Текст книги "Иноземцы на русской службе"

Автор книги: Валерий Ярхо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Подполковнику ветхая кирха была совершенно ни к чему, и он распорядился разобрать ее – таким образом, в слободе осталась только одна лютеранская кирха пастора Фадемрехта, к которому перешли прежние прихожане пастора Якоби.

В то время, когда Юкман сносил старую кирху, полковник Бауман вместе со своими офицерами был в Малороссии, воюя под командой князя Алексея Никитича Трубецкого с казаками Выговского и крымскими татарами. Поход для русской армии был удачен, и за бои под Конотопом, длившиеся с 19 апреля по 27 июня 1659 года, Бауман был пожалован чином генерал-поручика. Вернувшись в начале 1660 года в Москву, он застал там Фокерета пребывающим не удел, а кирху разобранной. Пастора господин генерал принял на собственное содержание, а сам попробовал доказать, что уничтожение здания кирхи было произведено незаконно, однако сделать это было не так-то просто.

Подполковник Юкман, хорошо ориентируясь в реалиях московской жизни, сумел ловко «обтяпать дельце» и получил в Земском приказе особый имущественный документ – «данную грамоту» от 29 марта 1660 года, которая закрепляла за ним земельный участок и все строения на этом участке; таким бразом, выходило, что подполковник распорядился «своим имуществом» на законных основаниях.

Тогда Бауман, заручившись поддержкой слободских старшин, подал в Земский приказ жалобу на своевольство Юкмана и добился того, что 12 ноября 1660 года вышло решение, согласно которому Юкмана, его жену и пасынка выселяли на другой земельный участок, а кирха возобновлялась на прежнем месте. Для постройки кирхи Бауман сделал крупное пожертвование и активно призывал к тому остальных бывших прихожан пастора Якоби. Такой оборот дела не понравился пастору Фадемрехту, не желавшему терять часть паствы, которую он уже привык считать своей. В свою очередь, Бауман, почувствовав оппозицию пастора, предпринял попытку сместить его с кафедры, наметив ему на замену школьного учителя Грегори, тем более что тот и сам не прочь был стать пастором.

Для этого ему требовалось получить пасторскую ординацию, а прежде следовало защитить диссертацию по богословию, что можно было сделать только при теологическом факультете какого-нибудь европейского университета. Но генерал Бауман уже твердо решил сделать пастором Грегори, а потому, не поскупившись, за свой счет отправил его в Йену. Там соискатель ординации, подготовившись в местном университете, защитил диссертацию и, получив степень магистра богословия, представил соответствующие дипломы и прошение о рукоположении в дрезденскую лютеранскую консисторию. Вскоре Иоганн Готфрид Грегори был объявлен пастором и получил в удостоверение этого соответствующие бумаги.

Слух о молодом пасторе, намеревающемся занять кафедру в далекой Московии, дошел до высших властей Саксонии, и Иоганн Готфрид был представлен саксонскому курфюрсту Иоганну-Георгу И. Господин курфюрст много расспрашивал его о России, московской жизни, русском царе и его боярах. На этой аудиенции пастор Грегори с большой похвалой отозвался о благосклонности русского царя к иноземцам вообще и лютеранам в особенности. Выяснив, что Грегори является представителем влиятельной группы единоверцев, живущих в Москве, саксонский курфюрст решил использовать отъезжавшего к месту службы пастора для исполнения дипломатических поручений, и 16 апреля 1662 года ему были вручены государственные грамоты, адресованные царю Алексею Михайловичу. В этом послании саксонский курфюрст среди прочего просил и впредь не оставлять своими милостями лютеран, дозволяя им собственное богослужение в Москве.

Пастор привез эти грамоты и сдал их в Посольский приказ, где их перевели на русский язык, после чего представили их «наверх», где послания курфюрста были читаны царю.

Пока строилась кирха, Грегори читал проповеди в доме генерала Баумана; постепенно его красноречие стало привлекать все больше и больше народу. Пасторы Фадемрехт и Фокерот такой конкуренции совсем не обрадовались. Нового проповедника спасало от их козней только заступничество Баумана и старшин: в январе 1663 года пасторов заставили даже написать письменное обязательство, что они оставят пастора Грегори в покое.

