Текст книги "Иноземцы на русской службе"

Автор книги: Валерий Ярхо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Генерал Менезий погнался за посольством Баттони и настиг его в Смоленске, где вступил в переговоры с господином посланником, прося отпустить престидижитатора вместе с ним в Москву. Генерал давал послу гарантии того, что, выступив в Москве перед самим царем, фокусник будет щедро награжден и отпущен в свое отечество. Господин Менезий справился и с этим поручением – Баттони согласился отпустить фокусника, если тот сам пожелает ехать. Соблазненный посулами, артист недолго колебался и отправился в обратный путь. Прибыв снова в русскую столицу, он дважды выступил в Кремлевских палатах, приведя в изумление царя и царицу своей ловкостью, после чего был осыпан наградами и вполне благополучно выехал из страны.

В начале 1675 года главный режиссер и драматург придворного театра – пастор Иоганн Готфрид Грегори поехал в Европу лечиться и обратно не вернулся – 16 февраля 1675 года он умер в Мерзербурге. Вместо него был назначен его ближайший помощник, один из тех, с кем пастор начинал театральное дело в Москве, Георг Хюбнер; вскоре его, однако, сменил польский шляхтич Стефан Нижинский, служивший переводчиком в Посольском приказе.

Судьба этого человека складывалась довольно замысловато. Родился он в семье шляхтича во Львовском повете Речи Посполитой. Родители его были православной греческой веры, а следовательно, можно предположить, что обучался пан Стефан, скорее всего, в киевских школах, находившихся в православных монастырях, а не в львовских, краковских или варшавских католических коллегиях. В том, что образование у него имелось, сомневаться не приходится.

Первоначально молодой человек, как и надлежало выходцу из его сословия, попытался сделать карьеру военного, записавшись в полк гетмана Потоцкого, и даже стал ротмистром, получив под начало отряд в полторы сотни всадников. Но полк был разбит в пух и прах в одном из многочисленных сражений того времени, а сам Нижинский чудом остался жив. После этого приключения он охладел к военной службе и вскоре объявился в Киеве в Богоявленском монастыре. При монастыре была школа, которая так славилась, что монастырь благодаря ей еще называли «училищным». Можно предположить, что Нижинского там хорошо знали; во всяком случае, его сразу приняли в число учителей столь знаменитого учебного заведения, и он два года преподавал латынь.

Среди его учеников было несколько смоленских шляхтичей, которые, окончив курс, позвали учителя с собой. Легкий на подъем Нижинский выехал в Смоленск, где «бил челом» царскому стольнику Михаилу Андреевичу Голицыну. Он сумел произвести на стольника самое благоприятное впечатление, и с его дозволения, при поддержке своих бывших учеников, открыл собственную школу.

Затем, прожив в Смоленске еще два года, он отправился в Москву в надежде выхлопотать выгодную службу. В своей челобитной Чижинский указал на познания в языках, и из Разрядного приказа, ведавшего назначениями, его отправили в Посольский приказ к Артамону Сергеевичу Матвееву, который, проэкзаменовав шляхтича, распорядился принять его переводчиком и гонцом. В этом качестве Чижинский совершил несколько вояжей в Европу, приобретя между делом репутацию человека, который разбирается в театре. По крайней мере, после смерти Грегори, когда Хюбнер не выказал достаточного рвения и таланта в управлении театром, именно Чижинского назначили новым директором театральных дел. Под его командой оказалось 80 человек, занятых в сценических постановках, с которыми он сразу же стал обращаться как сущий деспот. Взяв актеров в ежовые рукавицы, он заставлял их учить роли по ночам и, разумеется, беспрекословно исполнять все его указания. Но к счастью, деспотизм был не единственным ярким качеством Чижинского; он проявил себя как талантливый распорядитель и режиссер и даже как настоящий драматург, написав пьесы «О Бахусе с Виниусом» и «Давид и Голиаф»; последнюю ставили на русской сцене еще при Петре Великом.

