Текст книги "Светотени (СИ)"

Автор книги: Валентина Лесунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

   Почувствовал усталость, ныла нога, лег, вытянулся, – диванная болезнь, заразился от Елены.

   Почти сразу попал в темно-серо-багровый плотный туман, сквозь него пробивались трубы, увенчанные ослепительными шарами. Но свет не рассеивался. «Не хватает мощности разогнать дым», – объяснял отец, держа его за руку. Они вдвоем, значит, сегодня воскресенье, сбежали из дома, отец под видом прогулки вел сына на завод.

   Это был их общий секрет, мать бы не разрешила тащить ребенка в опасное место, пусть играет в песочнице под окнами.

   Они шли пешком, и отец рассказывал историю про то, что Луна обитаемая, на светлой стороне живут светлые люди, на темной – темные. Не в смысле цвета, а плохие и хорошие, ведь плохое чаще совершается в темное время суток, при ярком солнце и воевать не хочется.

   «А если я родился на темной стороне, всегда буду плохим?» – спросил он. Отец удивленно посмотрел на него, подумал и сказал: «Увы, это так». – «Но я не виноват, что не там родился». – «Кто ж винит тебя». – «Я не хочу быть плохим, хочу быть хорошим». – «Ты молодец, всегда стремись на светлую сторону, отец тебе плохого не посоветует».

   Темное окно неожиданно ярко осветилось, свет пропал, опять появился, пожаром не пахло, землетрясение? но не трясло и не падали вещи. Скорее вулкан пробудился. Откуда быть вулкану, вероятнее метеоритный дождь.

   Он приподнялся и увидел, как вдоль дороги расцветали и гасли огненные струи. Обыденная грязная улица со слабо освещенными окнами, кое-где мерцали елочные гирлянды, и вдруг, как в сказке, фейерверк до неба, закручивался в спираль, рассыпался фонтаном, не оторваться. У кого-то праздник, молодежь гуляет, любят отмечать шумно и красочно.

   Петр не удержался, поднялся посмотреть, кто празднует, и увидел соседа. Огненные всполохи освещали Саню в меховой домашней безрукавке, с непокрытой головой, воротник светлой рубашки перекошен, брючины засунуты в незашнурованные ботинки, – знакомая фигура то появлялась, то пропадала во тьме. Неужели кто-то родился у его дочери? Или решил отметить праздник? Но для него каждый день праздник.

   Саня странно двигался, не как обычно, когда пьяный изображал партизана в лесах Закарпатья. Он скакал из стороны в сторону, будто танцевал, какая прыть, кто бы мог подумать, неповоротливый медведь, а сколько энергии.

   Фейерверки набирали силу, из-под саниных ног вырывались ослепительные струи, будто ботинки высекали огонь, вот взмахнул руками, присел, но не упал, удержался, закрутился на месте, шаман, настоящий шаман, танец в огне, вызывает духов, когда такое увидишь на улице Кипарисовой.

   Огни теряли яркость, поднимались все ниже и тут же опадали, Саня повернул к дому, на мгновение лицо осветилось, нет, не веселится, в отчаянии, чего-то сильно испугался. Белая горячка? Допился сосед.

   Почему Вера не уведет домой? Где она? Убил что ли?

   Остановился, согнулся как от боли, все ниже и ниже, почти лег, нет, не почти, лежит, к нему подошли люди.

   Вышла Алиса в материнском халате, с телефоном, кому-то звонила. Народ не расходился, вскоре приехала скорая, вышли двое в белых халатах с носилками, Саня, сгорбившись, шел за ними. Люди не расходились, вынесли носилки с телом, накрытым одеялом с головой. Веры нет, умерла, раньше мужа, он пил, а она умерла.

   Быстро приехали, повезло Сане.

   Он лежал без сна, жалея о том, что ушла Вера. Кому она мешала? Покорная, рабыня, у мужа в служанках, разве это жизнь, но не так все просто. Ей пытались помочь соседи, уговаривали написать заявление в милицию, она переставала здороваться с ними, пробегала мимо и скрывалась за калиткой. Ее сочли глупой, перестали сочувствовать и больше не вмешивались.

   Петр считал, что она любила Саню. Как он теперь будет жить без нее?