В 1665 году кирха была выстроена заново, но на внутреннюю отделку средств не хватило. Прихожане решили отправить пастора Грегори в страны, где правили государи-единоверцы, снабдив его «просительным письмом» к владетельным особам. Узнав о том, что в Европу едет надежный человек, русские власти также снабдили его поручениями: московскому пастору надлежало приискать хорошего доктора для царского двора, нанять хороших кузнецов, рудознатцев, литейщиков, которыми славилась Саксония. Свои отчеты о европейском вояже Грегори писал в Москву, адресуясь боярину князю Юрию Ивановичу Ромодановскому; в качестве придворного врача он рекомендовал князю нового мужа своей матери, доктора Лаврентия Блюментроста, который готов был выехать на службу русской короне со своей семьей. То, что все семейство пожелало воссоединиться в Москве, было вполне объяснимо. Положение Грегори было довольно твердо, у него имелись надежные покровители, опираясь на поддержку которых его отчим рассчитывал сделать карьеру придворного медика и обеспечить будущее своей семье.

Эти надежды возникли совсем не на пустом месте: сразу после смерти Ивана Грозного, когда мода на англичан и все английское при русском дворе стремительно сошла на нет, постепенно придворная медицина и фармакология перешли под контроль выходцев из немецких земель – уже при Борисе Годунове штат лейб-медиков составили пятеро лекарей-немцев. Кроме царской семьи, услугами этих лекарей пользовались лишь очень близкие к трону придворные. Это был особый род царской милости – дозволение лечиться у иноземного врача; сам факт этого обозначал положение в обществе. Иметь же «собственного» доктора смогли себе позволить только очень богатые люди – например, купцы Строгановы, имевшие при своих «дальних заводах» медикаиностранца.

Но постепенно в Россию стало прибывать все больше и больше врачей, хотя о том, чтобы хотя бы отчасти удовлетворить спрос на их услуги, речи не шло. Велика была нужда в военных врачах и хирургах: в 1616 году в России появились первые полковые врачи, входившие в состав воинских отрядов.

Главной проблемой докторов-иностранцев был языковой барьер – приезжие не понимали русского языка, а их русские пациенты не знали немецкого или латыни. Приходилось привлекать к работе толмачей-переводчиков или тех старожилов Немецкой слободы, что выучились говорить по-русски. Чтобы покрыть дефицит в медиках, которые, имея европейское образование, понимали бы русских пациентов, при царе Михаиле Федоровиче за счет русской казны стали посылать за границу учиться в европейских университетах детей тех немцев-врачей, что уже жили при русском дворе.

В определенном смысле это было разумно: выросшие в Москве молодые люди часто от рождения были «двуязыки», а знание латыни, на которой велось преподавание всех наук в университетах Европы, они получали в школах при слободских кирхах. Помогая своим отцам-врачам, юноши постигали азы анатомии, приобретали некоторые навыки медицины и таким образом были уже подготовлены для учебы на медицинских факультетах. К тому же отправлялись они в те города и страны, откуда когда-то выехали их отцы или деды, ехали к родственникам или близким знакомым своих семей. В университетах их часто встречали ставшие профессорами бывшие однокашники отцов. Придворные врачи тоже не имели ничего против этого: не нужно было тратиться на обучение детей, будущее которых таким образом было прекрасно обеспечено – придворная должность была им уготована почти что «по наследству».

Сообразуясь со всеми приведенными выше аргументами в пользу переезда, господин Блюментрост заручился солидной рекомендацией – саксонский курфюрст 9 января 1668 года передал с ехавшим в Москву Грегори грамоту, в которой рекомендовал доктора царю Алексею Михайловичу.

В этой аттестации указывалось, что Лаврентий Блюментрост родился в 1619 году в городе Мюльгаузене, там же окончил гимназию. Медицине учился в Гельмштедте у Ковринга, в Йене у Рольфинга, в Лейпциге у Михелиса, а в 1648 году, защитив в Йенском университете диссертацию, получил диплом доктора. Затем он служил медиком последовательно у герцога Саксен-Готского, графа Шварцбургского и курфюрста Саксонского, всюду врачуя своих высокопоставленных пациентов с неизменным успехом.

Казалось, для семейств Грегори и Блюментрост все складывалось наилучшим образом; тем более что пастор Грегори не только управился с делами, порученными ему русским и саксонским дворами, но и собрал значительные пожертвования на отделку новой московской кирхи. Однако его возвращение в Москву оказалось совсем не триумфальным – пока Грегори был в Саксонии, против него составилась интрига.

