Текст книги "Иноземцы на русской службе"

Автор книги: Валерий Ярхо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

В том году, когда мистер Дженкинсон отправился в Среднюю Азию, войско Ивана Грозного пошло от Москвы на северо-запад и вошло в пределы Ливонского ордена. Кампания складывалась для русского войска чрезвычайно удачно – хорошо вооруженные и подготовленные русские войска, во главе которых стояли опытные и талантливые воеводы, численно превосходили те силы, которые мог выставить их главный противник. Ливонские рыцари уповали на мощь крепостей, за стенами которых они полагали отсидеться до зимы, но русские, имея сильную артиллерию, очень умело распоряжались ею, разнося стены и башни старинных замков и крепостей. Не выдерживая натиска атакующих, в период с мая по октябрь 1558 года два десятка крепостей были взяты штурмом или капитулировали на предложенных условиях. В январе 1559 года русское войско сошлось с орденским при городе Терзене и разгромило его наголову. В бою пали четыре сотни рыцарей, многие воины ордена попали в плен, еще больше разбежались кто куда. После этого сражения русские рати прокатились по Ливонии опустошительным рейдом и в феврале триумфально завершили этот поход, вернувшись в Московию с огромными обозами добычи и пригнав множество пленных.

В отношении ливонского полона были предприняты беспрецедентно жестокие правила: по повелению царя людей, приведенных из Ливонии, было запрещено менять и продавать кому-либо, кроме турецких купцов, которым дарована была привилегия выводить купленных ими пленников из русских земель и перепродавать их кому вздумается. Таким образом, над каждым, попавшим в неволю во время Ливонского похода, нависла угроза быть проданным в рабство на азиатских рынках. Столь жестокое обращение с пленниками было местью памятливого на обиды Ивана Грозного, который дюжиной лет ранее – в 1547 году – послал саксонского уроженца Ганса Шлитта по разным европейским странам, чтобы навербовать себе на службу мастеров, военных и ученых. Поручение было исполнено – Шлитг нанял около трех сотен специалистов разного рода: врачей, аптекарей, переводчиков с разных языков, военных, оружейников и разных ремесленников. Они направлялись в Москву двумя путями – через Пруссию и Ливонию, но не желавшие усиления Руси страны Ганзейского союза добились запрета на их проезд. Самого Шлитта в Любеке взяли под арест, предъявив ему иск на большую сумму, из-за чего началась долгая изнурительная тяжба. Прибывших со Шлиттом 123 человека любекские власти изгнали из города, а мастер Ганц даже поплатился жизнью за свое желание добраться до Москвы: наперекор всем запретам он поехал через Ливонию на свой страх и риск, был пойман орденскими людьми и отдан под суд, который приговорил его к смертной казни. Судьба нанятых мастеров и специалистов, которых задержали в Ливонии еще прежде ареста Шлитга в Любеке, была не столь печальна, но и их удерживали более пяти лет как пленников, а потом понудили служить ливонцам. И вот пришел черед платить по старым счетам!

Кроме пленных, захваченных на поле боя, из Ливонии вывозили горожан с их семействами; их разместили в четырех городах: Костроме, Владимире, Угличе и Кашине, где они дожидались решения своих судеб, кормясь кто ремеслом, кто торговлей. Но далеко не все смирились с участью простых пленников, ожидавших, когда за ними приедут турецкие покупатели, чтобы угнать как скотину в новую, еще более жуткую неволю. Некоторые ливонцы сумели поступить на русскую службу, и иные так преуспели, что сделали карьеру при московском дворе. Состоявшие на службе Ливонского ордена лифляндские дворяне Иоганн Таубе и Элерт Крузе, попав в плен в самом начале войны и прожив пару лет среди русских, вполне освоились и попросились на службу. Сначала их зачислили в Посольский приказ, но вскоре они изловчились попасть на глаза царю и понравиться ему. Недурно разбираясь в хитросплетениях политики прибалтийских стран, Крузе и Таубе консультировали Ивана Васильевича в вопросах политической интриги в Ливонии и прилегающих к ней землях. Эти бойкие господа среди прочего подали царю Ивану мысль о создании на бывших орденских землях вассального королевства и предложили две возможные кандидатуры в качестве правителя Ливонии: курляндского герцога Готгарда и правителя Эзеля принца Магнуса, брата датского короля. Они сами ездили в Прибалтику для переговоров с обоими возможными ливонскими королями и добились определенного успеха – принц Магнус очень даже заинтересовался этим предложением. Он принял все предложенные русской стороной условия; для закрепления этой сделки ему была обещана рука племянницы царя, княжны Евфимии Владимировны Старицкой, отец которой, Владимир Андреевич, доводился двоюродным братом Ивану Грозному.