При всем при том новый директор проявлял редкое бескорыстие – за свою работу он денег не получал и не требовал, хотя труд его актеров оплачивался – они получали «корму на алтын в день». Лишь после успеха пьес Чижинского его хорошо наградили. Однако в фаворе он пребывал недолго – в январе 1676 года умер царь Алексей Михайлович, и представления в комедийных храминах прекратились.

Актеры школы Грегори разбрелись, все причастные к театру занялись другими делами. Чижинский, судя по документам, продолжил службу в Посольском приказе; в 1695 году вместе с тремя другими приказными переводчиками он участвовал в переговорах под Азовом.

Третьему царю из династии Романовых, Федору Алексеевичу, пришел черед править в 1676 году, когда ему едва минул четырнадцатый год. В наследство кроме царских регалий и самодержавной власти он получил истощенную долгой войной казну, напряженные отношения с Польшей и Турцией, соперничество боярских партий. Большие внешнеполитические авантюры, затевавшиеся во время правления отца его близким другом Матвеевым, мало волновали воображение Федора Алексеевича, но и противником его дел он вовсе не был. Покойный его батюшка, Алексей Михайлович, стремился дать детям порядочное образование, и для своего времени царь Федор был просвещенным человеком, но вместе с тем в нем хорошо заметны все те противоречия, которые разрывали русскую жизнь на исходе XVII столетия. Светским наукам царевича Федора наставлял ученый монах Симеон Полоцкий, который, как умел, развивал интеллект питомца, приохотив его к европейской культуре, в особенности к польской, коей и сам был большой поклонник. Духовным же воспитателем наследника престола был патриарх Иоаким, известный борец со всякой «иноземщиной». Под влиянием двух столь противоположных фигур Федор Алексеевич вырос набожным и замкнутым, но совсем не чуждым светским радостям. Противоречивая ситуация нашла отражение и в положении театра: официально его распустили, просто не возобновив спектаклей, но в царских палатах давала представления любительская труппа, состоявшая из молодых людей и девиц лучших русских фамилий.

В труппе молодых аристократов была даже своя знаменитость – Татьяна Ивановна Арсеньева из окружения царевны Софьи с блеском представляла Екатерину-мученицу в трагедии, сочиненной самой царевной. На этих представлениях бывал и царь Петр, тогда еще мальчик; он так был впечатлен игрой Арсеньевой, что с той поры иначе как «Екатериноймученицей» ее не называл.

Царь Федор Алексеевич любил музыку и пение – он сам руководил хором, составленным из придворных, исполнявших духовные распевы. Также с удовольствием смотрел он спектакли кремлевских любителей по пьесам Симеона Полоцкого «Блудный сын» и «О царе Науходоносоре, о тельце златом и трех отроках в пещи». Позже из царских палат эти пьесы перекочевали на сцену в Заиконоспасском монастыре, где находилась школа, готовившая подьячих – чиновников для государственных учреждений. Здесь студенческий театр возник по европейской традиции, перенятой от выпускников малороссийских академий и коллегий, из которых в большинстве своем и состоял костяк преподавателей. Дважды в год, на Масленицу и Рождество, на школьной сцене силами студентов ставились комедии. Училищное начальство полагало таким образом решить несколько задач разом: занять молодых людей делом, раскрепостить юношеские души и «принести некоторую пользу зрителям» назидательным действом.

В силу малолетства и неопытности государя-юноши, первое время делами Московского царства от его имени управлял придворный триумвират, состоявший из патриарха Иоакима, главы Посольского приказа Артамона Сергеевича Матвеева и двоюродного брата покойной матушки царя Ивана Богдановича Милославского, опытного воеводы и царедворца. Это были лидеры могущественных придворных кланов, между которыми шла постоянная борьба за влияние на Федора Алексеевича, а фактически за власть в царстве. В эту пору свершилось многое из того, что теперь ошибочно приписывают правлению Петра Великого. Так, в 1678 году провели всеобщую перепись населения, что позволило изменить систему налогообложения. Было уничтожено «местничество» – система назначений на должности по древности родов и заслугам предков, а не по личным качествам претендентов. По распоряжению Федора Алексеевича увеличилось количество «полков иноземного строя», а на службу в московском войске приглашалось все больше офицеров-иноземцев.