Главный удар нанес пастор Фокерот, подавший русскому правительству извет на Грегори. В доносе он утверждал, что Иоганн Готфрид Грегори – проходимец, самозванец и шельма, скрывающий, что в Москву он из Польши не просто приехал, как подобает доброму человеку и христианину, а бежал, спасаясь от преследования польских властей, которые желали его арестовать за «мерзкие поступки». Якобы когда польские власти его не смогли арестовать, то по приговору суда имя Грегори прибили к виселице. В Немецкой слободе этим изветам цену знали, но русские власти отнеслись к доносу серьезно. Поэтому рекомендательным письмам, привезенным Грегори, в доверии отказали и место придворного медика, обещанное отчиму пастора, отдали шведу Йохану Костеру фон Розенбергу.

На попечении доктора Лаврентия Блюментроста, которому запретили заниматься медицинской практикой в Москве, оказались жена, два сына, две дочери, прислуга и прихваченный им из Саксонии ассистент Лаврентий Ринхубер. Положение семейства еще более ухудшилось, когда 31 мая 1668 года, служа в новенькой кирхе, пастор Грегори вознес благодарственную молитву сначала за курфюрста саксонского, а потом уже за русского царя. Злопыхательный Фокерот тут же донес об этом русским властям, приправив извет уверениями в том, что «сей Грегори, есть человек злонамеренный русскому правительству»; кроме того, Фокерот утверждал, что европейский вояж Грегори «будто бы за пожертвованиями для кирхи» на самом деле имел тайную политическую цель. Генерал Бауман бросился защищать своего протеже и подал на Фокерота жалобу, но суд, состоявшийся 23 декабря 1668 года, взял сторону клеветника и хуже того – постановил Грегори должности пастора лишить, а на это место поставить Фокерота.

Но Бауман не сдался и 6 января 1669 года, во время обряда водосвятия на Москве-реке, подал царю челобитную, в которой просил посодействовать возвращению денег, потраченных на постройку кирхи в слободе. Царь Алексей Михайлович рассмотрел челобитную и высочайше повелел: деньги Бауману уплатить. После этого, прикупив участки земли у своих соседей, Бауман перенес кирху на новое место, 2 февраля 1669 года она была освящена и перешла в полное распоряжение пастора Грегори.

Для Фокерота же прихожане выстроили новую кирху на месте, где служил Якоби, и таким образом конфликт между слободскими пасторами наконец-то разрешился. Это случилось вовремя, поскольку в следующем, 1670 году генерал Бауман, главный покровитель Грегори, Москву покинул – у него истек срок контракта.

Постепенно все наладилось. Грегори служил в своей кирхе и открыл при ней училище для детей. Учил он без различий детей лютеран и православных, причем преподавал науки обычным для своего времени способом, так же как учили его самого. Частью этой методы XVII века было разыгрывание сценок в школьном театре – для закрепления пройденных на уроках материалов; существовал даже специальный жанр «школьной пьесы». И вот, руководствуясь желанием учить своих подопечных как можно лучше, пастор Грегори создал при школе театр, в котором разыгрывались сценки духовно-нравственного содержания. Сочинителем большинства их был сам господин пастор; помогал ему ассистент отчима Лаврентий Ринхубер, прежде учившийся в нескольких немецких университетах, но так и не получивший диплома. В Москву он прибыл в звании студента и, пока его патрон Блюментрост не имел возможности заниматься практикой, время проводил с пользой, преподавая в школе у Грегори, усердно уча русский язык и помогая толмачам Посольского приказа с переводами. Это давало ему хлеб и дарило некоторые надежды на будущее.

Влияние европейской культуры, хоть и с большим трудом, но все же распространявшейся в Московии вопреки всяческим запретительным мерам, сказалось тем, что в русской столице появились сразу два театра – один уже упоминавшийся театр при школе пастора Грегори, а второй в самой Москве, в доме Артамона Сергеевича Матвеева, сделавшего поразительную карьеру при царском дворе.

Отец Артамона Сергеевича не мог похвастаться знатным происхождением, однако своими способностями достиг видного положения, став дьяком Посольского приказа, что в переводе на современные реалии равняется начальнику одного из департаментов министерства иностранных дел.

Заслуги отца во многом и определили дальнейшую судьбу сына, родившегося в 1625 году: Матвеев-старший, будучи послан ко двору турецкого султана Мехмеда IV, а потом к персидскому шаху Аббасу II, так исполнил порученные ему дела, что в награду велено было тринадцатилетнего сына его «взять на житье в Москву, в числе детей боярских», хотя Матвеевы боярами не были.