Окрыленный мечтами о королевской короне сир Магнус с многочисленной свитой поспешил в Москву. Среди прочих его сопровождал молодой ливонский дворянин Юрген Фаренсбах, судьба которого вполне сгодилась бы в качестве основы для написания целой серии приключенческих романов.

Родился Юрген в 1550 году в имении Нельве, которым его семья владела с давних времен. Фаренсбахи происходили из древнего немецкого рода, который в числе других обосновался на землях Ливонии в XIV веке, признав себя вассалами епископа Ливонского ордена. Помимо Нельве Фаренсбахи владели еще двумя имениями, но богачами их в Ливонии не считали. Отец Юргена служил ордену, его супруга, урожденная Курсель, подарила ему одиннадцать детей, одних мальчиков. Но из всей этой оравы младенцев выжили только трое. Юрген пошел по дорожке, проторенной предками, став солдатом. Еще мальчиком его отправили в Швецию для обучения военному делу, и совсем еще юный Юрген Фаренсбах впервые основательно понюхал пороху, сражаясь в рядах ландскнехтов под знаменами германского императора Максимилиана II, задумавшего отбить у турок Венгрию.

Ландскнехты – наемные пехотинцы – были вооружены мечами и тяжелыми саблями, бердышами и пиками, аркебузами и колесными пистолями. В качестве ударной силы они были достойными конкурентами знаменитой швейцарской пехоты. Довольно яркой характеристикой ландскнехтов могут послужить несколько понятий, благодаря им широко разошедшихся по миру. Отдельные отряды ландскнехтов называли «компания» или «банда» – из-за обычая повязывать на рукава ленты одного цвета. Негативный смысл в слово «банда» был привнесен поведением «бандитов», которые грабеж почитали за геройство. Слово «мародер» корнями опять же уходит в среду и быт ландскнехтов – сомнительную честь первенства в том, от кого происходит слово, обозначающее грабежи на войне, заочно оспаривают два знаменитых командира ландскнехтов – немецкий генерал Иоганн Мероде и шведский полковник Вернер фон Мероде.

К тому моменту, когда первая для Фаренсбаха война окончилась, ему едва исполнилось шестнадцать лет. С окончани¬

ем боевых действий в Венгрии наемники остались без работы, и юный воин в 1566 году отправился сначала в Голландию, а когда и там ничего не подвернулось, вернулся в Ливонию и нанялся «гофлейтом» – конным стрелком – в отряд, которым командовал шведский полковник Клаус Курсель, приходящийся Фаренсбаху, судя по фамилии, родней по материнской линии.

Никакой войны в то время не было, а так как в подобных случаях жалованье наемникам платили нерегулярно, господин полковник и его офицеры, недовольные постоянными задержками выплат, решили поправить дело силой. Гофлейты Курселя в субботу 7 января 1570 года внезапно атаковали замок Ревеля, захватили врасплох гарнизон, состоявший из шведских ландскнехтов, а губернатора со всем его семейством объявили своими пленниками, пообещав, впрочем, их отпустить после выплаты жалованья.