Сложные интриги плелись вокруг мачехи царя, Натальи Кирилловны Нарышкиной, родившей крепкого мальчугана Петра, которому, при определенных раскладах, выходила судьба наследовать трон.

Царь Федор с малолетства болел, его младший брат Иван также родился слабеньким да «не борзый разумом» и не подавал надежд с годами выправиться. Клан Милославских ополчился против Нарышкиных, стремясь заранее лишить пока еще малолетнего Петра Алексеевича возможностей в грядущей борьбе за престолонаследие. Однако сам Федор оказывал Наталье Кирилловне такое же почтение, как и при жизни отца, был внимателен и ласков с Петром и его младшей сестрицей Натальей. Видя его такое отношение, родственники Федора Алексеевича по матери не рискнули открыто и сразу выжить из Кремлевских палат вдовствующую царицу «со малы», но постарались обезглавить клан родственников и сторонников, стоявших за ней.

Мнительному царю Федору нашептывали, что Матвеев хотел извести его еще при жизни отца, дабы расчистить прямую дорогу к трону Петру. Будто бы Матвеев недобросовестно пробовал лекарства, предназначенные царевичу. По заведенному регламенту лейб-медики Стефан Симон и Костериус готовили лекарства по рецептам, которые хранились в Аптекарском приказе. Сначала готовое лекарство пробовал доктор, потом боярин Матвеев, потом государевы дядьки Федор Федорович Куракин и Иван Богданович Хитрово, и лишь после этого снадобье принимал царевич Федор, но выпивал его не до конца – остатки в его присутствии должен был употребить все тот же Матвеев. Но он, как уверяли царя бояре Куракин и Хитрово, не допивал после царевича снадобья. Это давало повод к подозрению, что Матвеев либо уже травил Федора Алексеевича, либо готовился подсыпать яду.

Усилия шептунов возымели успех, и молодой царь распорядился удалить Матвеева из Москвы – в июле 1676 года его отправили на воеводство в Верхотурье, но дорогой взяли под арест. Царским указом Матвеев был объявлен государственным преступником и лишен всех почестей и имений. Под конвоем старого боярина отправили на жительство в Пустозерск, где томились особо важные преступники. Впрочем, положение Матвеева было не так уж и безнадежно. При дворе у него остались добрые знакомые, которые всячески старались вернуть его из ссылки. Эту партию возглавлял Иван Максимович Языков, выступавший в роли советника молодого царя.

Довольно рано оказавшийся при дворе, Иван Максимович занимал разные должности и приобрел большую ловкость в ведении дел. Способного молодого дворянина приметили союзники в придворных интригах, бояре Юрий Алексеевич Долгоруков и Богдан Матвеевич Хитрово, которые после удаления Матвеева опасались усиления позиций Ивана Милославского. По протекции столь мощных покровителей Языков был возведен в должность царского постельничего, что ввело его в самое ближнее окружение царя. Отлично ориентируясь во всех хитросплетениях придворной жизни, в Кремлевских палатах Иван Максимовичи чувствовал себя как рыба в воде и постепенно усиливал свои позиции. С особенной ловкостью он повернул к своей пользе интригу, завязавшуюся 4 апреля 1680 года, когда по обычаю Московского царства, унаследованному от византийцев, производился обряд «шествия на осляти», символизировавший въезд Иисуса Христа в Иерусалим.

