Текст книги "На ладони судьбы: Я рассказываю о своей жизни"

Автор книги: Валентина Мухина-Петринская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Молодец, – обжигает меня боцман горячим дыханием, – крепись, сейчас дойдем. Господи, ведь капитан сходит последним…

Я на причале. А боцман карабкается вверх, чтоб помочь сойти капитану.

Где Маргарита?

Возле меня Тамара Алексеевна, белый халат ее забрызган кровью – помогала переносить раненых, щупала мой пульс, живот.

– Где?

– Она уже на берегу, сошла одна из первых. У тебя осложнение брюшного тифа… неврит, видимо. Тебя бы госпитализировать.

– Не надо. Я отойду…

А «Джурма» догорала…

На берегу нас построили, но еще долго не отправляли.

Пришло несколько карет «Скорой помощи», в них погрузили обожженных и раненых из команды и заключенных.

Капитан тоже был сильно обожжен, и его собирались вести в больницу, но и здесь он вошел в «карету» последним, проследив за отправкой матросов.

Когда капитан проходил мимо нас, заключенных, мы кричали ему: «Спасибо, капитан!», «Счастья тебе, капитан!», «Счастливых плаваний!».

А он в ответ желал нам терпения и сил, чтоб каждый дождался свидания с родными и любимой работы. И в ответ проносилось по рядам: «Спасибо, капитан!», «Счастливых плаваний!», «Многие лета!».

Капитана увезли в больницу, а мы еще долго стояли, ожидая, пока нас примет магаданская земля. Очень хотелось есть, потому что давно настало время обеда. Завтрака не было, так как камбуз сгорел, и Гарри покормил нас сгущенным молоком и печеньем. Почти не ели… Не до еды, когда тебя обдает огнем и дымом.

Мы устали, но сесть на землю, когда накрапывает дождь пополам со снегом, как-то еще не решились. Тут кто-то из мужчин протискался ко мне.

– Валя! Родная…

Передо мной стоял мой друг Иосиф Кассиль. Исхудавший, измученный, с потухшим взглядом когда-то живых, ярких черных глаз. Надежда покинула его.

– Валя, если ты вернешься живой… – сказал он.

– Конечно, вернусь, и ты вернешься, Иосиф! Мы еще будем жить в нашем Саратове, может, в Москве… Будем писателями. Ты вернешься к своей жене Зине, дочке Наташе…

– Нет, Валя, я чувствую, что мне не вернуться. Не спорь. Был бы очень рад ошибиться… Так вот, если вернешься одна… ты навести моих родителей в Энгельсе, брата Льва… Скажи им, что я очень любил их всех и Зину с дочкой, конечно, передай им всем привет от меня и расскажи непременно им, что меня оклеветал Вадим Земной.

– И меня тоже. Он всех нас оклеветал, этот подлец. Настанет время, и никто не будет с ним даже здороваться, все будут его презирать. Страшно ему будет жить на свете. И умирать ему будет страшно. А нас с тобой будут уважать и живых и мертвых, но мы не умрем…

– Стройся! – загремел чей-то бас. Мы быстро обнялись. Простились навсегда. Больше я Кассиля не видела никогда.

От его брата Льва Кассиля узнала после своей реабилитации, что Иосиф Кассиль погиб в 1943 году на Колыме, при массовом расстреле… Родителей его в живых я уже не застала. А капитана догоревшей «Джурмы» я никогда больше не видела и ничего не слышала о нем. Где ты, добрый мой капитан?

Из бухты Нагаева мы поднимались по шоссе вверх – какой крутой подъем! Впереди две тысячи мужчин и затем шестьсот женщин. Всем хотелось скорее добраться до места. Шагали довольно энергично. Но мои одеревеневшие ноги… Я отставала все сильнее, сильнее. Нас вея конвой и огромные овчарки. Тамара Алексеевна и Маргарита пытались помочь мне. Что могли они сделать, если мои ноги еле переступали? Конвой ругался, овчарки кусали мне ноги. Хотя они нигде не прокусили кожу. Умные, обученные собаки. Однако ноги до колен оказались в синяках.

Любопытно, что ни Маргариту, ни Тамару Алексеевну собаки ни разу не укусили… Безошибочно определяли, кто задерживает колонну.