Но успех притупил их бдительность, чем шведы и воспользовались. На Страстной неделе они устроили так, что к услугам ландскнехтов оказалось море дармовой выпивки; они перепились и почти без сопротивления отдали замок обратно. Захваченных в плен Курселя, его брата Хенрика, ротмистра Юргена Укселя и других офицеров судили. 3 июня 1570 года Клауса Курселя и троих его наиболее рьяных соучастников казнили отсечением головы. Других оставили в живых, но долгие годы продержали в темницах. Лишь немногим удалось выкрутиться из этой передряги, и среди них был Юрген Фаренсбах. Ради этого они отдали все ценное, что у них было: оружие, драгоценности, одежды и все прочее. Оставшимся в одном исподнем гофлейтам позволили выбраться за стены крепости через выгребные ямы ретирадных мест замка.

В прямом смысле слова искупавшись в дерьме, Юрген спешно покинул Ревель и скрылся в одном из имений своей семьи. Но, отмывшись и осмотревшись вокруг, молодой человек сообразил, что засиживаться в поместье ему не с руки – если решат его искать, то, уж конечно, найдут. Он стал думать, куда податься, и тут очень кстати до него дошел слух о наборе людей в стражу принца Магнуса, направлявшегося в Москву.

В этом качестве он выехал из Ливонии совершенно беспрепятственно, но его новое безмятежное состояние про¬

должалось недолго. По дороге в Москву свита Магнуса была замечена в грабежах русских горожан, и, когда 10 июня 1570 года принц достиг русской столицы, там уже было известно об этих печальных происшествиях. Дабы не омрачать своих прекрасных перспектив, Магнус не стал выгораживать тех, кого обвиняли в грабежах, и вместе с другими мародерами Юрген Фаренсбах угодил в одну из московских тюрем.

Миссия принца Магнуса увенчалась полным успехом: его торжественно встретили, он дал клятву верности московскому царю и был объявлен ливонским королем. Состоялась помолвка Магнуса с Евфимией Старицкой, за которой Иван Васильевич посулил в приданое помимо всяких полагавшихся невесте вещей еще и пять бочек золота. Правда, этому браку не суждено было свершиться, так как уже в ноябре того же 1570 года княжна скоропостижно скончалась. Но для русского царя даже это не стало помехой на пути к намеченной цели – взамен умершей Евфимии Магнусу предложили руку ее младшей сестры Марии, и тот согласился. В конце концов, это был династический брак, и для ливонского короля не так уж и важно было, какая именно из племянниц русского царя станет его супругой. Было, правда, обстоятельство, перед которым пришлось пасовать сильным мира сего, – принц Магнус достиг тридцатилетия, а его новой невесте едва пошел одиннадцатый годок, из-за чего решили со свадьбой повременить. Их повенчали 12 апреля 1573 года в Великом Новгороде, причем двумя обрядами – православным и лютеранским, так как Марии запретили менять веру. На этой странной свадьбе главный ее устроитель царь Иван Васильевич очень веселился в своем особенном стиле: вместе с молодыми иноками он плясал под распев «Символ веры» св. Афанасия и, отбивая такты, своим знаменитым жезлом лупил гостей по головам.

Впрочем, всему этому еще только предстояло свершиться. Пока же объявленный ливонским королем датский принц Магнус отправился в Ливонию добывать мечом свой трон у шведов, а Фаренсбах и его товарищи, брошенные своим патроном на произвол судьбы, остались в московской темнице. Однако долго томиться в неволе не пришлось – освобождению поспособствовали события, угрожавшие Московскому царству полнейшим разорением.

В 1569 году Великое княжество Литовское и Польское королевство заключили Люблинскую унию, объединившись в единое государство Речь Посполитую, дабы дать отпор русской экспансии в Прибалтике. Союзником Речи Посполитой стал крымский хан Девлет-Гирей, грезивший возвращением Казанского и Астраханского ханств под руку мусульманского владыки.