Как и полагалось в таком случае, в воскресенье накануне Страстной седмицы, на Руси называемое Вербным, после праздничной службы во Входоиерусалимском приделе Покровского собора на Красной площади пышная процессия отправилась в Кремль: патриарх ехал верхом на лошади, которую вел под уздцы царь. Поглазеть на эту церемонию обычно сходилось множество народу, и среди него Федор Алексеевич приметил некую девицу, одетую в польское платье. Будучи завзятым «полонофилом», Федор Алексеевич так был заинтригован, что попросил Языкова отыскать девушку и осторожно выяснить, кто она.

Вскоре Иван Максимович сообщил царю, что замеченную им девушку зовут Агафья Семеновна Грушецкая, а отец ее Семен Федорович, смоленский шляхтич, в былые годы служил литоэскому гетману. В Москве Грушецкие оказались после того, как Семен Федорович женился на Марии Заборовской, двоюродный брат которой Семен Иванович служил московскому царю, имея звание думного дворянина и придворный чин окольничего. По протекции Семена Ивановича шляхтич Грушецкий был принят на службу, стал писаться московским дворянином и получил место воеводы в Чернавске. Пока батюшка Агафьи нес службу, обороняя московские рубежи, его супруга и дочери жили в Москве, в доме Заборовского в Китай-городе, куда и был послан Языков, чтобы сообщить дядюшке Агафьи Семеновны просьбу царя не торопиться выдавать племянницу замуж.

Не откладывая дела в долгий ящик, царь Федор летом того же года объявил Агафью Грушецкую своей невестой. Этот выбор совершенно не устраивал Милославских, которые хотели женить царя на девице из дома своих союзников, и, чтобы как-то повлиять на решение Федора Алексеевича, Иван Богданович Милославский стал уверять его, что Агафья и ее мать обе поведения самого порочного, о чем по Москве идет слух, и, мол-де, что, женившись на Грушецкой, царь себя опозорит. Однако Федор Алексеевич был не так прост, чтоб поверить одним словам, – он снова отправил Языкова в дом Заборовского, поручив ему добиться верных сведений «о состоянии невесты».

Задача была крайне трудная – царские посланцы никак не могли приступить к существу дела, ведя разговоры с Семеном Ивановичем «вокруг да около», покуда в дело не вмешалась сама девица. Подслушивая, о чем говорят с дядей посланцы царя, она обо всем догадалась и, набравшись духу, вышла к гостям, объявив им, что распускаемые о ней слухи вздорны и она своей жизнью клянется в том, что «о состоянии невесты» государю беспокоиться не стоит. Таким образом, дело было решено, попытка боярина Милославского провалилась, а сам он был пощажен только благодаря заступничеству Агафьи Семеновны, но, много потеряв в глазах царя, утратил свое влияние, из-за чего затаил на Языкова большую злобу.

Почти сразу же после того, как Агафья Семеновна была объявлена невестой, они венчались с нею в Успенском соборе, проведя церемонию без всякой пышности и очень скромно отпраздновав свадьбу. Воспитанная польской няней царица Агафья, грамотная, знавшая польский язык, любившая книги и умевшая постоять за себя, имела на мужа большое влияние. Не без ее участия царь Федор отменил запреты прежних лет на бритье бород и ношение иноземного платья для русских. Подавая пример подданным, он сам облачился в польское платье, перестал брить голову, как это прежде делали русские цари, и отпустил длинные волосы. Придворным было запрещено являться в Кремль в охабнях, однорядках и терликах. Старые бояре стали стричь бороды, а молодые так и бриться. Прямо в Кремлевских палатах курили табак, за что прежде полагалось наказание кнутом, «невзирая на чины». В Заиконоспасском монастыре в 1681 году была основана Типографская школа – учебное заведение, посильно копирующее европейские колледжи. Решался вопрос об открытии «латинских школ» при московских монастырях.