В тумане показались строения Магадана.

Это было двадцать третьего сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года.

На ладони судьбы

Город Магадан в бухте Нагаева с самого начала отроили мы, заключенные. Городу пять лет, в основном он уже был построен: пятиэтажные дома, театр, магазины, больница, аптеки, всякие учреждения. Но город продолжал бурно расти.

Наша бригада из тринадцатого барака, где помещались женщины с бывшим тюремным заключением, рыла в городе траншеи для труб канализации и водопровода. Рыть надо было на глубину два метра. Второй метр – вечная мерзлота, и приходилось бить ломом словно скальное основание.

Норма – девять кубометров на человека. Работали по двое, значит, должны были сделать восемнадцать кубометров в день. Норму, конечно, никто не выполнял.

С неба падал дождь пополам со снегом. Под ногами хлюпала вода, ноги промокали до колен… Измученные, ослабевшие женщины прикидывали, насколько их хватит…

– Недели три выживем. Может, месяц… но уже не больше… Лучше бы мы погибли вместе с «Джурмой».

Маргарита и так пала духом, а тут еще такие разговоры… Требовалось вмешаться, и я вмешалась.

– Товарищи, прошу внимания, я сейчас буду давать клятву!

Бригада прекратила работу.

Опершись на лопаты или ломы, все с любопытством смотрели на меня.

– Какую клятву?

– У меня срок – десять лет. Сижу я третий год. Если до конца срока мне предстоит нечто еще более худшее, чем сейчас, клянусь всё вынести, всё выдержать и вернуться домой к своей работе. И еще клянусь приехать в этот злосчастный город в качестве корреспондента центральной газеты, ну хотя бы «Литературной газеты». Пусть здешнее начальство меня всюду здесь водит и все показывает, объясняет. Я спрошу, кто этот город строил. Клянусь!

– Но ты же загнешься до тех пор, – загалдели они.

– Черта с два! Ведь я же поклялась. А вы у меня приняли клятву – и еще убедитесь во всем!..

Все стали бурно спорить, есть ли у меня шанс выжить. А Маргарита молча принесла ведро. Мы стали вычерпывать воду.

Четверть века спустя, в беседе с Валерием Алексеевичем Косолаповым – главным редактором «Литературной газеты», я рассказала об этой своей клятве.

Косолапов вскочил и, схватив меня за руку, потащил из кабинета.

– Куда вы меня ведете? – удивилась я.

– В бухгалтерию, оформлять командировку в Магадан.

– Значит, я не зря клялась…

Долго, долго оставалось ждать этого дня…

А пока мы рыли траншеи.

Все-таки условия, с непривычки, были непомерно тяжелые. Подъем в четыре часа сорок пять минут. На завтрак, как и на обед и ужин, – овес, которым нас кормили еще в тюрьме, и мы уже его видеть не могли – тошнило. Вечная мерзлота не поддавалась нашим усилиям, ноги коченели в ледяной воде. Как назло, каждый день шел дождь пополам со снегом.

У меня распухли ноги, я еле ходила… Однажды ко мне подошла женщина из нашей бригады – Рахиль – и отозвала меня в сторону.

– Валя, я сделала открытие: сразу будет легче, честное слово! Попробуй. Я отойду от тебя – а ты стони.

Я приготовилась постонать, и вдруг на меня напал такой неудержимый смех, что вся бригада заинтересовалась:

– Валя, ты над чем?

– Рахиль тебе анекдот рассказала?

– Расскажи нам!..

Я изнемогала от смеха, но что я могла им сказать?

– Мы тоже хотим посмеяться, – строго сказала мне профессор Кучеринер, – в чем секрет?

– Надо отойти в сторону и малость постонать – сразу нападает смех.

– У-у, Кандид несчастный! – воскликнула Зинаида Павловна Тулуб, украинская писательница.

– Веселый скелетик, – вздохнула журналистка Надя Федорович.

– Если до стона доведут меня, то это вызовет совсем другую реакцию… – сказала профессор Кучеринер.

– Какую?

– Гм!! Буду учиться ругаться по-матушкиному.

– Разве профессора ругаются?

– Ну, если их доведут до стона…

– Тогда не стоните. Хотите я вам расскажу анекдот, который я слышала от поляков.