Момент для удара Девлет-Гирей выбрал очень удачно, когда большая часть русских войск находилась на ливонских рубежах. Да к тому ж внутри страны случился неурожай и, как следствие, голод. Скоро голод перешел в мор, и местами в опустелых селениях одичавшие псы во дворах рвали тела умерших хозяев домов, которых похоронить некому было. Затем навалилось дотоле невиданное моровое поветрие – окаянная бубонная чума. При первых признаках эпидемии ее попытались остановить, запретив людям переходить из мест, охваченных болезнью, туда, где ее еще не замечали: всюду на больших и малых дорогах, возле городских ворот и монастырей выставили вооруженную стражу, которая без долгих разговоров всякого «перехожего человека» убивала на месте. Но даже такие жестокости не смогли остановить распространение болезни. В одной только Москве каждый день умирало от 500 до тысячи человек. Умерших хоронили прямо во дворах их домов, потом, опасаясь возиться с трупами, стали бросать умерших в домах, которые поджигали. Тех, кто умирал прямо на улицах, свозили за город, где рыли большие ямы, в которые без гробов валили покойников, хороня по нескольку сот тел в одной братской могиле.

Страх перед ужасной болезнью, обуявший людей, затмевая рассудок, порождал невероятную лютость, что приводило к диким расправам над теми, в ком по какой-то причине углядывали причину мора. Первой жертвой болезненного умоисступления стала невинная скотина – слон, подаренный царю Ивану персидским шахом Тахмаспом. Приведенный в Москву, этот слон был помещен возле Никольских ворот Китай-города, где на потеху публике было устроено подобие зверинца. При слоне состоял специальный служитель – приведший его в Москву погонщик-индус, которого по незнанию считали арабом, – умевший обращаться с огромным существом необычайно ловко. До поры слон и его погонщик превосходно чувствовали себя в Москве – на содержание слона выделяли порядочные средства, а индус получал от казны хорошее жалованье. Но именно зажиточность восточного гостя навлекла на него первую беду, поманив соблазном московских разбойников, – компания кабацких игроков в кости ограбила дом слонового мастера и убила его жену. Сам погонщик выжил, но, как оказалось, нападение лихих людей было не самым страшным испытанием из тех, что припасла ему чужбина. Когда в Москве объявилась чума, кто-то усмотрел ее причину в слоне – якобы странная скотина занесла моровое поветрие. По приказу царя животное вместе с несчастным индусом – и без того уже ограбленным и потерявшим жену – выслали в Городецкий посад под Тверь, где слона поместили в сарае, обнесенном тыном из бревен. Но и там слону с погонщиком не было покоя – толки на их счет не прекращались, а потому царь Иван приказал убить слона и взять индуса в застенок. Однако, когда посланный с этим поручением опричник прибыл в посад, проводник уже помер, а слон разнес сарай и, проломив тын, сбежал. Но ушел он не далеко – по одному ему известным приметам он отыскал могилу погонщика и, улегшись на нее, предался безнадежной тоске, не делая никаких попыток защищать себя, когда опричник с окрестными крестьянами явились его казнить. Слона убили прямо на могиле индуса, а в качестве доказательства, что приказ исполнен, царю доставили бивни, выбитые из черепа уже мертвого животного.

Ссылка и казнь слона ничуть не улучшили ситуацию – чума не отступала. И тут в довершение всех бед над державой нависла новая беда – нашествие из Крыма. Не ввязываясь в бои, обойдя пограничные укрепления, так называемую «засечную линию», хан вторгся в русские пределы.