   Даже летом она ходила в темных одеждах. В сентябре он увидел ее в светлом костюме, спросил, куда это она вырядилась. Печально улыбнулась и ничего не сказала.

   Под утро приснился голос, долгий, зовущий, откуда-то сверху, как поют в храме.

   Морской берег, светлое море, над ним нависла серая туча, над тучей белесое небо. Слабый свет сконцентрировался в нежно-желтый женский силуэт. Яркая вспышка ослепила его.

   Пейзаж изменился, потемнел, накатила волна, настигла, накрыла, потянула за собой, растеклась до горизонта. Свет окончательно погас, и его не стало, нигде. Проснулся от ужаса, тихо, даже в ушах не звенело. Боли не было, света тоже. Умер? Лежал, не двигаясь, боялся, что от неловкого толчка порвется тонкая нить, накроет тьма, так придет смерть.

   Тьфу ты, чушь какая, протянул руку к Мадонне, почувствовал прохладу бумаги, – живой.

   Что означает появление во сне покойника? Близкую смерть? Бывшая учительница предупреждает, что он скоро умрет? Что он следующий?

   У нее была бесхитростная фамилия – Иванова, незамысловатое отчество – Николаевна, и только имя Лариса встречалось нечасто.

   Когда первый раз она вошла в класс, кто-то ахнул, кто-то не выдержал, громко произнес: «Какая красивая». Она улыбнулась и заговорила сильным голосом преподавательницы русского языка и литературы. Весь класс внимал ее словам.

   Ларису Николаевну любили так, как не любили ни одну учительницу, даже первую.

   Ее ждал у школы муж на черной Волге, говорили, ревнивый, следит за ней. Одноклассницам он нравился: крупный, седовласый, настоящий мужчина.

   По программе девятого класса дошли до «Войны и мира» Льва Толстого (Петр прочитал всю книгу летом, пропуская тексты на французском, взялся изучить язык, но забросил), и что-то не пошло, было вдохновение и не стало, класс почувствовал, таких шумных уроков не было ни раньше, ни позже. Несколько раз она ошибалась, Петр поправлял, она краснела и начинала спорить, мелко для нее.

   Кто-то бегал по классу, кто-то смеялся, громко говорили все, она кричала, особо шумных удаляла за дверь.

   Петр решил помочь, встал и спросил:

   – Я хочу писать романы, что бы вы посоветовали?

   Стало тихо. Она благодарно посмотрела на него, голос опять стал звонким и молодым.

   – Что посоветовать? Много читать, но ты и без того много читаешь, писать, садиться и писать. И еще наблюдать. И еще, – она помолчала, – рядом должен быть кто-то, – задумалась, показалось, что забыла о нем, взмахнула рукой, – сам поймешь, кто тебе нужен.

   В апреле стало известно, что она сбежала от мужа, среди ночи. Высокий блондин провожал и встречал ее, они шли, взявшись за руки, не таясь.

   Кто-то назвал ее Анной Карениной, Петр засмеялся. Когда ее не стало, не мог простить глупого смеха.

  . А потом наступило лето, и она умерла. Хоронить пришли все, кто оставался в городе. Поговаривали разное: покончила собой, умерла от тяжелой болезни, убил муж.

   Мужа посадили, но вскоре выпустили.

   Долгое время Петр хранил портрет красивой женщины в берете, надвинутом на лоб, плечи укутаны воротником из серебристой лисы.

   Елена нашла сходство с его матерью. Нет, не мать, актриса, кажется, Серова. Елена поверила.

   Ему не хотелось, чтобы она знала правду. Хотя, что тут такого: молодая красивая учительница рано умерла. Да, был влюблен в нее и даже собирался писать роман, себя представлял Вронским, но Лев Толстой уже написал об этом.

   20 Хмель

   Кто-то коснулся плеча, папки рядом не было, он рывком сел и застонал от боли.

   Над ним нависала Алиса в банном халате Елены, широко открывала рот, глухо доносились визгливые ноты, но слов он не понимал.