– Рассказывай.

Я рассказала польский анекдот, очень остроумный. Хохотала вся бригада. В разгар общего смеха пришла бригадир, удивилась, что мы не работаем, а смеемся (было бы чему!), и сообщила новость. С завтрашнего дня наша бригада работает на скоростном строительстве пятиэтажного дома в центре Магадана. Фундамент дома заложили месяца два назад, но дальше первого этажа пока не поднялись. А начальство обещало сдать дом к ноябрьским праздникам.

Утром мы пришли на новую работу строем.

Мужская бригада уже сидела в ожидании нас на кирпичах и бревнах. К нашему великому удивлению, наше появление было встречено музыкой. Музыканты сидели на специальной платформе на колесах и играли марш Мендельсона.

Начальник строительства встретил нас короткой речью, объяснив, что мы удостоились чести работать на скоростном строительстве. Что за каждого из нас уплачено по северным ставкам.

Я, Маргарита, Зинаида Павловна, Надя Федорович и Рахиль составили самостоятельное звено. Работали мы слаженно, и получалось не хуже, чем у других.

Впереди идет Надя Федорович и сноровисто раскладывает по стене ровную полосу раствора. Я размеренными движениями, по возможности быстро, укладываю кирпич за кирпичом и подрезаю раствор. Мы кладем наружную, самую ответственную часть стены. Зинаида Павловна и Рахиль клали внутреннюю. Маргарита заполняла кирпичом промежуток между стенами – тут не требовалось особого умения. Стена росла на глазах…

Вечером, когда мы вернулись с работы, мне вручили телеграмму из Саратова от мамы.

На миг у меня сердце приостановилось от тревожного предчувствия. Но потом вспомнила, что о смерти близких мне отнюдь не сообщалось телеграфом, письма-то приходили через полгода-год…

Пока я была в заключении, умерли мой отец, брат, кое-кто из друзей…

Нет, телеграмма была о другом. Мама сообщала, что они обрадованы Москвой: мне отменили приговор и назначено переследствие, ближайшим пароходом я должна вернуться в Саратов.

В бараке телеграмма наделала много шума, пробудив в людях горячие надежды. Это была первая ласточка о начавшейся лавине переследствий.

Все за меня радовались, поздравляли. Пыталась вы разить свою радость и Маргарита, но не смогла.

– Валя… Я… так за тебя… рада… так… – Губы ее дрожали, она побледнела, в глазах был страх… – Я не перенесу… здесь одна, – прошептала она в ужасе.

Ярославскую тюрьму Маргарита переносила мужественно, на Черной речке тоже держалась, но пожар на «Джурме» подкосил ее силы.

Вечером Зинаида Павловна Тулуб увела меня к своему месту – помнится, хотела показать недавно вышедший номер «Нового мира». Но журнала у нее не оказалось – кто-то его забрал почитать. И она в сотый раз поздравляла меня с радостной вестью. Мы немного поговорили, и я вернулась к себе. На моем месте сидела журналистка Надя Федорович и вовсю разносила притихшую Ритоньку:

– Совесть у тебя есть? Весь барак от души радуется за Валю. Кроме одной стервы, которая ее ненавидит. А ты что, уподобляешься этой Женечке Г. Сидишь бледная, расстроенная, не можешь порадоваться за подругу. Стыдно. Скоро Валя будет чувствовать себя виноватой, что оставляет тебя.

– Перестань ее бранить, Надя, – попросила я, садясь рядом.

В барак вбежала шведка Эрна, размахивая телеграммой.

– Товарищи, милые, я тоже получила такую же телеграмму – от мужа. У меня будет переследствие. С ближайшим пароходом едем, пока не закрылась навигация. Ура! Ура!

Женщины окружили Эрну, читали ее телеграмму, поздравляли ее.

– Две телеграммы за день! – восторженно воскликнула Зинаида Павловна. – Товарищи, будут и другие!..

Все со страстной надеждой ждали телеграмм. Когда приносили письма, в глазах читалось: а телеграмм нет?

Телеграмм не было.