Царственная семейная пара, во многом совпадая во взглядах и имея общие интересы, судя по всему, была счастлива, но счастью их не суждено было быть долгим. Год спустя после свадьбы, летом 1681 года, молодая царица, не оправившись после тяжелых родов, умерла, а через три дня умер рожденный ею царевич. Эти смерти сильно ударили по царю Федору – он очень горевал о царице и сам расхворался пуще прежнего. Тем не менее полгода спустя после похорон, поддавшись на уговоры Языкова, царь решил жениться сызнова. Несмотря на сопротивление Милославских, Языков сосватал Федору Алексеевичу свою дальнюю родственницу, Марфу Матвеевну Апраксину, коей шел только пятнадцатый год. Ища сильных союзников в борьбе против клана Милославских, Языков задумал вернуть ко двору Матвеева и научил молоденькую царицу Марфу, которой Артамон Сергеевич доводился крестным отцом, просить за него царя. Слабевший с каждым днем Федор Алексеевич, давно уже не сердившийся на Матвеева, без всякого сопротивления уступил просьбам супруги. Опальный боярин был прощен, ему вернули отобранные имения, да сверх того за перенесенные страдания Федор Алексеевич пожаловал его селом Верхний Лондох с деревнями.

Но разрешение вернуться в Москву Артамон Сергеевич получил уже от нового царя – 27 апреля 1682 года Федор Алексеевич умер, не оставив распоряжений в отношении престолонаследия. На вопрос патриарха Иоакима, обращенный к народу, собравшемуся у дворцового крыльца, на царство «выкрикнули» малолетнего Петра. Именем этого нового царя и был подписан указ, посланный Матвееву.

Тело Федора Алексеевича еще не было предано земле, как в Москве началось брожение среди русских военных, вызванное многими причинами, главной из которых была задержка выплаты жалованья. Сумма задолженности была велика – 240 тысяч рублей, а те деньги, которые все же отсылались в полки, разворовывались командирами. Не имея возможности противостоять вооруженной массе, правительство спешно пошло на уступки: нескольких наиболее замаранных воровством полковых командиров били кнутом на площади, других погнали со службы, конфисковав их имущество и пустав его на выдачу жалованья. На какое-то время это помогло утихомирить полки, но угли мятежа продолжали тлеть.

На похоронах царя Федора разыгралась тяжелая сцена: вопреки русскому придворному этикету царевна Софья явилась на отпевание брата и повела себя странно. У гроба покойного царя она плакала, причитала, уверяя, что Федор отравлен злодеями, которые изведут и ее, и братца Иоанна. Ломая руки, царевна просила отпустить детей Марьи Ильиничны Милославской в другие страны, где они могли бы найти защиту от убийц. Одновременно с этим в стрелецких слободах сторонники Софьи и Милославских усиленно распускали самые невероятные слухи, виня Нарышкиных во всех бедах страны и царской семьи. Свою лепту в разжигание страстей внесли сторонники «старой веры», которых было немало среди московских стрельцов. У них имелся свой «зуб» на власть: при царе Федоре гонения на раскольников возобновились с новой силой и были казнены протопоп Аввакум и его ближайшие сподвижники.

Решительные действия заговорщиков начались с того, что утром 15 мая 1682 года стольник Петр Толстой и еще несколько дворян из клана Милославских, прискакав в стрелецкие слободы, принесли ложную весть о том, что старшие братья царицы Натальи, Афанасий и Иван Нарышкины, задушили царевича Иоанна. Этого хватило, чтобы стрельцы всех полков, с пушками и знаменами, пошли в Москву. К ним присоединилась городская чернь, барские холопы, и вся эта кипевшая злобной яростью толпа, насчитывавшая до 20 тысяч человек, ворвалась в Кремль.

Зная, что в Москве неспокойно, Наталья Кирилловна обратилась за помощью к Матвееву, только 11 мая вернувшемуся в Москву. Старый боярин не побоялся явиться в Кремль вместе со своим единственным сыном. Когда собравшиеся у дворца стрельцы стали требовать выдачи людей по спискам, составленным ими заранее, Матвеев предпринял отчаянно отважную попытку остановить бунт. Дабы опровергнуть слух об убийстве царевича Иоанна, Артамон Сергеевич вынес его и царя Петра на руках и показал с дворцового Красного крыльца народу. Он заговорил со стрельцами, найдя нужные слова, чтобы утихомирить страсти, и, когда, казалось, настроения толпы переменились, с того же крыльца заоворил вышедший вместе с Матвеевым боярин князь Михаил Юрьевич Долгоруков. Он не стал увещевать стрельцов, а прикрикнул на них, приказав расходиться и грозя карами.