Опасаясь плена, царь покинул Москву и перебрался в Ростов Великий, а оттуда в Вологду. Столица русского государства осталась беззащитной, но входить в зачумленный город хан не пожелал, а приказал зажечь пригороды. Застроенный деревянными домами, город за несколько часов выгорел почти полностью – уцелели немногочисленные каменные дома и церкви да Кремль. После этого «огненного разорения» население города уменьшилось в шесть раз – кто сгорел, а кто задохнулся от дыма. Среди жертв пожара оказались и присланные английской королевой львы, которые когда-то помешались по соседству со слоном, высланным из города, – царственные хищники задохнулись в своем рву. Возвращаясь в Крым, татары захватывали всех, кого могли, собрав колоссальный полон в 150 тысяч человек, – этих русских пленников продали в рабство.

Все это произвело на Ивана Грозного столь сильное впечатление, что ради заключения перемирия с ханом он пошел на унижение. Принимая ханских послов, вышел к ним облаченным в сермяжные одежды, изображал смирение и робость, сулил срыть все русские укрепления на Северном Кавказе, предложил Девлет-Гирею возврат Астраханского ханства и даже готов был начать переговоры об оставлении русским войском Казани.

От полнейшего политического фиаско русское царство спасли только спесь и самоуверенность крымского хана – Девлет-Гирей отказался от мирного договора, дабы полностью подавить противника. Да и как ему было отказаться от соблазна стать новым Батыем, если все складывалось в его пользу: в Московии царили голод и разорение, свирепствовала эпидемия чумы, столица лежала в руинах, царь укрывался на северных окраинах державы?! Оставалось только раздавить остатки военной организации царства, что Девлет-Гирей и намеревался сделать, снаряжая сорокатысячное войско в поход. Да кроме того, Османская империя прислала подкрепление из нескольких тысяч воинов. Уверенный в неизбежной победе, хан Девлет-Гирей перед выступлением в поход объявил, что «едет в Москву на царство», и еще в Крыму приказал составить роспись русских городов и уездов, которыми он жаловал своих мурз и беев.

Понимая, что война с ханом может стать последней для него самого и всего государства, Иван Грозный, собирая войско, включал в него любые силы, полезные для встречи крымского супостата. Тут-то и вспомнили о ливонцах, заключенных в московской тюрьме, – им предложили отправиться на родину и привести оттуда как можно больше воинов. Так Юрген Фаренсбах снова обрел свободу, получил много денег и удостоверительные грамоты от русского царя, в которых было обещание использовать ливонских воинов только против татар, а не против кого-либо еще.

Несмотря на то что Фаренсбаху было чуть больше двадцати, он уже немало помотался по свету и знал, как подойти к делу. Прежде всего он связался со старыми знакомыми из отряда Курселя, которым удалось спастись. Вслед за ними к Фаренсбаху со всех сторон потянулись прочие искатели военной удачи; так был сформирован большой отряд, капитаном которого Фаренсбах объявил себя. Он назначил старших офицеров, из полученных в Москве денег выдал авансы, закупил снаряжение, боеприпасы, фураж и продовольствие. В Москву Фаренсбах привел тысячу бойцов, с которыми его приняли на службу и отправили в Большой полк, где было собрано около восьми тысяч человек.

Всего же под команду князя Михаила Ивановича Воротынского, назначенного главным воеводой в том походе, было отдано около 20000 воинов. Сам царь не очень верил в то, что такими силами Воротынский сможет остановить нашествие Девлет-Гирея, и покинул столицу.

Русское войско встало лагерем под Серпуховом, собирались встретить крымцев у переправ через Оку, но большой мастер обходного маневра Девлет-Гирей сумел обмануть Воротынского. Он отправил под Серпухов две тысячи воинов, а остальное войско вывел на окский берег выше Серпухова, перейдя реку у села Дракина, где был встречен полком воеводы Одоевского, в котором было 1200 воинов. После лютого и кровопролитного сражения полк Одоевского полег полностью, а Девлет-Гирей переправил главные силы и пошел с ними на Москву.

Узнав о прорыве неприятельского войска, Воротынский оставил позицию под Серпуховом и устремился за ДевлетГиреем, войско которого на марше растянулось на пятнадцать верст. Русские яростно «вцепились в хвост» крымского войска, начисто истребив тех, до кого смогли добраться. Обеспокоенный разгромом своего тыла, Девлет-Гирей приказал прервать марш на Москву и повернул обратно, в точности выполнив то, на что так рассчитывал воевода Воротынский.

Хан не мог рисковать, оставляя у себя в тылу хоть какую-то боеспособную военную силу русских. Нисколько не обольщаясь насчет дисциплины в собственном войске, ДевлетГирей прекрасно понимал, что, как только они достигнут Москвы, объявленной конечной целью похода, ему никакими силами не удастся удержать воинов, которые небольшими отрядами расползутся по окрестностям для грабежа и захвата пленников. И тогда шедшим за ним по пятам русскими воеводам останется только истреблять ханское войско по частям. Так можно было потерять все. Поэтому решено было прежде, чем брать Москву, прикончить рати Воротынского в поле.

К тому моменту, когда войско Девлет-Гирея подошло к основной позиции Большого полка, русские, как говорит древний хронист, «поспели обдернуться обозом»: на холме возле Молоди полки Воротынского развернули укрепления передвижной крепости – «гуляй-города», имея перед собой реку Рожайку в качестве оборонительного рубежа. «Гуляйгород» собирался из толстых дубовых досок, перевозившихся в обозе, – при необходимости собранные из этих досок большие щиты устанавливали на телегах, сцепленных между собой крючьями и петлями, чтобы их нельзя было раскатить. В щитах устраивались бойницы, через которые вели огонь из пищалей и пушек малых калибров, а между телегами в нескольких местах оставляли проходы, чтобы можно было делать вылазки для контратак.

Не имея большого опыта осады укреплений, татарские отряды раз за разом мчались в кавалерийскую атаку на укрепленный холм, плевавшийся огнем и свинцом, и несли большие потери. Не подпуская врага к самым стенам, русские делали вылазки, рубясь с татарами по всему холму и в поле, а потом снова уходили под защиту своих обозных укреплений. В ходе этих схваток под стенами «гуляй-города» погиб ногайский Теребердей-мурза и многие другие знатные витязи.

Главный военный советник хана Дивей-мурза обещал покончить с Воротынским в ближайшие дни и на 31 июля 1572 года назначил большой штурм русского укрепления. Накануне этой атаки мурза с небольшой свитой выехал на разведку, пожелав лично высмотреть слабые места в русской обороне. Навстречу ему из русского стана выслали сотню бойцов, и татары спешно поворотили прочь, но в дело вмешался случай – аргамак Дивей-мурзы споткнулся и грянулся оземь, а всадник, на всем скаку вылетев из седла, сильно ушибся. Тут его и скрутил суздальский богатырь Темир Алалыкин, накануне сразивший ханского зятя Иль-мурзу. Но, пленив самого опытного ханского военачальника, русские не догадались о том, кого захватили, – хитрый татарин сказался простым воином. Только днем, когда при очередной вылазке удалось пленить татарского царевича Ширин-бека, все выяснилось: на допросе царевич отказался отвечать, говоря, что у русских уже есть пленник, который лучшего его знает планы шаха. Его спросили, кто же это, и он назвал имя Дивей-мурзы, а когда того привели, опознал его.

Признавшись в том, что он и есть Дивей-мурза, военачальник посетовал на то, что у хана нет времени просто заморить русских – татары знали, что в лагере скопилось много раненых, на исходе были припасы, и для прокормления людей уже начали выбраковывать лошадей из кавалерии. Исходя из этого, Девлет-Гирей рассчитывал дожать Воротынского измором, но тут татары взяли важного языка, показания которого совершенно переменили их планы. Гонец вез в лагерь Воротынского грамоту, в которой говорилось, что на помощь Москве из Новгорода царь послал сорокатысячное войско.

Грамота эта была уловкой русских – никакого войска в Москву царь не посылал, но хан ей поверил и не рискнул дожидаться, когда голод сделает то, что не могут пока сделать сабли, стрелы и пули. Полагая, что в тылу у него движется рать вдвое большая, чем находится перед ним, хан послал своих воинов на штурм. После нескольких атак холм покрылся трупами, но хан приказывал атаковать снова и снова, и наконец его воины добрались до стен укрепления. Но, увлекшись азартом штурма, воображая, что победа совсем близка, хан упустил момент, когда уже под вечер по приказу воеводы Воротынского большая часть войска, оборонявшего «гуляй-город», скрытно вышла из укреплений, оставив в их стенах лишь сторожевой полк. Его сил хватало, чтобы создавать впечатление, будто обороняется весь гарнизон.

Пока татары пытались взять русские укрепления, полки Большой, Передовой и Правой руки лощиной обошли противника, дождались вылазки сторожевого полка и ударили Девлет-Гирею во фланг. Ошеломленные двойным натиском, измотанные многодневным бесплодным штурмом, ждавшие подхода значительных сил русских от Москвы, татары дрогнули – им показалось, что их атаковали те самые свежие русские рати, о которых шла речь в перехваченной грамоте! Испугавшись окружения, они побежали, бросив лагерь и обозы. Его преследовали, рубя нещадно, – разгром был полным! Под стенами укреплений на холме близ Молоди полегли семь тысяч турецких янычар, многие знатные татарские мурзы, сын и внук хана Девлет-Гирея, немалое число татар и ногайцев попали в плен.

Прорваться за Оку и уйти в Крым удалось менее чем десяти тысячам воинов – жалкий остаток грозного войска, с которым хан намеревался повторить Батыево нашествие на Русь. После такого военного краха Крымское ханство утратило почти все боеспособное население, и никаких разговоров о возвращении Астраханского и Казанского ханств впредь уже не велось.

В стане победителей награждали достойных: тем, у кого раны от пуль и сабель были спереди, увеличили поместья; впрочем, раненных в спину наказывали отъемом части имущества.

Что же до Юргена Фаренсбаха, то он после сражения при Молодях оставаться на русской службе не пожелал. Покинув страну, капитан ландскнехтов отправился в Вену, а оттуда в Данию, где прослужил семь лет, достигнув чина гофмаршала. Однако в 1581 году он опять оказался в пределах Московского царства, но теперь уже в качестве командира крупного отряда немецких наемников в войске польского короля Стефана Батория и весьма успешно воевал против русских.

Взятый в плен у Молоди Дивей-мурза был доставлен к Ивану Грозному в Новгород и во время беседы с царем попросился к нему на службу. Мурза несколько лет в большом почете прожил при русском дворе, сопровождая царя в военных походах, но, когда польско-литовское войско, в котором как раз и находился Фаренсбах, осадило Псков, переметнулся к Стефану Баторию. Судя по тому, что больше о Дивей– мурзе никаких верных исторических сведений не осталось, можно предположить, что карьеры у польского короля он не сделал.

Балтийское море в те времена представляло собой арену ожесточенной борьбы нескольких держав, бившихся за установление своего контроля на торговых путях, связывающих балтийские порты. Польские, литовские и шведские корсары перехватывали датские и ганзейские купеческие суда, шедшие в Ругодив (Нарву) и другие порты, принадлежавшие тогда русской короне. Одни только любекские купцы от этих налетов понесли убытка больше чем на 100 тысяч талеров. Но летом 1570 года – аккурат в те дни, когда Клаус Курсель, в чью авантюру ввязался Юрген Фаренсбах, лишился головы, а датский принц Магнус явился в Москву за ливонской короной, – в море на разбойный промысел вышел некий капитан Карстен Роде, объявивший себя «адмиралом каперов московского царя».

У Роде действительно имелось выправленное по всей форме каперское свидетельство, выданное в Александровской слободе; в нем Роде назывался «царским атаманом и военачальником». В свидетельстве говорилось: «...Корабельщику, немчину Карстену Роде со товарищи, преследовать огнем и мечом, в портах и в открытом море, на воде и на суше не только поляков и литовцев, но и всех тех, кто станет приводить к ним, либо выводить от них товары или припасы, или чтобы то ни было». Во все русские порты и крепости на Балтике разосланы были указы воеводам и другим служилым людям, в которых строго-настрого велено было: «Держать того немчина-корабелыцика и его товарищей в большом бережении и чести, помогая им чем нужно. А буде, избави Бог, сам Роде или который из его людей попадет в неволю – того немедля выкупить, выменять или иным способом освободить».

Согласно договоренности сам Роде имел право на десять процентов добычи, но обязан был продавать суда и товары в русских портах. Пленных, которых можно было обменять, или за которых можно было получить выкуп, он также дол¬

жен был «сдавать в портах дьякам и иным приказным людям». Экипаж капера права участвовать в дележе добычи не имел, но получал жалованье в размере шести талеров в месяц.

Господин Роде был уроженцем Дитмаршена – крестьянской республики, образовавшейся в Голштинии в XII веке и просуществовавшей до 1559 года. Купец и капитан собственного судна, он вел торговлю с Любеком, но потом занялся более выгодным промыслом, сделавшись морским разбойником, что было не редкостью в то время – многие владельцы судов, в зависимости от политической ситуации, по нескольку раз меняли род занятий, переходя из купцов в пираты и обратно. До того как поступить на службу к московскому царю, Роде состоял капером датского короля Фредерика II. Как он попал в Москву, ничего не известно, но удивительного в этом нет ничего, если учесть, что связи между датским и русским дворами были давнишними и враг у обоих государств был общий – Швеция.

Свое судно Роде снаряжал во владениях принца Магнуса. После того как Роде предъявил каперское свидетельство, выданное ему в Александровской слободе, куда сам принц собирался ехать с посольством, ему помогали во всем. На русские деньги он приобрел пинку – трехмачтовое грузовое судно водоизмещением 40 тонн – и набрал команду. Пинка была вооружена тремя литыми чугунными пушками, десятью меньшими орудиями – «барсами», восемью пищалями и двумя боевыми кирками для пролома бортов.

Несмотря на то что пинка почти сразу же потекла и приходилось непрерывно вычерпывать из нее воду, вскоре «русские каперы» открыли свой боевой счет: возле острова Борнхольм они взяли на абордаж одномачтовый «буер», шедший с грузом соли и сельдей. Захваченный буер вооружили, и часть команды пинки перешла на него под началом Роде, саму же пинку он поручил команде одного из своих лейтенантов.

Сбыв добычу на Борнхольме, где в гавани суда Роде стояли бок о бок с датскими военными кораблями, «русские каперы» снова вышли в море уже на двух судах. Буер и пинка разошлись в разные стороны в поисках добычи, и, когда через восемь дней они снова встретились в порту Борнхольма, каждый из капитанов привел по захваченному судну. Пинка захватила один буер с грузом ржи и дубовых досок, а буер под командой Роде конвоировал взятый на абордаж большой корабль водоизмещением в 160 тонн.

Здесь же на Борнхольме Роде купил восемь пушек, которыми вооружил захваченный им корабль, ставший флагманом его флотилии. Кроме того, он принял на службу десяток местных жителей и нескольких датчан. Власти острова, в то время бывшего местом стоянки многих пиратских судов, встречали гостей, подобных Роде, всегда очень радушно, а датский адмирал, командовавший флотилией базировавшейся на Борнхольме, считал «каперов царя Ивана» союзниками и снабжал их лоциями и картами. Тем более что добычу «русский адмирал», вопреки договору, предпочитал отправлять в Копенгаген.