У царевича Алексея, в дружки которого и набирали ребятишек, в наставниках был боярин Борис Иванович Морозов. Царевич был четырьмя годами младше Артамона, но в учении, возможно, его опережал – Алексея Михайловича с пяти лет учили чтению по букварю, в семь лет он взял в руки перо, в девять стал учиться пению и музыке. Его обучали языкам и географии, а книги, карты и картинки для того доставлялись из разных стран. Лучшие игрушки тогда изготовляли в Нюрнберге, и оттуда русскому царевичу везли лошадок, детские латы, музыкальные инструменты и все прочее, чего ему захочется. Кроме боярина Морозова юного царевича наставляли девять служилых дворян, каждый в своем деле дока, – учили верховой езде, обращению с оружием и другим необходимым будущему правителю вещам.

Всю эту школу вместе с царевичем и мальчиками, собранными царевичу для компании, прошел и Артамон Матвеев, сумев так отличиться, что слух о его способностях дошел до самого царя Михаила Федоровича Романова и тот произвел шестнадцатилетнего Артамона в стряпчие – начальный из тогдашних придворных чинов. Когда же его царственный друг вступил на русский престол, Артамон Сергеевич скакнул в стольники и получил воинский чин полковника.

Военному делу Артамон Сергеевич учился в одном из тех рейтарских полков, что формировали приглашенные на русскую службу уже упоминавшиеся Лесли и Бокховены. Он быстро прошел все ступени полковой иерархии и возглавил набранный им же один из новых русских рейтарских полков. Командуя рейтарами и побывав во множестве боев, Матвеев показал себя смелым и искусным воеводой.

А далее как-то так вышло, что, почти не растя в чинах и званиях, Артамон Сергеевич тем не менее получил в свое ведение Малороссийский приказ, один из важнейших в государстве, и занял чрезвычайно важное положение.

Этого человека можно без всякого преувеличения назвать «новым русским человеком своего века». Имея возможность породниться с самыми знатными фамилиями, Артамон Сергеевич предпочел жениться на Авдотье Григорьевне Гамильтон, дочери шотландского дворянина, поступившего на русскую службу в начале XVII века. Способный к восприятию всего нового, Матвеев относился к партии убежденных «западников», но это «западничество» весьма отличалось от того, которое появилось в более поздние времена. Следовать «европейским веяниям», живя в Москве, любому русскому было небезопасно – чуть увлечешься, и того гляди обрушится на тебя кара. Но Артамон Сергеевич Матвеев умел соблюдать правильный баланс во всем.

Дом свой он содержал на европейский лад: собрал прекрасную библиотеку, стены украсил картинами европейских художников, комнаты уставил мебелью, доставленной из-за границы или сделанной на заказ в Немецкой слободе. Первым из русских вельмож завел домашний оркестр и театр, составленные из его собственных дворовых людей, с которыми занимались специально выписанные из немецких земель музыканты и знатоки актерской игры. В гостях у Артамона Сергеевича любил бывать сам царь, который особенно часто стал ездить к Матвееву после того, как похоронил в 1669 году свою супругу, Марию Ильиничну Милославскую, с которой прожил 21 год. В доме у своего старшего товарища в приватной обстановке, лишенной дворцовой церемонности, Алексей Михайлович находил отдых от государственных дел.

Гостей Матвеевы принимали на европейский манер, женщин в отдельном тереме не прятали, и однажды царю, приехавшему скоротать вечерок, Артамон Сергеевич представил свою дальнюю родственницу, девицу Наталью Кирилловну Нарышкину. Впрочем, родственная связь между ними относилась скорее к разряду «седьмая вода на киселе»: родной брат отца Натальи, Федор Полиектович Нарышкин, был женат на Евдокии Петровне Хомутовой, приходившейся племянницей супруге Матвеева, Авдотье Григорьевне Гамильтон. Федор и Кирилл Нарышкины происходили из тарусских служилых дворян и в молодости были офицерами в рейтарском полку, которым командовал Матвеев.

Девушке уже пора было замуж, но в семье, помимо Натальи, было несколько сыновей, которых отец должен был снарядить на службу и наделить имуществом, а потому рассчитывать на большое приданое невесте не приходилось. Найти же достойного жениха, согласного на то приданое, которое за ней могли дать, оказалось не так-то просто, и оттого Наташа Нарышкина несколько «засиделась в девицах». Обычно в те времена родители своих дочерей выдавали замуж между четырнадцатью и семнадцатью годами, а Наталье шел уже двадцатый. В семействе могущественного московского вельможи она оказалась благодаря Авдотье Григорьевне, уговорившей супруга принять в дом ее дальнюю родственницу.

Не известно в точности, какие именно были у Артамона Сергеевича планы в отношении Натальи Нарышкиной, но прежде всего он озаботился устройством достойного брака для нее. Именно это он имел в виду, когда, представив ее Алексею Михайловичу, просил для нее у своего царственного друга покровительства. Государь обещал подумать, что может сделать для девицы, и через несколько дней, снова приехав в дом Матвеева, сообщил ему, что не придумал ничего лучше, как самому жениться на его воспитаннице. 22 января 1671 года Алексей Михайлович венчался с Натальей Кирилловной, которая была на полтора года младше его старшей дочери от первого брака и почти ровесницей второй по старшинству царевне.

Новая царица вполне оправдала надежды супруга и подданных, 30 мая 1672 года родив крепкого первенца, нареченного при крещении Петром. По столь радостному поводу состоялось большое награждение придворных, и первейший друг царского семейства Артамон Матвеев получил чин окольничего.

Желая распотешить молодую супругу, Алексей Михайлович, зная, как ей нравятся зрелища, которые были приняты в доме ее покровителя, приказал устроить театральные представления, поручив это дело, конечно же, Артамону Сергеевичу – тот был единственным из придворных, понимавшим толк в театре. Однако одно дело маленький домашний театрик и совсем иное – большое представление, даваемое в честь рождения наследника престола, на котором помимо первых лиц государства непременно будут присутствовать иностранные дипломаты, для которых театр не диковинка. На этом поручении запросто можно было споткнуться, погубить карьеру – в случае неудачи это был бы подлинный «срам на всю Европу»: послы непременно отписали бы ко дворам своих владык о провале постановки придворного театра «московитов».

Осторожный и опытный Артамон Сергеевич решил обратиться к специалистам из числа тех, кто был у него под рукой. К счастью, подходящий человек ему был известен, и человеку этому до зарезу нужен был шанс «переменить фортуну» и отличиться в глазах царя. В этом их положение было похоже – для обоих постановка спектакля была игрой по принципу «либо пан, либо пропал».

Изначально Матвеев хотел просто пригласить в Москву какую-нибудь европейскую театральную труппу и для этого думал отправить в Польшу или Прибалтику подходящего человека. Эту миссию поручили старому знакомому и другу пастора Грегори, немецкому офицеру Клаусу фон Штадену, которому лично Артамон Сергеевич Матвеев 15 мая 1672 года передал царский указ: «Ехать тебе к курляндскому герцогу Якову для вербовки нужных людей – искусных в горном деле мастеров, военных музыкантов-трубачей, а еще людей, умеющих представлять разного рода комедийные игры».

По поводу этих последних фон Штадену было приказано: коли таковые в Курляндии не отыщутся, ехать искать их в принадлежавшей шведской короне Лифляндии, а не найдя там, отправиться в Пруссию.

Царскому посланцу посчастливилось – всех нужных мастеров он нашел в Курляндии, в том числе и актеров, застав на гастролях в Риге труппу театрального директора Иоганна Фельтона. С определенной степенью вероятности можно предположить, что эта встреча произошла не случайно – Фельтон был не только руководителем известной театральной труппы, он был большой знаменитостью своего времени, если не общеевропейского, то, уж по крайней мере, германского масштаба.

Уроженец города Галле, Фельтон учился в Лейпциге – городе с известными традициями студенческих театров – и там впервые вышел в 1669 году на сцену в спектакле по пьесе Корнеля «Полиевкт». Тогда же он впервые назвался Фельтоном; его родной брат Валентин Фельтхейн состоял профессором теологии в Йенском университете, и Иоганн предпочел взять псевдоним, чтобы не бросить на него тень несерьезным актерским занятием.

Увлечение театром не прошло, даже когда Фельтон закончил учение со званием магистра. Он собрал труппу, в которой преобладали студенты, и отправился в турне по Северной Германии. Репертуарной основой труппы, состоявшей из четырнадцати природных немцев, были переводы шекспировских пьес и пьес Мольера, которые Фельтон сам перевел с французского. Дополняли репертуар произведения итальянских и испанских драматургов, переведенных и адаптированных для немецкого зрителя им же.

Фельтон сочетал в себе редкий набор качеств – это была бесспорно творческая личность, оказавшая влияние на развитие театрального искусств, но притом маэстро Иоганн проявлял предприимчивость, неутомимую деловитость и редкостную честность. В немалой степени именно его заслуга была в том, что слава о руководимой им труппе гремела повсюду. Дошло до того, что саксонский герцог Иоганн-Георг II в 1670 году предложил Фельтону и его людям выступать при его дворе, положив им по 150 флоринов жалованья, которое позже было увеличено до 200 флоринов.

Подписывая контракт на выступления при саксонском дворе, маэстро оговорил право своего театра выезжать на гастроли. В Дрездене труппа обязана была играть по большим праздникам, а в иное время она отправлялась путешествовать, давая представления в Лейпциге, Нюрнберге, Бреславле, Франкфурте и иных местах. Так Фельтон и его актеры оказались в Риге, и слухи об этом достигли московского Кукуя, поскольку в Риге у многих жителей Немецкой слободы имелись торговые дела.

Клаус фон Штаден договорился с Фельтоном о том, что тот привезет в Москву труппу из двенадцати человек, среди которых будет примадонна копенгагенской оперы Анна Паульсен, приходившаяся Фельтону тещей. Фон Штаден не скупился на посулы, всячески расписывая богатство и щедрость русского царя, особо упирая на то, что в Москве семейство Фельтонов-Паульсенов ждет оглушительный успех и обильная пожива, поскольку им, как первооткрывателям театральной игры в Москве, достанутся самые жирные сливки монарших милостей.

Московская гастроль должна была вот-вот начаться, но тут среди актеров труппы, уже было согласившихся ехать в Москву, пошел слух, что иностранцев в Московии окружают богатством и почетом, но назад не отпускают, и живут они там, словно в золотой клетке, до самой смерти. За примером ходить было недалеко. Если история о том, как ученого монаха Максима Грека, приглашенного в Россию для исправления богослужебных книг, до конца дней заперли в русском монастыре, не была известна в Европе, то коллизия, связанная со сватовством датского королевича Вольдемара к московской царевне Ирине, имела поистине общеевропейский резонанс!

Сын датского короля от морганатического брака, увенчанный титулом графа Шлезвиг-Голштинского, в силу своего происхождения не могший претендовать на датский престол, по приглашению русской короны, после долгих предварительных переговоров, прибыл в Москву для сватовства к русской царевне Ирине, дочери Михаила Федоровича. Приняли его с большим почетом, богато одарили, поселили в хоромах и окружили заботой, но невесты показать никак не желали, говоря, что у русских так принято, а главное, стали всячески склонять гостя-лютеранина к принятию православия, намекая на то, что жить ему придется в Москве, а здесь лучше принадлежать к главенствующей религии.

У графа Вольдемара были совсем иные планы – он собирался уехать с молодой женой в Шлезвиг-Голштинию, назначенную ему в управление от отца, а вовсе не жить «в зятьях» у русского царя; но, главное, он не желал менять веру.

После долгих препирательств Вольдемар чуточку уступил, согласившись на то, что дети, рожденные в браке с Ириной Михайловной, будут крещены по православному обряду; в этом был особый резон – один из их отпрысков мог унаследовать русский престол, и лучше заранее было устранить препятствия религиозного характера. На остальное граф никак не соглашался; в конце концов он решил отказаться от сватовства и уехать домой, но не тут-то было: его не отпустили, так прямо и сказав, чтобы «не было сраму русской короне в иных странах».

После этого на упрямого датчанина снова насели с уговорами, а он, будучи человеком твердых правил, стоял на своем и потихоньку готовился к отъезду. Не получив разрешения на выезд, он надеялся покинуть Москву без оного, но был со своей свитой остановлен стрельцами у Тверских ворот. Датчане попытались прорваться и в свалке двух стрельцов закололи насмерть, но их, разумеется, принудили вернуться назад и определили под усиленный караул.

Учтя этот горький опыт, в другой раз принц попробовал выбраться нелегально, переодевшись и затерявшись среди людей в обозе литовских купцов. Но и этот номер не прошел: за ним слишком хорошо присматривали – подготовка к побегу и переговоры с литовцами не прошли мимо соглядатаев. Когда бежать не удалось и во второй раз, Вольдемар стал писать письма отцу, прося вытащить его из русской ловушки. Эти послания, пересылаемые с верными людьми, достигли адресата, и из Копенгагена в Москву полетели дипломатические ноты с требованиями отпустить принца.