Начавшие было после речей Матвеева успокаиваться, услышав слова Долгорукова, стрельцы вновь пришли в ярость и, подталкиваемые подстрекателями, засланными в их среду Милославскими, бросились на царедворцев. Долгорукова и Матвеева сбросили вниз, прямо на подставленные стрелецкие пики, их уже мертвых рубили саблями и топтали.

После этого стрельцы и примкнувшие к ним горожане кинулись искать Нарышкиных и всех тех, кого Милославские занесли в списки. Поощряя их, подстрекатели бунта выкатили из подвалов несколько огромных бочек вина, которым угощались все желающие. В руки пьяных мятежников из ближайшей родни Натальи Кирилловны попал лишь ее брат Афанасий Нарышкин, спрятавшийся под престолом в алтаре церкви Воскресения Христова, – его убежище указал стрельцам дворцовый карлик. Боярина выволокли из церкви на улицу и тут же убили. Языкова нашли в церкви Николы на Хлынове и тоже изрубили в куски. Еще несколько бояр погибли, просто «попав под горячую руку».

Особенно усердно стрельцы искали Ивана Нарышкина, о котором Милославские распускали слухи, что якобы он мерил шапку Мономаха и другие царские регалии, приложил руку к отравлению царя Федора и намеревается убить царевича Иоанна, который хоть и спасся, но все еще находится в большой опасности. Но Иван вместе с отцом, старым воеводой Кириллом Полиектовичем Нарышкиным, и остальными братьями спрятался в тереме своей племянницы, младшей сестры царя Петра Алексеевича – царевны Натальи Алексеевны. В том же тереме, куда стрельцы не догадались явиться с обыском, укрылись несколько близких к ним людей, в их числе и сын боярина Матвеева Андрей Артамонович, вернувшийся с отцом из ссылки. Ночью, когда мятежники ушли из Кремля, из убежища в тереме царевны Натальи Алексеевны Нарышкины и младший Матвеев тайком перебрались в покои вдовы царя Федора, царицы Марфы, где их также искать не стали.

Спалив здания Судебного и Холопьего приказов в Кремле, мятежники ушли в город, где ловили и убивали всех тех, кого прежде занесли в списки назначенных к расправе. Не найдя Ивана Кирилловича в Москве и уверившись в том, что он укрыт где-то в Кремле, 17 мая стрельцы снова собрались на площади перед дворцом и объявили, что не уйдут, пока им не выдадут Ивана Нарышкина. В противном случае они грозили перебить всех бояр, и это была не пустая угроза. Бунт уже давно вышел из-под контроля Милославских, Хованского и других лиц, еще несколько дней назад усиленно способствовавших его возникновению. Теперь обе партии бояр, все придворные без исключения, оказались в одинаковом положении. На Наталью Кирилловну оказывали давление с самых разных сторон, требуя, чтобы она отдала брата.

Понимая, что иначе нельзя, Иван согласился пожертвовать собой ради спасения остальных. Зная, что ждет его мученический венец, он подготовился к нему, исповедался и причастился в церкви Спаса за Золотой решеткой. Наталья Кирилловна трогательно простилась с ним, шедшим умирать за нее и ее детей. Их торопили царевна Софья и князь Одоевский, боявшиеся, что стрельцы выполнят свои угрозы. С иконой в руках, сопровождаемый царицей Натальей и царевной Софьей, Иван Кириллович Нарышкин вышел к стрельцам.

Была еще надежда на то, что стрельцы, смущенные кротким видом жертвы, приносимой «за братья и сестры», не станут убивать его, но эти чаянья были напрасны: с ругательствами стрельцы схватили Ивана Кирилловича и потащили его в Константиновский застенок. Несчастного брата царицы долго мучили и пытали, требуя признаний в государственной измене, покушении на царевича Иоанна и прочем, что ему приписывали. Нарышкин вынес все пытки, не дав повода к дальнейшим обвинениям родственников. Измученного боярина выволокли на Красную площадь и там казнили. После него погиб только лекарь Федора Алексеевича, доктор Гаден, которого запытали в застенке, требуя признаний в отравлении царя по наущению Нарышкиных. Это была последняя кровь майского мятежа.

На другой день, 18 мая, было объявлено, что отец царицы, старый воевода Кирилл Полиектович Нарышкин, принял монашеский постриг и удалился из столицы. Люди уже начинали успокаиваться, все устали от крови, чреды злодейств, а главное, никто уже не знал, чего требовать дальше. В тот же день, когда было объявлено о принятии монашеского пострига отцом царицы Натальи, сойдясь у Постельного крыльца, ближе к теремам цариц и царевен, стрельцы потребовали на царство царевича Иоанна, крича, что «негоже царствовать младшему брату при живом старшем».

Стремясь утихомирить разгоревшиеся страсти, 19 мая царица Софья приказала выплатить стрельцам долги по жалованью, да сверх того каждому от казны дали по десяти рублей наградных; кроме того, стрельцам было роздано все имущество убитых в дни мятежа бояр. Десять дней спустя царевну Софью бояре объявили «правительницей за малолетних братьев»; при этом ссылались на прецедент – во время оно в Византии, от которой Русь восприняла христианство и которую во всем полагала примером, до совершеннолетия брата-императора страной управляла царевна Пульхерия. Это духовно-историческое обоснование новому, невиданному прежде коллективному правлению толпа стрельцов нашла вполне достаточным.

Обитателей Немецкой слободы события, кипевшие в Кремле и городе, волновали мало – иноземцы, в силу своей обособленности, находились, выражаясь современным спортивным термином, «вне игры». Убийство царского лекаря было лишь досадным недоразумением, случаем, выходящим из общего ряда. При новом правлении иноземцы продолжали служить, исполняя обязанности и получая жалованье все по тем же контрактам, что были заключены с ними еще при царях Алексее и Федоре.

Бывший ассистент доктора Блюментроста Лаврентий Ринхубер, все-таки получивший медицинский диплом, долго мотался по Европе, жил в Вене, Париже и Лондоне, но нигде не обрел надежного места. Он снова приехал в Москву в 1684 году в качестве посланника саксонского курфюрста Иоганна-Георга III, который воевал с турками и остро нуждался в надежных союзниках. Во главе Посольского приказа в это время стоял фаворит царевны Софьи, князь Василий Васильевич Голицын. Царевна, номинально стоявшая ниже своих братьев, на деле фактически правила страной, но не единолично, а опираясь на советников из своего ближайшего окружения. В этом тесном кружке «близких» князь Василий, вне всякого сомнения, пользовался наибольшим влиянием.

Князь возглавлял приказ лишь формально, но практически дела там вершил давний знакомец Ринхубера Емельян Украинцев. При его посредничестве Ринхубер встретился с князем Василием и преподнес ему «Историю Абиссинии», составленную востоковедом Иобом Лундольфом, и снова, как десятком лет ранее Матвееву, предложил направить в Абиссинию русское посольство, рекомендуя в качестве главы миссии себя самого.

Князь Василий не сказал ни да, ни нет, предложил все изложить письменно, и Ранхубер 23 июня 1684 года подал свою записку в Посольский приказ. В ней он просил для экспедиции в Африку человек семь-восемь, двух толмачей-переводчиков, доктора, геолога-«рудознатца» и оружейника («делателя пещального»). По его плану из Астрахани посольство должно было добраться до Персии, там примкнуть к каравану армянских купцов и с ними уже оправиться в Африку.