   Дочь как в цирке, сделала реверанс, отступила, и ему явилась мрачная фигура в длинном, до пят пальто с капюшоном, закрывшим лицо. Он не до конца осознавал действительность и решил, что это сон, страшный, с вестником смерти, продолжение предыдущего сна, сколько будет еще серий? или это вторая и последняя? Но нет, еще рано, капюшон сполз с головы, и Петр увидел милое лицо Хельги. Где она такую хламиду достала, стариков и детей пугать.

   Он засмеялся, Хельга заулыбалась, Алиса прижимала ладони к груди, старалась от чистого сердца, чтобы отец не грустил. Задержала взгляд на Мадонне, тоже засмеялась, ну и ну, сама пригласила, мир перевернулся, ледниковый период сменился глобальным потеплением.

   Не ждешь, не надеешься, и вдруг такой сюрприз, много пропускает, будто читает книгу с выпавшими страницами. Он успокоился, вспомнил, что папку перепрятал.

   Алиса не так плоха, как он себе рисовал, устает на работе, не всегда внимательная, но все такая же, не изменилась с тех пор, когда дарила «Мадонну» и праздничными вечерами играла на скрипке полонез Огинского. Он слушал музыку и гордился, что дочь в него, талантливая, у нее светлое будущее, – и это были самые счастливые моменты семейной жизни.

   Дочь ушла, оставив на столе шампанское брют и черный шоколад Бабаевской фабрики. Приятный натюрморт при плохой погоде: за окном летала снежная крупа, серый день без надежды на то, что пробьются лучи солнца.

   Из закуски от дочери салат оливье с запашком. От нее же самогон в бутылке с коньячной наклейкой, может, пригодится, пока убрал за диван. Хельга вытащила из сумки черствые на вид кексы с изюмом и бутылку белого сухого, вино – кислятина, не разбирается, что показалось милым.

   Он взял ее руку, поцеловал ладонь и сказал: «Хеля подобна хмелю». Она по– девичьи засмущалась, что-то стала говорить. Попытался прислушаться к ее голосу, но аппарат сильно искажал. Все, больше не мог, заболели уши, снял аппарат и сказал, что слышит ее, только нечетко. Придвинул кресло к ней почти вплотную, очень хорошо, все довольны.

   Она пила шампанское, отламывала кусочки шоколада, мило облизывала пальцы, он тоже пил, не забывая повторять: «Говорите – говорите».

   Просто удивительно, как она вписалась в интерьер, еще никому из знакомых женщин не удавалось так уютно расположиться в старом порванном кресле, облагородив его, и даже неряшливо уложенные на стеллаже книги усиливали значимость происходящего с далеко идущими планами: долгими вечерами они будут читать, а потом любить друг друга.

   В какой-то момент понял, что она забыла о нем и говорит сама с собой, перестал хмыкать, улыбаться, изображая активное участие. Но продолжал периодически кивать головой.

   Она достала телефон и посмотрела на время, что же он, даму надо развлекать. Но как? Выручил Мунк, оказался под рукой, вернее, под диваном, только наклониться, пошарить рукой, и вот каждая копия в отдельном файле, так просто, а ведь искал недавно, не нашел.

   Ей понравился красный плющ, да, да, есть похожее здание на улице Ленина, сталинка, стиль такой, послевоенная постройка, высокие потолки и избыток лепнины. Дом, разумеется, не такой, как у Мунка, но плющ темно-красный, точь-в-точь, сходим вдвоем, полюбуемся. Когда? Осенью, конечно. Далеко до осени? В начале мая он поведет ее танцевать на Приморский. Вы любите танцевать? Никакой реакции.

   Она равнодушно перебирала файлы, Мунк не привлекал, да, согласен, сейчас бы чего-нибудь яркого, Кустодиева, мирискусников. Все есть, вернее, было, он оглядывал залежи бумаг, что-то показалось, приподнялся, но почувствовал, что опьянел. Увидел, как она потянулась к блокноту, написала четким крупным почерком: «Хочу петь». Он кивнул, и она запела. Догадался сразу: «Миллион алых роз» из репертуара Аллы Пугачевой, певица ее поколения. Он же вырос на классической музыке, попса и Высоцкий обошли стороной, даже Сергей не сумел увлечь ничем таким, только джазом.

   Вспомнил, как подростком импровизировали с Мишкой в стиле регтайм, он на скрипке, Мишка на виолончели, много вечеров увлеченно играли, затыкали уши, чтобы не слышать друг друга, поворачивались спинами, чтобы не видеть движений смычков. Записывали на серегин магнитофон и потом восторгались, называя музыку гениальной. Прибегала мать и требовала прекратить какофонию. Соседу – охотнику нравилось, особенно под водочку.

   Записи на допотопном магнитофоне пропали, слух потерян. «Мир управляется голосом. Но если не слышишь, то ты неуправляем, живи, как хочешь, разве плохо?» – утешал врач, предсказавший полную потерю слуха.

   Кексы без чая не прожевать, он стал подниматься, Хельга взяла чайник из его рук, легко двигалась, почти трезвая. А он надеялся, что опьяневшую женщину уговорит остаться на ночь.

   Маленькие ручки, ножки, какая-то нелепая, крестится, он потянулся к ней, она сопротивлялась, но слабо. Его остановил ужас в ее глазах, право, как девтвенница, робкая, но разрумянилаь, хочет, ведь хочет и боится. В его молодости женщины смелее были. Вон Зойка, сходу лезет в штаны. Но была и Соня, тоже робкая поначалу, а потом все смелее и смелее.

   Как-то все неестественно, не по возрасту.

   Она подала чай в фарфоровых чашках, его любимых, крепкий, такой, какой он любит. Но сначала тост, он взял бокал и показал на ее бокал, она послушно взяла его.

   – Предлагаю тост за любовь, пьем до дна.

   Продолжала смотреть на него, чего-то ждала, эх, надо было мистики подпустить, женщины ведутся, не сообразил. Он жадно выпил, почувствовал привкус химии, безбожники, суют даже в шампанское.

   Перемена в ней удивила, этот блеск глаз, этот кошачий взгляд, передвинулась на край кресла, держит спину, простушка превратилась в королеву. Он потянулся к ней, взял за талию, она сопротивлялась, но не так, чтобы отказаться от продолжения. Прижала ладонь к щеке, засмеялась, приподнялась, его рука скользнула по бедру. Он почувствовал слабость, в глазах потемнело:

   – Мне надо полежать, голова кружится, – увидел ее тревожный взгляд, – скоро пройдет, не пугайтесь. – Лег на диван, подушку бы повыше, но постеснялся попросить.

   Хельги в кресле не было, где она? Слегка повернул голову и увидел ее у закутка, собралась мыть посуду, неугомонная. Но в руках ничего нет, значит, в туалет. Занавеску раздвинула, повернулась лицом к нему, прижимает к груди черную папку. Тьфу, всякая чушь лезет в голову. Зачем ей папка. Достала бумаги, сует в сумку.

   Сердце стучало так, что он боялся дышать, все в тумане, ее фигура казалась пятном, красным, как кровь. Открылась дверь, похоже на свет в конце тоннеля, пятно растаяло. Но там что-то было, что-то опасное, закрыло просвет, – на него надвигался черный, огнедышащий паровоз, колеса высекали ослепительные искры. Он зажмурился от ужаса и услышал голос отца: «Я тебя предупреждал не подходить близко к рельсам, а ты не послушал меня».

   Попытался подняться, рывок, закружилась голова, и он потерял сознание.

   21 Золотая рыбка

   Хельга всю ночь прислушивалась к шуму машин, боялась за дочь и внучку, молилась перед иконой божьей матери. Уснула под утро, разбудила Зоя, предупредила, что к Петру нельзя, ревнует жена, подробности не по телефону. Ухаживать пока будет его дочь. Зоя повторялась. Но о том, что она потом заменит дочь, Хельга еще не слышала. Почему не сейчас? Нет времени, надо к Новому году доделать кухню.

   Хельга напомнила, что была ванная. Зоя долго и обстоятельно докладывала о ремонте, о помощи Ванятки, перекинулась на нее, полезла со своими советами, – пора определиться, есть богатенький старик, раз ему понравилась, нечего нос воротить. Пока внучка маленькая, тебя дочь терпит, Юла вырастет, пошлют подальше, нужна ты им будешь. Чуть не довела до слез.

   Жаль, мамы нет, она была добрым ангелом, она и сейчас помогает.

   После завтрака решила забыть Зою и ехать к Петру просить денег. Чтобы никто не помешал, отключила звук. Но задержалась из-за соседки, ждала, когда она придет из магазина. Только хотела позвонить ей, на экране высветился незнакомый номер, она услышала резкий женский голос: «Здравствуйте, я дочь Петра Федоровича, у меня есть к вам предложение, не бесплатно. Сможете быть через час на центральной площади у памятника?»

   Хельга опоздала. На праздничной площади, с елкой, гирляндами и павильонами со сладостями, гуляли пары, под ноги ей с ледяной горки скатывались дети. Она растерялась, уже хотела возвращаться домой, огляделась в последний раз и увидела, как в ее сторону направилась женщина с непокрытой головой, показалось, с нехорошими намерениями. Женщина подошла почти вплотную, пахнуло дорогими духами.

   – Испугались? Не бойтесь, я дочь Петра Федоровича, – улыбнулась, но улыбка ей не шла, не успокаивала.

   – Нет, отчего же, я просто хотела вам уступить дорогу,– холодно ответила Хельга, вскинула голову и сжала губы.

   Женщина все также улыбалась и смотрела на нее. Высокая, выше Майи, волосы черные, крашеные, глаза выпуклые, как у Петра, но у него добрый взгляд, у этой подозрительный (вот-вот потребует вывернуть карманы и открыть сумку).

   – Отец вами доволен, – женщина откровенно оглядела ее и усмехнулась, – в смысле справляетесь. Меня Алисой зовут, а вы Хельга, я знаю. Отец тащится от вашего имени, все мечтает на Урал вернуться.

   – Как это связано с моим именем? – Ей стало интересно.

   – Севером повеяло, – Алиса вгляделась в лицо Хельги, – Что тут удивительного, есть север, и есть юг, отец предпочитает север.

   – Но там холодно.

   Хельга почувствовала, что замерзает, и с благодарностью приняла приглашение погреться в баре: фирменный кофе и чего-нибудь пожевать. Да, кофе, Хельга обрадовалась.

   Алиса шла впереди, мелькали ноги в сапогах со стразами на высоких каблуках. Хельга отстала, нырнула в полутемный зал и с трудом разглядела Алису в красной куртке на фоне бордового интерьера.

   Только заняли столик в глубине почти пустого зала, явилась официантка с веткой ели в высокой вазе.

   Принесли желейное пирожное с кусочками киви, мороженое с клубникой и тертым шоколадом, кофе с пенкой, нет, не эспрессо, фирменный, чуть – чуть коньяка, три капли.

   Алиса попробовала, помахала официантке, та подошла с бутылкой и добавила коньяк.

   – Кофе – три капли, – она вдруг расхохоталась. Хельга вздрогнула, так черти смеются, незаметно перекрестилась. – Ешьте, пирожное у них вкусное. Мороженое тоже вам.

   – А вы?

   – Только кофе, слежу за своим весом. – Серьезная, будто не она так жутко смеялась. – Вы не из их партии?

   – Я не в партии.

   – Как так не заманили?

   – Не знаю, сочувствую, они хотят что-то изменить, сделать правильно. Но коммунисты храмы уничтожали.

   – Значит, вы верующая? На отца иногда находит, вспоминает, что коммунист. Когда находит, мы ссоримся. Зачем ему столько хлама, если при коммунизме все будет общее? Я ему говорю, начинай с себя, показывай пример, одна кружка, одна ложка, что там еще, одежда, ничего лишнего. С ним трудно разговаривать, то слышит, то не слышит. Дед у нас был такой. – Глотнула кофе, посмотрела не Хельгу, оценивающе, неприятно, – Повлияйте на него, пусть разрешит хлам вывезти. Ведь это ненормально. Вы понимаете, что так жить нельзя?

   – Понимаю, но я бы книги не смогла выбросить, мы с дочкой из-за этого ссоримся.

   – Ладно, книги, старые газеты, зачем их хранить?

   Ожил телефон, Алиса несколько раз повторила: «Сейчас, иду, да иду же, – взмахнула рукой, тут же явилась официантка, – Добавь еще три капли», – в этот раз не рассмеялась, положила деньги на столик, выпила остатки кофе и стала подниматься.

   Хельга запаниковала, полезное знакомство, нельзя просто так разбежаться, быстро заговорила:

   – Вы знаете, сейчас так трудно молодым, вы, конечно, знаете об этом, у меня дочь учится на дизайнера, развелась с мужем, и у нее проявился талант художника. Не потому что развелась, зря, конечно, муж у нее занимается бизнесом. Но я не об этом, мне бы хотелось дочь с вами познакомить. Ведь вы достойны быть примером современной молодежи.

   Алиса зарумянилась, губки бантиком, да она красавица, позвала официантку, попросила рюмку коньяка, влила в себя, поморщилась:

   – Крепкий, здесь не разбавляют, вам заказать? Нет? Я согласна с вами, молодежь надо учить. Но старики у нас не в почете, отстали от современности. Хотя без помощи отца ничего бы не было. Пришлось бы кофе подавать или овощами на рынке торговать, как-то так. Отец и его друг Ефим помогли через их депутата, я поставила киоск на остановке. Отец по ночам дежурил, ставил раскладушку и спал до утра. Было, пытались грабить, но он смелый был, ничего не боялся. Он такой и сейчас. – Опять телефон, – Иду, скоро приеду, – отключилась, повернулась к Хельге, – Приходите завтра к отцу, посидите, проводите старый год, от меня шампанское и закуска.

   Вышли из бара, она приобняла Хельгу и спросила:

   – Вы не видели папку? черная такая, старинная, раритет.

   – Видела, Петр Федорович при мне доставал из нее листы, текст напечатан на машинке, портативной, я работала в воинской части, печатала на такой.

   – То, что в папке, печатала я, давным-давно, когда в школе училась, дед просил. Папка принадлежит нам, ничего такого, но память, сами понимаете. Отец недавно нашел ее в хламе, грозит сжечь, потому что ссорился дедом. Я не понимаю, как можно обижаться на покойника. Вот и выходит: что не надо, хранит, а что надо, уничтожает.

   Алиса закурила, чем удивила Хельгу, зачем богатым травить себя. Курила она, нервно затягиваясь и выпуская дым в сторону. Также нервно и быстро стала перечислять, сколько вложила в комфорт родителей, купила новый холодильник, стиралку, микроволновку, совсем недавно, уже надо ремонтировать, поставила унитаз, чтобы мама не ходила на ведро, убирать вовремя некому, вонь, зашибись, а туалет в дальнем углу двора, с ее-то ногами ползти через кучу хлама.

   Несбыточные мечты Хельги: в туалете плитка ходуном ходит, холодильник старый, стиралку надо менять, течет, благо, первый этаж, заливает только подвальных крыс.

   Алиса нервно курила и поправляла затейливую прическу, Хельга завороженно смотрела на холеные пальцы (ногти – произведение искусства), золотые кольца с бриллиантами, золотые серьги, под курткой наверняка золотые цепочки. Обратила внимание на красную куртку, как у нее, цвет такой же и не такой, сообразила, что куртку еще мама покупала.

   Ей нравилась благополучная Алиса, может, Майя пригодится, дизайнеры для богатых, кроме них красота никому не нужна.

   Алиса продолжала:

   – Мы все принадлежим к какому-нибудь роду, наши предки как корни дерева, нас питают, поэтому нельзя о них забывать. У каждого современного человека должно быть родовое дерево, лучше над кроватью, чтобы проснуться утром и поздороваться с предками. Вы можете помочь, взять эту папку, в ней история моего рода, – закрякал телефон, она раздраженно проговорила: – Да, иду, уже вышла, – отключилась, стала рыться в сумке, достала кошелек и протянула тысячу, – Задаток, за папку получите пять тысяч.

   Хельга почувствовала, что краснеет, стала отталкивать руку, бормоча:

   – Нет, нет, что вы, – но тысяча перекочевала в ее карман.

   Алиса протянула пакетик, обмотанный желтой резинкой:

   – Это снотворное, две таблетки, бросьте в шампанское, ничего опасного, я сегодня утром освятила в храме. Значит, договорились, завтра жду, отец обрадуется, – резко повернулась и почти бегом направилась к машине, махнув рукой на прощание.

   Хельга увидела, как она проехала в сторону остановки, могла бы довезти. Внешне похожа на отца, но воспитывалась матерью.

   Что делать, она не знала. Петр ей нравился, очень, но так сходу нельзя отказываться от предложения, поможет она, поможет Алиса, знакомство с ней полезно.

   Она помнит, как в трудные времена мама плакала, потеряв работу, из-за того, что их стройорганизация перешла в частные руки, и сократили половину работающих. Отец вдруг возмутился, что ему мало платят, а сами гребут лопатами, и тоже уволился. А потом долго искал работу, предприятия закрывались, нашел в столовой подсобным рабочим.

   Никогда не забудет, как голодно было. Мама жаловалась: взяли и все поменяли, как шулера, завели в темную комнату, карманы вывернули, сиди, подыхай. Кто-то выбрался, а кто-то не смог. До сих пор не знаешь, чего завтра ждать. Это как играть с Юлой, начинает проигрывать и меняет правила, а ты подчиняйся, чтобы не раскричалась. Успокаивать придется долго. Только Майя умеет, прижимает к себе, и Юла замирает.

   Внучка уснула, а она долго мучилась, зачем согласилась, если Алисе нужна эта папка, пусть сама берет. Брать чужое грешно, прощения не будет, грех падет на родных. О боже, она бросилась на колени перед сервантом, на котором выстроились в ряд картонные иконы, и стала молиться.

   Решила, что Алисе ничего не обещала, деньги вернет, таблетки выбросит.

  Но утром состоялся тяжелый разговор с дочерью, она требовала деньги деда, не все, но часть, нельзя быть такой жадной. Хельга отдала ей тысячу на подарки и обещала еще дать вечером.

   . . .

   Таблетки она завернула в носовой платок. Решила бросить в бокал Петра, когда он наклонился достать файлы с картинками из-под дивана, но не успела. Даже обрадовалась, в бутылке шампанского больше нет, значит, ничего не получится. Рассматривала пейзажи и портреты и гадала, заметил или нет, что она протягивала руку к его бокалу, хотя таблетки в носовом платке, зажатом в кулаке, он вряд ли увидел.

   Отвлеклась, рассматривая дом с красным плющом, сначала не поняла, что это, показался гигантский паук, сосущий кровь. Чью? Дом опасно наклонился, скоро упадет, и погибнет все живое.

   Петр спросил: «Страшно?», она кивнула. Обещал свозить на улицу Ленина показать здание с красным плющом, она помнила его, ничего страшного, сталинка, простоит еще сто лет, раньше строили на века.

   Еще обещал пригласить ее в мае на танцы, но она не поняла, куда именно, почти не слушала, кивала по инерции. Сжимала в кулаке платок с таблетками и думала, как отвлечь его, волновалась, вдруг догадается, чтобы успокоиться, запела. Только бы не смотреть в сторону закутка, где под сушилкой лежала папка, увидела, когда мыла руки, решила, знак судьбы.

   Он потянулся за кексом. Ах, да, чай, она сейчас приготовит, да, да, заварит свежий.

  Пока готовила, с трудом удерживалась, чтобы не забрать бумаги, он бы не услышал, и с таблетками не надо возиться.

   Поставила перед ним фарфоровую чашку, неловкое движение, горячий чай вылился на скатерть. Она засуетилась, стала искать тряпку, он убирал со стола бумаги, в этот момент бросила в его бокал таблетки. Они с шипением растворились, но он не заметил.

   Его тост, его протянутая рука, легкое касание, что-то такое было, или хотел обнять, но ему стало плохо, или наклонился к ней, потому что стало плохо, все в тумане.

   Она вытряхивала из папки бумаги и дрожащими руками заталкивала в сумку, а он смотрел. Ничего не говорил, а она спешила, скорее уйти и никогда больше не видеть ни Петра, ни мансарды, ни веранды, ни дворцов с парками, только домой.

   Медленно спускалась по ступеням, прижимая сумку к животу, на крыльце ждала Алиса, взяла бумаги, достала кошелек, протянула пять тысяч, ни спасибо, ни до свидания, только приказ: «Калитку плотно закрой», – и, хлопнув дверью, скрылась в доме.

   В маршрутке протрезвела, мучила совесть, она, честная и порядочная, украла у старика бумаги. Он не видел, но скоро спохватится, приедет, что она ему скажет?

   Майя где-то гуляла, Хельга зашла в ее комнату и засунула пять тысяч под подушку, подарок от деда Мороза.

   Внучка у соседки, чем-то занимались вдвоем, Хельга не вникла, но не разрешила еще побыть, ей было страшно оставаться одной в квартире. Юла убежала в комнату, появилась в новом платье, туфельки с бантиками, и браслет на ручке, блестит как золотой. Хельга заметила накрашенные ноготки, как не заметить, если растопырила пальчики перед ее лицом, – мама разрешила взять ее лак. И это еще не все, папа купил краски и альбом для рисования.

   Ясно, вчера встречалась с отцом, может, браслет из золота.

   – Папа сказал, что я девица – красавица. Он нас от тебя заберет, скоро, потому что ты подарки не даришь.

   – Разве это правильно? Ведь я люблю тебя. – Хельга расплакалась.

   Юла прижалась к ней и обвила руками. Это было так необычно, Хельга затаила дыхание, чтобы не смутить девочку. Личико разрумянилось, будто ангелочек обнял.

   – Ты попроси золотую рыбку, она даст подарки.

   – Да, да, золотая рыбка даст много денег, исполнит все желания, что захочешь.

   – Нет, не все, только три, мама сказала, больше нельзя, а то она все подарки заберет, она не любит жадных человеков.

   – А голодных? Рыбка на чьей стороне: бедных или богатых?

   – Что за чушь, – Юла повторяла мать, – она ни на чьей стороне, разве ты не знаешь, что золотая рыбка плавает в море, она там живет. И не спорь, мне мама сказала.

   Позвонила Майя, предупредила, что ночует у подруги, Юла не расстроилась, она рисовала птицу.

   22 Финал

   Ночью было страшно, чудились шаги, она вслушивалась до звона в ушах, вставала проверить дверь и форточки. Заглядывала в комнату дочери, на месте ли Юла, дышит ли, укрывала плотнее одеялом и ложилась, но сна не было. Ни чувств, ни мыслей, сил нет молиться, душа в оцепенении.

   Очнулась от шума, кто-то звонил в дверь, застучал ногами. Неужели Петр? Но он не может. Это Иван. Грохот усиливался, она позвала Майю, ее не было. Стук прекратился, от подъезда отъехала машина, проснулась Юла, Хельга посмотрела на часы, уже десять, не рано.

   После завтрака Юла потянула на прогулку, Хельга обрадовалась, уйти подальше от дома, пока не явится Майя. Холодно, надо одеться теплее, достала куртку отца с капюшоном, тяжелая, но поддувать не будет.

   Юла ходила по замерзшим лужам, пыталась разбивать лед, но не получилось. Хельга не спорила, не было сил, безропотно шла за внучкой, даже промолчала, когда удалось разбить лед, выступила вода, и Юла бросала камни, уворачивалась от брызг и смеялась. Попросилась к морю. Далеко, но она так хочет.

   Хельга не выдержала:

   – Но там холодно, сильный ветер. Ладно, но только не упа...– не успела договорить, Юла упала, но быстро встала.

   – Мне не больно.

   Они спустились к морю. По берегу неуклюже прохаживалась чайка: лапка по воде, лапка по суше. Взлетела, села на воду, поплыла в сторону черных уток с белыми носами. Море чуть плещется, лениво так, не обращая внимания на сильный ветер. Чайка полетела в сторону домов.

   Что-то показалось, она долго вглядывалась, пластиковая бутылка. Юлы нет рядом, стоит на самой кромке, поднялась волна, вот-вот окатит ее. Успела, отбежала.

   Над горизонтом поднимался фиолетово – темный туман, вдруг резко взметнулся и опал, исчез. Нет, не исчез, серой бетонной массой завис над морем, все выше и выше, закрыл небо, зловещая тьма среди бела дня. Мгла теряет силу, превращается в молочный кисель, все ниже и ниже, прильнув к воде, исчезает. Хельга стала креститься.

   Блеснуло солнце, но вот опять, тучами заволокло все небо. Птицы улетели. Хельга перестала креститься и шептать себе под нос, крепко ухватила Юлу за руку и почти силой потянула за собой.