чтобы языком и обычаями они не очень отличались от основной народности сведенной роты. В результате перетасовок число рот увеличилось до одиннадцати. В некоторых ротах поменялись ротмистры – их выбирал личный состав.

Командиром иноземного воинства на службе у русского царя назначили приехавшего в 1631 году полковника Александр Лесли – шотландского дворянина, отец которого сражался под знаменам шведского короля Густава-Адольфа II и достиг звания фельдмаршала. По царскому повелению в 1632 году полковники Александр Лесли и Пецнер, а по смерти последнего Генрих Ван Дам сформировали четыре пехотных полка и один кавалерийский, рядовой состав в которых назывался «солдатами».

Главной задачей Лесли и его помощников было создание кавалерии, способной достойно оппонировать польским гусарам – главной ударной силе предполагаемого противника. За образец выбрали незадолго перед тем появившихся на полях сражений рейтар – особый род конного войска, происходивший от наемных кавалерийских отрядов, отменно проявивших себя в ходе Тридцатилетней войны. В отличие от всех прежних родов кавалерии, основу вооружения рейтар составляло огнестрельное оружие – помимо аркебузы или мушкета у каждого были пистолеты в седельных кобурах. Если же дело доходило до рукопашной схватки, то рейтары пускали в ход меч – оружие, сочетавшее лучшие качества сабли и шпаги: длинный, прямой, узкий, обоюдоострый клинок, которым можно было и рубить, и колоть. Первым московским рейтарским полком командовал француз шевалье Шарль де Эберт. Набирали в рейтары только молодых людей из лучших московских фамилий.

Для того чтобы вооружить русских рейтар, Лесли и Ван Дам совершили вояж в Европу, где на казенные деньги были произведены закупки вооружения, главным образом лучшие образцы пистолей и мушкетов. Кроме прямых закупок были сделаны большие заказы разным европейским фирмам. Для налаживания производства собственного оружия голландскому предпринимателю Виниусу, который вел торг хлебом в Московии, было разрешено основать близ Тулы железоделательные заводы. Также предполагалось, используя связи Лесли среди шведских военных, навербовать побольше солдат-наемников. Но сделать это не удалось, так как еще продолжалась Тридцатилетняя война и каждый шведский солдат был на счету у себя дома. Из-за трудности найма солдат Лесли и Ван Дам смогли только на треть укомплектовать полки «иноземного строя» профессионалами-наемниками, которым была отведена роль инструкторов. Две трети состава полков были набраны из русских добровольцев, получавших за службу деньги. К 1633 году в новом войске уже было 9500 человек. В его рядах оказались и предки классиков русской литературы Георг Лермонт и Денис Фон Висин (тезка своего отца – ротного командира в Большом полку) – оба служили в рейтарском полку де Эберта, состоя в чине ротмистров.

Дед Дениса Фон Висина-второго – барон ордена меченосцев Берндт фон Висин (в Московии ставший Петром Владимировичем) был взят в плен во время Ливонской войны. Позже, как и многие другие пленные, он поступил на службу русской короне, премного отличился и был награжден поместьями. Шотландец Джордж (Георг) Лермонт происходил из «бельских немцев»; в 1618 году, состоя в чине прапорщика, он сражался с войсками королевича Владислава и гетмана Ходкевича под Можайском и в Москве, у Арбатских ворот. За отличия в 1621 году его пожаловали поместьями в Галиче, и он продолжил служить, состоя в ротах, подчиненных Украинному разряду. В 1632 году ему поручили обучать «хитростям ратным в конном строю» детей боярских, а также немцев и татар.

Несмотря на, казалось бы, тщательную и продуманную подготовку, дебют нового войска получился неудачным, как и вся военная кампания, во время которой он состоялся. Полки Лесли и де Эберта в составе войска воеводы боярина Шеина отправились воевать с поляками под Смоленск, но не оказали того решающего влияния на ход боевых действий, которого от них ожидали. В конце 1633 года рейтарский ротмистр Георг Лермонт вместе со многими своими товарищами сложил голову где-то под Смоленском. После этого войско «иноземного строя», признав его «не оправдавшим доверия», расформировали. Рейтарский полковник де Эберт в скором времени покинул Московию, а вот пехотные полковники Александр Лесли и прочие остались на русской службе; они очень пригодились десяток лет спустя, когда была предпринята новая попытка создания русских воинских частей европейского образца.