Назревал крупный международный скандал, но русские ни в какую не желали отпускать жениха, отписываясь тем, что, дескать, он сам хочет жить в Москве. Несмотря на упорство Вольдемара, опекавшие его бояре все никак не могли отказаться от мысли купить его, уломать, задобрить, совершенно искренне полагая, что датчанин просто «ломается», хитрит и «набивает себе цену».

От назойливого гостеприимства несчастного графа Шлезвиг-Голштинского спасла только перемена правления: царь Михаил Федорович умер от внезапного приступа болезни, известной под старинным названием «грудная жаба», а вступивший на престол его сын Алексей Михайлович датчанина удерживать не стал. Он принял его, обещал отпустить с почетом, но принц, полтора года проживший в Москве принудительно, не дожидаясь прощальных даров и пышных эскортов, спешно покинул русскую столицу и уже с дороги благодарил царя письмом.

История эта наделала шума в Европе. И как ни убеждал фон Штаден актеров, что все это, может быть, когда-то и было, но времена уже давно поменялись и никого насильно в Москве не держат, рисковать, проверяя справедливость его слов, большая часть труппы не решилась, и пришлось Клаусу фон Штадену ехать в Москву с трубачом и тремя музыкантами. Ехал он, терзаемый сомнениями, опасаясь наказания за неисполнение задания и зря потраченные деньги, но оказалось, что тревожился он совершенно напрасно: к тому времени, когда он вернулся в Москву, там уже состоялось первое представление местного театра!

Ожидая приезда профессиональной труппы, Артамон Матвеев, с разрешения государя, решил дать шанс местным любителям и обратился к пастору Грегори. Пастор Грегори, оценив перспективу и риск предложения, отнекиваться не стал. Да и, собственно говоря, деваться ему было некуда. Но в конце концов – не боги горшки обжигают, а театр хоть дело и хитрое, но не труднее богословия, которое Грегори превзошел, когда в этом возникла потребность. Некоторый опыт у него имелся, а дебютировать на большой сцене ему предстояло не в избалованном зрелищами Париже, а всего лишь в Москве, где при всей сложности специфики взаимоотношений особо искушенных театральных гурманов было не найти днем с фонарем.

Подбадривая себя столь утешительными рассуждениями, пастор бойко принялся за дело. Прежде всего он засел за пьесу. Главной проблемой было отношение к готовящемуся действу православной церкви, а потому, не мудрствуя лукаво, пастор выбрал для переделки в пьесу один из библейских сюжетов и, собравшись с силами, написал комедию «Агасфер и Эсфирь». Писал Грегори по-немецки, а перевод на русский сделал, пользуясь славянской Библией. Конечно, кое-что ему пришлось переименовать, и в русском варианте пьесы Агасфер стал Артаксерксом, а сама пьеса называлась «Артаксерксово действие», но сути это не меняло. Хитрец Грегори умудрился угодить царю изначально: сочиненная им пьеса своим смыслом указывала на историю второго брака русского царя. Судьба Эсфири походила на судьбу Натальи Кирилловны, Мардохей вызывал ассоциации с Матвеевым, под Аманом можно было разуметь царского дворецкого Богдана Матвеевича Хитрово.

После того как пьеса была готова, Грегори, по рекомендации Матвеева, вызвали во дворец, и царь указал ему «учинить комедию, и на комедии действовать из Библии книгу Эсфирь, и для того действа устроить хоромину». Словом, все было разыграно Матвеевым и Грегори, как по нотам.

Местом устроения «комедийной хоромины», в которой предстояло разыграть готовившееся действо, определили село Преображенское; все работы по обустройству первого русского придворного театра велись под наблюдением Матвеева. В конце октября 1672 года «хоромина» была готова, и начали ее внутреннюю отделку, которая должна была поразить своей роскошью и великолепием: стены зала драпировали «черевчатым» (красным) и зеленым сукном. Росписью «хоромины» и устройством декораций занимался гамбургский живописец Петер Шимс, которого в русских документах называли «мастером перспективного дела». Оркестр составили домашние музыканты Артамона Матвеева, которыми руководил органист новой кукуйской кирхи Симон.