Проходили день за днем, неделя за неделей. В октябре разнеслась грустная весть, что на рейде «Индигирка» – последнее судно в этой навигации… Уходит завтра вечером. И тогда неожиданно вызвали из нашего лагеря восемь женщин! Но ни меня, ни Эрны в числе вызванных не было.

Эрна не спала почти всю ночь, а утром заявила, что на работу не выходит, а «будет добиваться толка». И отправилась в контору ждать начальника. А я пошла на работу.

Нас здесь ждал сюрприз… Начальник строительства, разобиженный вконец, заявил, что не собирается возобновлять контракт с лагерем, с него хватит всяких неприятностей. Перед тем как отправить нашу бригаду обратно в «Женскую командировку», он устроил митинг и перечислил все свои обиды: он платил за каждого из нас по северной ставке с полярной надбавкой, а мы еле шевелились, будто лагерь прислал одних доходяг. Он дал нам музыкантов, чтоб расшевелить, а мы, ссылаясь на овес, совсем еле двигались. А одна краснощекая девица, неблагодарная вконец, даже потребовала убрать музыкантов, дескать, ей музыка действует на нервы, иначе грозилась выпустить себе кишки, если их не уберут. Кто же мог принять всерьез это дикое заявление? А она вчера, работая во вторую смену под звуки классической симфонии, взяла и действительно сделала себе харакири, и кишки выпали на грязные доски… «Черт-те что, сейчас лежит в хирургическом отделении… Нет, с меня хватит!»

– Так это же сто шестьдесят вторая статья! – сказала Надя Федорович.

– У кого?

– Ну, у воровки, которая кишки себе выпустила.

– Какая разница – при чем тут статья?

– Они все истерички, и музыка, наверно, ее действительно очень раздражала.

– Ну, знаете… Больше заключенных баб себе не возьму никогда!

На этом нас отправили домой, то есть в лагерь. Там меня ждала взволнованная Эрна.

Глаза ее блестели, щеки алели, с губ не сходила счастливая улыбка.

– Валя! – бросилась она ко мне. – Бери свою телеграмму и беги к начальнице…

Нас окружили. Оказалось, что Эрна сходила со своей телеграммой к начальнице лагеря, та приняла и тут же стала звонить в НКВД… И вызов Эрны нашелся очень скоро.

– Мне велели собираться с вещами. В десять часов вечера за нами придет машина, и мы поедем в гавань. Пароход «Индигирка». Иди, Валя, скорее, начальница у себя.

Я взглянула на Ритоньку…

Она, что называется, помертвела. Она всех боялась, кроме меня.

– Пошли обедать, – сказала я Маргарите и направилась к столовой.

– Ты лучше вперед к начальнице, вдруг она уйдет! – кричала мне вслед Эрна.

Мы пообедали главным образом хлебом, так как проклятущий овес уже не лез в глотку… Вернулись в барак, и я легла спать. Как ни странно, сразу заснула. Пробуждение было бурным. Надя Федорович трясла меня изо всех сил за плечи и всячески ругала, женщины вторили ей:

– Ты, Валька, дура ненормальная! Ну можно дружить, но не до такой же степени, чтоб так жертвовать собой. Бери телеграмму и мчись к начальнице, она тебя ждет в конторе.

– Какие жертвы? Что вы ко мне пристали? Просто я решила положиться на судьбу.

– То есть как?

– Все мы на ладони судьбы… еле держимся. Кто удержится, кто упадет, разобьется… Вызовут меня – что делать? – поеду, не вызовут – поеду весной с открытием навигации. И вообще отстаньте от меня, я не маленькая. Подошла Эрна, я подвинулась, давая ей место.

– Эрна, милая, ты уезжаешь. Расскажи, как получилось, что ты, шведка, оказалась в Москве и советской подданной?

Эрна охотно рассказала о себе. Дочь шведского профессора-генетика, она полюбила русского дипломата. Несмотря на все препятствия (их было немало), молодые поженились, и муж увез ее в Москву. Пять лет они прожили в большой любви и согласии. Им хотелось иметь детей. Однако муж страстно желал, чтоб мать его детей имела советское подданство. И Эрна, глубоко любя мужа, согласилась на это. «Родина моего мужа будет моей Родиной», – решила она. В два часа дня она оформила гражданство. Вечером были гости, друзья и родители мужа, а в два часа ночи за ней пришли… Арест. Эрну обвинили в шпионаже. Дали ей десять лет и отправили на Колыму. До самой реки Колымы Эрна не доехала, осталась в Магадане в «Женской командировке». У нее было право переписки, и муж ей писал нежные преданные письма, не переставая хлопотать о ее судьбе.