В 1642 году в Москве решили, выбрав из московских стрельцов лучших, свести их в два новых солдатских полка, по способу формирования названных «выборными». В каждом полку было четыре десятка офицеров-иноземцев и больше тысячи солдат. Для постоя новому войску отвели Бутырскую слободу, даровав личному составу значительные льготы: кроме шедшего им казенного денежного жалованья и провианта солдатам разрешалось заниматься огородничеством, разными промыслами, открывать лавки и любые другие торговые заведения, не платя никаких пошлин. За это служивые обязаны были в мирное время учиться «иноземному строю», стрельбе из мушкетов, нести службу в городских караулах наравне со стрельцами, а во время войны беспрекословно идти, куда направят воеводы, исполняя роль ударной силы на поле боя.

Конечно, этих двух полков было явно недостаточно, и их создание можно назвать еще одним экспериментом, но нельзя не признать, что теперь для этого имелась значительная материальная база. За десять лет, прошедших с той поры, когда голландскому купцу Виниусу были даны привилегии на основание железоделательных заводов, он в значительной степени расширил дело и вместе с другим голландским предпринимателем, Исааком Аменом, и его зятем, гамбургским купцом Петром Марселисом основал промышленную компанию. Эта компания получила привилегию на строительство железоделательных заводов и вдобавок к тульским основала новые – на Шексне, под Костромой, в Олонце. Для работы на этих заводах было приглашено более 600 мастеров из Голландии и Германии: литейщиков, кузнецов, шпажников, оружейников, слесарей и строителей плотин, необходимых для устройства водяных двигателей, которые обеспечивали работу заводских механических молотов и иных устройств.

По-настоящему формировать новую армию стали при Алексее Михайловиче, занявшем трон в 1645 году. Новому государю было только шестнадцать лет, но у него имелись очень дельные советники, которые, ни секунды не сомневаясь, продолжили политику прежнего правления – тем более что эксперимент с «выборными» полками, похоже, был признан удачным.

Царский тесть, боярин Илья Данилович Милославский, побывавший с посольством в Голландии, пригласил на русскую службу полковника Исаака ван Бокховена с сыновьями Корнелиусом и Филиппом. Вместе с ними в 1647 году приехали десятка два опытных голландских и немецких офицеров, которые совместно с «московскими старожилами» – полковником Александром Лесли, Александром Кроуфордом и Иоганном Бутлером – собрали еще два элитных полка. Руководившие новым войском Бокховены превратили новые части в подобие военного училища; поэтому через рядовой состав этих полков прошло немало отпрысков благородных фамилий. Офицеры-иностранцы обучали русских солдат сражаться в конном и пешем строю, действовать пикой, атаковать сомкнутым строем, стрелять залпами, чем достигалась большая плотность огня. Скорострельность зависела от слаженности действий при движении в плотном строю. Поэтому строевая муштра сделалась важнейшим элементом боевой подготовки. Офицеры с палками в руках нещадно гоняли солдат на плацу, уча их безукоризненно точно и быстро двигаться, делать повороты, смыкать и размыкать строй, рассыпаться в цепь, перестраиваться по сигналам. Необычайное

значение приобрели военные музыканты: их игра не только поднимала дух воинов и давала ритм движениям, они еще и выступали в качестве сигнальщиков, когда в грохоте боя голос командира уже трудно было разобрать.

Все это было ново и непривычно для русских, но инструкторы-иностранцы, не без помощи суровых наказаний, так преуспели в боевой подготовке своих подчиненных, что многие из рядовых, прошедших эту школу, спустя пару лет уже сами могли командовать частями «иноземного строя». По крайней мере, именно так утверждал шведский резидент Родес, писавший из Москвы своему королю: «Бокховен уже 2-3 года обучает здесь упражнениями конного строя два русских полка, которые большей частью состоят из благородных людей. Думаю, что он теперь так сильно обучил, что среди них мало найдется таких, которые не были бы в состоянии заменить полковника». Если в послании шведского дипломата и имелось некоторое преувеличение, то весьма незначительное – из полков, которыми командовали Бокховены, действительно вышло немало дельных русских офицеров.

Личный состав частей «иноземного строя» подчинялся Иноземному и Пушкарскому приказам, а их командиры-иностранцы из тех, кто не перешел в русское подданство, еще и Посольскому приказу. Людское пополнение солдатских полков было возложено на крестьянские и посадские общины, которые обязаны были «выставлять даточных людей». От общин уходившим в солдаты «даточным» полагалось «кормовое и денежное жалование», а беглых «тягловых», которые сами являлись в Иноземный приказ или приказные избы по городам, изъявляя желание служить в солдатах, их помещикам и общинам не выдавали.