Для вящей приманки Ринхубер, недурно изучивший русскую придворно-политическую конъюнктуру, затронул струну ревности в душах московских правителей и объяснял всю привлекательность этой экспедиции от имени и на деньги русского царя тем, что «абиссинцы ведают о великих русских правителях, в стране которых восточная церковь утверждена. Им же не так благополучно было бы, случись... гишпанский али французский короли послов послали бы, ибо они боятся, как бы к ним в пределы церковь римско-католическая не была бы введена».

Но и на этот раз у него ничего не вышло – в ответ его просили лишь поспособствовать в закупках оружия в Саксонии и найме там же на русскую службу искусных мастеров-оружейников. Мечта Ринхубера о дальнем путешествии так и не была воплощена в жизнь.

Попадание Петра Алексеевича в цари в большой степени было игрой случая, стечения обстоятельств – к царствованию весьма основательно готовили другого царевича, про которого ныне никто не помнит. От первого брака с Марией Милославской у Алексея Михайловича было несколько сыновей, но особенные надежды подавал царевич Алексей Алексеевич, который после смерти старшего брата Дмитрия был объявлен наследником престола.

По свидетельству современников, царевич был «бодр умом» и охотно учился. Ему еще не было и шести годков, когда с ним стали заниматься учителя. Развитием и обучением Алексея Алексеевича занимался сам Симеон Полоцкий, и дела у них пошли весьма успешно: к двенадцати годам царевич в совершенстве овладел латынью, знал польский и немецкий языки. Он читал труды эллинских и римских классиков философии, изучал математику. Позже к обучению и воспитанию царевича подключился боярин Федор Ртищев, основавший собственное училище в Спасо-Преображенском монастыре; преподававшие там монахи, искушенные в гуманитарных науках, были к услугам царевича. Не оставался в стороне и Артамон Сергеевич Матвеев, который знакомил Алексея Алексеевича с образованными путешественниками и иностранцами, устраивал для него представления в своем домашнем театре.

В сравнении с Петром, не получившим такого воспитания и не проявлявшим особенных способностей в изучении наук, царевич Алексей Алексеевич был несравненно лучше подготовлен царствовать. В его годы Петр Великий учился кое-как, а грамматику толком не освоил и в зрелые годы. Более страстный и диковатый, своевольный Петр проигрывал своему сводному брату почти во всем, но выиграл в главном – остался жить. А прекрасно образованный и блестяще воспитанный Алексей Алексеевич в 1670 году умер шестнадцати лет от роду. Но, окажись он на троне, как-то плохо верится в то, что царь Алексей II принялся бы жечь Немецкую слободу, закрыл границы и отверг все, на чем лежит печать европейской цивилизации. В общем, можно с уверенностью предположить, что реформы в России происходили бы и в том случае, если бы фортуна не вознесла Петра на вершину власти.

Они бы почти наверняка продолжались, если бы на престоле утвердилась Софья Алексеевна. Царевна воспитывалась тем же Симеоном Полоцким и вовсе не была ретроградкой: она любила театр, музыку, мечтала о том, чтобы русские женщины жили так же вольно, как их европейские современницы. В 1685 году, при регентстве царевны Софьи, Заиконоспасское училище подьячих было преобразовано в Славяно-греко-латинскую академию – первое российское высшее учебное заведение. Прибывшие для создания этой академии греческие монахи, братья Софроний и Иоаникий Лихуды, позже основали училище в Великом Новгороде, а затем стали открываться учебные заведения и в иных местах. В Москве было начато каменное строительство, которым руководил фаворит царевны, князь Василий Васильевич Голицын, и за несколько лет город очень похорошел и благоустроился. Порученное заботам князя русское войско продолжало наращивать мощь, и к исходу 1680-х годов частей «иноземного строя» насчитывалось уже 63 полка, в которых служили более восьмидесяти тысяч солдат и офицеров.