– И вот он добился, мой муж, мне отменили приговор. А начальница меня поздравила и говорит: «Вы едете на освобождение!»

После ужина Эрна опять подсела ко мне и всё рассказывала то о муже, то об отце, то о Швеции…

Машина за ними пришла ровно в десять вечера. В барак зашел сам Чиче (так уголовники прозвали заместителя начальника) и громко спросил:

– Кто тут на освобождение едет? Мы помогли ей сесть в грузовую машину, где уже сидели восемь женщин из других бараков. Теперь, с Эрной, их стало девять человек.

Они уехали, «Индигирка» отошла в двенадцать. Маргарита плакала, уткнувшись головой в подушку: женщины всё ругали ее за меня.

На другое утро нас направили на новое место работы – в бухту Нагаева, на рыбный склад. Вернее было бы назвать его рыбным двором. Это была довольно большая площадь на берегу бухты, обнесенная высоким забором. И здесь штабеля бочек, уже занесенные снегом.

Зима только началась, в бухте уже был лед… «Индигирка» – последнее судно в навигации 1939 года…

Работа нам понравилась – несложная: откапывать из-под снега бочки с икрой или рыбой. Когда уставали, шли отдыхать в теплушку, где всегда кипел большой чайник. Заварки наш хозяин не жалел, часто ставил нам «килограмм-другой сахара. Человек он был добрый, радушный. И хотя тоже платил за нас по северной ставке, никогда этим нас не попрекал. Было как-то неловко подолгу отдыхать, мы работали по совести.

Иногда заведующий складом Иван Петрович сам заглядывал к нам:

– Женщины, а ведь вы замерзли, зима все же. Идите-ка лучше погрейтесь, чайку попьете – индийского вам заварили.

И мы шли, от души поблагодарив его.

На столбах висели репродукторы, и мы слушали московские новости вперемежку с музыкой и песнями.

А на пятый или шестой день мы услышали скорбный голос диктора. Он сообщил о том, что вчера в два часа ночи в Татарском проливе, во время бури, судно «Индигирка» затонуло, протаранив себя о подводную часть скалы. Спаслись только тридцать человек из команды и трое заключенных мужчин, которые попали в руки японцев и увезены в Японию. Остальные погибли. Все в ужасе переглянулись…

– Как же, и… значит, Эрны больше нет… и муж напрасно ждет, и родители никогда… ее не увидят?

Я горько расплакалась. Меня окружили женщины. Ко мне протиснулась Надя Федорович.

– Прости, Валя. Это ты могла бы погибнуть. – Ее круглое, красивое лицо было непривычно смущенным. – Ты доверилась своей судьбе, и ладонь тебя удержала…

Одна в пространстве

На Дукче я была несколько месяцев, которые кажутся годами… Наш этап прибыл туда где-то за полночь, нас временно загнали в большой необитаемый барак, где накормили ужином – мутной баландой на пшене. Я сидела и тихонько плакала. Дорогой уголовницы пригрозили мне: «Будешь реветь – изобьем. И так муторно – еще ты тут всхлипываешь». Пришел дородный грузин (может, азербайджанец, он был из Баку). За ним два угодливых дурака. Он прошелся по бараку, внимательно всех рассматривая. Медленно проходя второй раз, грузин некоторых спрашивал, какая у них статья? Спросил и у меня, и у Рахиль. Потом приказал:

– Этих двух во вторую палатку.

– Там только одно свободное место возле Николаевой…

– Да, верно, я им обещал не теснить. Тогда эту в первую, – он указал на Рахиль, – остальные 162-я статья, их по баракам…

Меня отвели в утепленную, уютную палатку. Там еще все спали. Палатка была на тридцать человек. Вместо нар – топчаны. Дневальная указала мне мой топчан. Вплотную к нему стоял другой, на нем сидела хмурая, худощавая женщина с недобрым взглядом злых темных глаз… Николаева. Как я потом узнала, родная сестра того Николаева, что убил Кирова.

Женщины в палатке мне почему-то не понравились, и я пожалела, что Рахиль поместили отдельно. Первые два-три дня я плакала каждую свободную минутку: по Маргарите, по женщинам из нашего тринадцатого барака, они были славные, почти все, кроме одной, законченно подлого человека Евгении Г. Я еще не знала в те дни, что благодаря ее клевете очутилась на Дукче.

С работой пока было неплохо: и меня и Рахиль поставили «на снег», то есть откидывать снег от лагерных зданий.

Работа была нетрудная, мы первыми приходили в столовую и могли погреться в любом бараке, если сильно замерзнем.

Я была слишком общительным человеком, чтобы долго оставаться одной. Постепенно у меня появились приятели во всех бараках, и женских и мужских. Дукча не была женским лагерем, как «Женская командировка» в Магадане. Здесь находились и мужчины и женщины. Работали в основном на лесоповале, но были здесь и теплицы, где выращивали овощи для Магадана, фермы и всякие мастерские.

Начальник лагеря – тихий, робкий человечек с образованием… видимо, семь классов (говорили, правда, что четыре класса?!). С работой такого размаха он явно не справился бы, но ему повезло. Среди заключенных оказался управляющий крупным трестом в Баку. Он получил за убийство жены десять лет, но так как он стрелял в нее прямо на собрании, когда она выступала, ему дали 58-ю статью, пункт 8 (террор). Грузин этот был по образованию экономистом и скоро стал фактическим начальником лагеря на Дукче. Говорили, что начальник сам его побаивался и ненавидел, но, увы, обойтись без него не мог. Ни имени, ни фамилии грузина я не запомнила, знаю лишь, что фамилия оканчивалась на «швили». Так и буду его называть.

Так вот, этот Швили завел себе из заключенных женщин настоящий гарем, жили они все во второй палатке, куда и я попала. Пустой топчан на случай какой комиссии, резал бы глаза. Как я узнала, и Николаева отнюдь не была его наложницей: как ни странно, Швили, жестоко избивавший мужчин, сам побаивался Николаевой, считая ее способной на всё, так как она поставила на своей жизни крест, не ожидая от нее ничего хорошего.

Ночью я проснулась от тихого страстного шепота: Николаева разговаривала сама с собой. Я напрягла слух.

– Идиот, дурак несчастный! – шептала она. – Нашел кому верить… Погубил себя и всю семью… Дурак несчастный! Поверил?! Надо же! Вот уж воистину, когда бог захочет наказать – отнимает разум…

Она долго проклинала брата и тех, кто его обманул, обещая золотые горы, а вместо этого дали расстрел.

Я лежала не шелохнувшись, ничего не понимая, но уже догадываясь, что убийство Кирова готовилось заранее. Репрессирована была вся семья Николаевых вплоть до самых дальних родственников. Двоюродная сестра только что вышла замуж, тем не менее ошеломленный молодой муж получил десять лет.

Понемногу я привыкла к товарищам по палатке. Я так и не полюбила этих женщин, не могла их уважать, но поняла, как они несчастны и насколько каждая из них одинока… Мне стало жаль их, и я сделала единственное, что могла для них сделать: стала им по вечерам рассказывать всякие романы.

Библиотеки на Дукче не было, кино не было, никакой самодеятельности, даже клуба, даже радио не было. Рассказы мои пришлись кстати.

Однажды я рассказывала им Диккенса «Наш общий друг». Вошел Швили, незаметно присел на одну из коек и молча слушал. Потом пересел поближе, я замолчала, он велел продолжать, я продолжала рассказывать. Ему, видимо, понравилось, и он в полном восторге воскликнул: «Хорошо рассказывает! Вот это рассказывает!» Я пожала плечами и замолчала.

– Дальше, продолжай дальше! – потребовал он. Но у меня пропало всякое желание рассказывать.

– На сегодня хватит, я устала.

– Ладно. Кстати, мне надо идти, без меня не рассказывай больше.

Когда Швили ушел, я досказала «Наш общий друг». На другой день, когда я обедала, ко мне подошел один из его «придурков» (так называли в лагере тех заключенных, которые хотели выслужиться) и сказал, чтоб после обеда не выходила на снег, что меня назначили сторожем в овощехранилище.

Почему-то он подмигнул, уходя. Когда я сообщила женщинам о своей новой работе, они переглянулись и промолчали. Все это заставило меня насторожиться.

После ужина я пришла в овощехранилище. Рабочие, перебиравшие картошку, уже разошлись. Заведующая, пожилая женщина, а может и молодая, но совершенно седая, с интересом оглядела меня. Набрала для меня кастрюлю картошки и проводила в небольшую комнатку при входе.

– Овощехранилище я запираю, тебе остается тамбур и эта комната, запрись на крюк и, кроме начальства, никому не открывай. Я пошла. Приятной ночи.

– Я не буду спать, – пообещала я.

– Без сомнений, не будешь… Хотя вообще-то можно, никто сюда не полезет.

Она ушла. Я осмотрелась. Чистенькая квадратная комнатка. В плите пылали дрова, на плите кипел чайник, было тепло, даже жарко. С потолка свисала яркая электрическая лампочка. Стол, топчан, пара шкаф с посудой. Я открыла форточку, отставила с огня чайник, почистила картошку и поставила ее на плиту вариться. Сама села на табурет и задумалась. Я ждала неприятного визита. Мои опасения оправдались – пришел Швили.

– Картошка уже варится? Хорошо, поужинаем с тобой, и ты будешь мне рассказывать.

– Как Шехерезада? – усмехнулась я.

Швили выложил на стол колбасу, сыр, консервы – крабы, кетовую икру в баночке, конфеты и белый хлеб. Картошка сварилась. Швили кивнул на шкаф:

– Там тарелки и чашки, здесь есть еще заварка, – и он вытащил из своей сумки индийский чай.

Я расставила посуду, но стала есть лишь картофель. Швили усмехнулся.

– Не дури, ешь все подряд, что должно произойти, все равно произойдет.

– Это верно, а что не должно произойти – не произойдет. – И я с большим аппетитом принялась есть с белым хлебом кетовую икру. Швили с удовольствием наблюдал, как я ем.

– Вот молодец, это по-нашему.

Когда мы поужинали, он попросил меня сесть поудобнее на топчан и рассказывать: надо было платить за еду.

– Минутку… Все-таки убери чашки в шкаф, – сказал он.

Я встала, но не успела и подойти к столу, как Швили поднял меня на руки.

– Помогите! – заорала я изо всей мочи. Я всегда была горластая. – Помогите! Помогите!

Я боялась, что он зажмет мне рот, но Швили, повалив меня на топчан, сказал:

– Можешь орать сколько влезет, никто не осмелится мне помешать.

Он переоценил себя. Осмелились. В дверь забарабанили изо всех сил, и, обычно безответный, начальник яростно кричал:

– Швили, немедленно отопри, или я отправлю тебя завтра на штрафную!

Швили с перекошенным от злобы лицом выругался, но вынужден был открыть дверь. Вошел начальник.

Я стала его благодарить.

– Ладно, – сказал он, – думаю, с него хватит тех, кто не противится. А вы запритесь и никого не пускайте до утра, пока не придет заведующая складом. – И пошутил: – Даже меня… Идем, Швили.

Они ушли. В десять часов вечера у нас была поверка, которая длилась минут двадцать-тридцать. На ней обычно читали все постановления, приказы, запомнилось: зека-зека такого-то за сожительство с зека-зека такой-то трое суток карцера, соответственно ему и ей.

У Швили не хватило терпения прийти попозже. Он пришел, наверно, около десяти. Когда я кричала, люди как раз расходились с поверки.

– А Мухина уже орет, – меланхолично заметил один зека.

– Зовет же на помощь! – воскликнул другой. Они бросились за начальником, но тот и сам уже услышал и бежал к овощехранилищу.

На следующий день после обеда ко мне опять подошел швилевский придурок и сказал, что вечером я могу себе отдыхать, а завтра утром должна идти работать на лесоповал.

– Дуреха! – добавил он. – Узнаешь там, почем стоит фунт лиха.

Утром, поднявшись в четыре часа сорок пять минут и наскоро позавтракав, я получила дневную порцию хлеба (пайку) и направилась с бригадой лесорубов на лесоповал.

Путь шел по замерзшей реке, не помню ее названия, может, это была именно река Дукча? В своих будущих романах я ее потом называла Ыйдыга…

До моей работы было километров девять. Тайга…

Великаны деревья. Тогда не было автоматической пилы. Пилили обыкновенной пилой. К полудню у меня онемели руки и плечи, нестерпимо ломило поясницу. В двенадцать часов сделали перерыв, можно было отдохнуть у костра и поесть хлеба. Обед туда не привозили. Съедали его вечером вместе с ужином.

Я ела ржаной хлеб, когда ко мне подошел один из рабочих, лет тридцати, сероглазый, седой, гладко выбритый.

– Зачем же один хлеб? А вы с ягодой.

Что он, шутит? Он не шутил. Сделал два шага в сторону, разгреб чистый снег, под ним – красная ягода. Уже забыла, какая ягода, но она была такой сладкой, такой вкусной. Мужчину звали Вячеслав Иванович. Он тоже был новым человеком на лесоповале, всего вторую неделю. По профессии агроном и жил до сих пор вне зоны. Но прогневал чем-то начальство и загремел на лесоповал.

Но он не унывал.

– Без меня не обойдутся. Специалисты-то им нужны, а я Тимирязевскую кончил.

Действительно, на третий день он не вышел.

Уставала я страшно, как и все конечно. К шести часам вечера была, что называется, чуть жива.

Бригада собиралась домой в лагерь, и тут, к моему отчаянию, бригадир командовал:

– Всем строиться, а вот Иванова, Петрова, Сидорова, Мухинова остаются работать, пока не выполнят нормы.

Бригада уходила, а мы четверо, или шестеро, или больше с одним конвойным оставались. Он позевывал у костра, мы работали при свете прожекторов.

Первая, как правило, бросала я.

– Больше не могу, не в силах!

– Иди к костру, идите все к костру, – звал нас обычно конвойный, и мы усаживались возле огня, на валежник. Грудь и лицо пригревало, а спина замерзала.

– Валя, отдохнешь немножечко, расскажешь, а? Что-нибудь недлинное, а то завтра меня сюда не назначат, наверное, – просил конвойный.

Если у меня находились силы, я рассказывала какую-нибудь интересную новеллу.

В одиннадцать часов конвойный поднимался:

– Хватит, пошли на отдых…

А идти было еще почти десять километров по замерзшей реке, а мы, кроме черного хлеба с морошкой, ничего за весь день не ели.

Всем хотелось скорее добраться до столовой, до барака и лечь спать… Подъем-то в четыре часа сорок пять минут.

Они все торопились, а мои ноги не шли.

Бригада уходила вперед все дальше, дальше, пока не скрывалась в туманной ночной мгле. А я брела одна все медленнее и медленнее.

Луна. Или только звезды… Созвездия сдвинуты, Полярная звезда яркая, как месяц… Снег, лед. Серебристая тайга, подступающая вплотную к реке. И я одна… Одна в зыбком нереальном пространстве, как будто я умерла и вот где-то в ином загробном мире, где уже нет ни родных, ни друзей, человечества, уже нет настоящей моей работы… Все странно, так странно…

Как ни медленно я шла, все же приходила в конце концов в лагерь. Запасная повариха совала мне простывший обед и ужин. Поев, карабкалась к нашей палатке на склоне горы и ложилась спать. Засыпала сразу, но… через два часа подъем.

Скоро ощущение какой-то нереальности, как будто я была во сне, стало ощущаться и днем. Будто я не наяву, а в мучительном сне пилила эти толстые, твердые, не поддающиеся пиле лиственницы, кедры… Берез и лип в тайге не было. Перепиленное дерево медленно падало на меня… Уголовница, с которой я работала на пару, с визгом отскакивала, а мне было как-то все равно… Бригадир, дико матерясь, мчался ко мне и оттаскивал в последнюю минуту.

– Ты что, умереть, что ли, хочешь? – орал он на меня.

– А разве я еще не умерла? – пожимала я плечами. Бригадир на каждой разнарядке обращался к начальнику с просьбой убрать меня с лесоповала. Но тот, вздохнув, отсылал его к Швили:

– Говори с ним.

Швили злорадствовал: