Текст книги "Мурена"

Автор книги: Валентина Гоби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Вот уже пять лет, как в Сен-Клу амбициозный профессор Лекёр, специалист по ампутации и страстный сторонник протезирования, занимается реабилитацией пострадавших рабочих, обучая их управлению сложными протезами, но только такими, которые требуют наличия культи, так что Франсуа делать там решительно нечего. Кроме того, там совсем нет постороннего ухода.

Значит, всего три движения, как сказал протезист. Встряхнуть торс, скруглить спину, навалиться, а затем отодвинуть грудную клетку. Франсуа не представляет, как этому вообще можно научиться. Ведь сколько безнадежных калек было поверили во все эти штуки, а потом отказались от них. Но Франсуа не думает об этом. Ему всего лишь сказали: будет нелегко. Но он уверен, что его воли достанет, чтобы овладеть этой конструкцией.

Из-за двери комнаты доносятся приглушенные звуки. Вот застучала швейная машинка, зазвонил телефон, брякнул дверной колокольчик, раздались голоса посетителей. Он занимается ежедневно до изнеможения, дни слились в один, у него единственная цель – отработать три движения, как сказали в Центре протезирования. Для начала Франсуа разглядывает в зеркале, которое подносит отец, свое отражение. Пытается пошевелить призрачными пальцами. Это пока еще смутное ощущение, но протезы постепенно делают свое дело – доктор был прав, когда говорил, что Франсуа скоро к ним привыкнет, и это несколько ободряет. Затем он прикрывает глаза, мысленно разбивая каждое движение на серию отдельных кадров, своего рода фильм, который должен помочь оживить протез. И тут ему все ясно, в голове все складывается: вот поворот торса, вращательное движение, высоко поднятый локоть, сгиб шарнира под прямым углом, фиксация. В воображении все получается, это словно танец. Но вот наяву все наоборот: механизм неподатлив, и пускай он и разблокирован, однако тросик не действует и не раскрывает зажим. Франсуа старается, повторяет движение снова и снова до полного изнеможения. Тогда он злится, бьет со всего размаху по мебели, отчего даже в ателье слышится грохот и трясется потолок. Франсуа падает на кровать, проклиная свое тело, неспособное воспроизвести движения, которые так хорошо получались в его воображении.

– У меня тоже так бывает, – успокаивает его Сильвия, ставя на место опрокинутый стул и поднимая с пола разбросанные предметы.

– Вас тоже уронили, – шепчет она, поглаживая листья Большого Клода и Маленького Клода. Затем присаживается на краешек кровати брата: – Знаешь, это как «прыжок лани»[17]17
  «Прыжок лани» – элемент в художественной гимнастике и танцах: одна нога прямая, отставлена назад; другая согнута в колене, направлена вперед.


[Закрыть]. Вот я прямо так и вижу: прыжок, ноги почти перпендикулярны полу, вот-вот получится идеальная фигура… Клянусь тебе! – Сильвия прикрывает глаза, разводит руки и выпрямляет спину в воображаемом порыве: – Раз! – пальцы касаются пола; два! – согнуть колено; три, четыре! Пять! – касание второй ноги. – Она открывает глаза: – А на самом деле мои потуги выглядят так, будто я кидаюсь картошкой…

Сильвия поправляет брату волосы, расслабляет ремень, помогает снять с плеч тяжелую конструкцию и укладывает его в постель. Иногда ему удается заснуть с ее прохладной рукой на его лбу.

Он хочет научиться есть самостоятельно. В комнату приносят тарелку. Чтобы сэкономить силы брата, Сильвия фиксирует протез под прямым углом и вставляет в зажим ложку с изогнутой ручкой. Ему остается лишь зачерпнуть и поднести ложку ко рту. Франсуа садится. Стол слишком высок, локоть скользит, до тарелки невозможно дотянуться. Тогда он приподнимается, упирается протезом о столешницу, фиксирует угол сгиба так, чтобы «предплечье» оставалось над поверхностью стола. Однако теперь ложка проходит в десяти сантиметрах над тарелкой. Франсуа приводит протез в исходное положение, сгибает колени, регулируя высоту, поскольку иначе ничего не получается. Ложка касается тарелки. Теперь нужно зачерпнуть. Но поскольку у него не осталось даже культи, то отвести протез и потом согнуть его в обратном направлении, чтобы поднести ложку ко рту, то есть сделать движение справа налево и слева направо, чтобы зачерпнуть из тарелки, крайне затруднительно – нужно усиленно работать всем торсом. Он пробует, но каждый раз тарелка отползает, ложка же остается пустой. Он зовет Сильвию. Та придвигает стол вплотную к стене. Франсуа пытается снова – на этот раз тарелка ударяется о стену, ложка скребет дно тарелки, наполняется. Он не сводит глаз с кусочка мяса, что лежит в ложке, но не может поднести ее ко рту, потому что протез заблокирован под прямым углом. Мясо вылетает, следом падает и сама ложка.

– Сильвия! – рычит он. – Сильвия!!!

Сильвия подбегает, подбирает с пола мясо, вытирает соус и вставляет ложку в зажим протеза. Франсуа меняет стратегию: теперь он сразу подносит ложку к губам, а потом наклоняется над тарелкой, так, чтобы лицо было как можно ближе к ее содержимому. Ложка касается тарелки, он сворачивает свой торс влево, подцепляет кусочек мяса и откидывается назад. Затем тянет шею, пытается ухватить губами край ложки. Но все же она слишком далеко. Мясо снова выпадает, шлепается на пол, все вокруг забрызгано жиром. Франсуа лупит по ножкам стола. Разбрасывает осколки разбитой тарелки. Он топчет выпавшее мясо, бьет ногами по горшкам с фикусами, по шкафу, по двери, по кровати, по упавшей лампе; он пинает торшер, и тот попадает прямо в окно; он разбивает ногой стекло, и тысячи серебристых осколков летят во двор, сопровождаемые детским плачем и женскими криками. Но Франсуа ничего не слышит, он преисполнен гневом, его голос слишком слаб, чтобы выразить раздражение, он продолжает бить по чему попало: по стене, по вазе с белыми розами, которая сразу превращается в белоснежную груду лепестков и битого фарфора, он бьет по радиоприемнику; ему больно, и он хочет разбить голову о стену, он не слышит, как по лестнице поднимается отец, как он входит в комнату, а за ним появляется Ма; она закрывает за собой дверь. Вдруг он замечает прямо перед собой ее лицо, она крепко обнимает его, усмиряя последние попытки расколотить что-нибудь еще; наконец Франсуа затихает, он часто дышит, смотрит на мать и вдруг прячет свое лицо в ее ладонях.

– Oh, Франсуа, you’re exhausted…[18]18
  О, Франсуа, ты просто устал… (англ.)


[Закрыть]

Да, разумеется, он устал. Он просто высосан до капли. Все столы будут для него либо слишком высокими, либо слишком низкими, придется бесконечно приподнимать стулья или вставать и делать сотни нелепых движений, чтобы дотянуться до края тарелки; стол должен быть всегда уперт в стену, дабы тарелка не слетала с его поверхности. Сильвия будет вынуждена подбирать с пола куски мяса и вытирать соус; каждый прием пищи растянется на часы, это превратится в настоящую пытку как для мышц, так и для желудка… А кроме того, теперь потребуется кто-то, чтобы порезать и приготовить мясо, подать его на стол, принести тарелку да вставить ложку в зажим, если ему самому не удастся приоткрыть его; а еще кто-то, кто поможет надеть этот протез и затянуть ремень; а также оказать еще массу услуг, потому что мадам Дюмон работает только с восьми до девяти утра, а в воскресенье у нее выходной; и вот так Франсуа всю жизнь предстоит соглашаться на эти «браки по расчету»; ах, вот бы протезист имел право пристрелить меня на месте! – ведь пока еще не существует миоэлектрических протезов, чтобы решить проблему подобного рода. Он вспоминает, как оптимистично был настроен доктор: вы сможете самостоятельно питаться, вы сможете носить сумку в руке… Питаться – ну да, это ж совершенный кошмар! А держать сумку – зачем, ответьте! Ради чего это нужно, хотел он спросить Ма, которая окутала его любовью, пытается утишить его страдания – для чего, а? Идти христарадничать? Без посторонней помощи он не может даже достать деньги из кармана, словно ветхая старуха, которая уже ни черта не видит и не в состоянии посчитать свои гроши. Без посторонней помощи он не может продеть в крючок зажима ручки этой самой сумки, не может нарезать хлеб, намазать на него масло; он совершенно беспомощен – вот что он хочет сказать им, но у него не хватает сил даже на это, и боль пронзает Франсуа до голеней, лодыжек, до пальцев на ногах; он изможден собственной яростью и способен сказать лишь: «Снимите это с меня!» – и Ма с трудом расслабляет ремень, протез держится лишь на плечевых накладках, Франсуа сдвигает лопатки и отбрасывает его назад, и наконец вся конструкция падает на пол с оглушительным грохотом. Он отступает на шаг и смотрит на нее.

– У тебя все получится, Франсуа, – смущенно говорит отец. – Все получится, нужно только постараться. Точно получится, да, Джейн?

Но Ма ничего не отвечает. Уже прошло две недели этой войны на измор, и теперь надо принять решение – подписать сертификат соответствия или вернуть протез.

– Нет, – говорит Франсуа. – Оставляем.

Нет, он не сдался. Он решил оставить протез, так как благодаря этой конструкции на парижских улицах он похож на нормального человека. Почти похож… Врач говорил, что Франсуа станет незаметным, исчезнет среди себе подобных, и он благодарен ему за идею. Протез будет теперь для него своего рода церемониальным оружием, которое позволит скрыться от посторонних взглядов и поразить одолевающих его призраков. Если Франсуа, конечно, захочет. Впрочем, он еще не уверен…

Самое паршивое в том, что его не покидают воспоминания о Надин и Нине. Он видит их лица. Но это не пустота, это полное отсутствие. Небытие. Его спутник – печаль. И если иногда Франсуа кажется, что небытие отдает чем-то сладостным и даже желанным, он в первую очередь вспоминает о Надин. И тогда отсутствие рук кажется ему полной катастрофой. И он хочет навсегда покончить с этим ощущением, заглушить его источник, перестать надеяться на то, что искусственные конечности помогут ему стать нормальным человеком. Теперь он хочет просто забыть о них, как забыл о Нине, хочет стереть их из памяти. Конечно, это невозможно. Но он не оставляет попыток. Все это лишь вопрос воображения.

Франсуа немедленно требует заменить дверные ручки – в его комнате они круглые, и чтобы открыть дверь, нужно сделать вращательное движение кистью; вместо круглых ручек ставят рычаги, на которые можно давить подбородком, а впоследствии, как полагает Франсуа, даже и ногой. Затем он велит привязать к ящикам и дверцам шкафа веревочки, чтобы их можно было открывать при помощи зубов. Он учится переносить разные предметы – книги, журналы, буханки хлеба, – зажимая их между ключицей и подбородком: они слишком велики или тяжелы, чтобы удержать их в зубах. Иногда ноша все же выпадает, но это не беда – всему свое время.

Франсуа вспоминает о коробке фокусника, про которую писала Сильвия. Он просит отца смастерить такую же. Сильвия рисует эскизы, отец мастерит. Да, теперь остается лишь нарезать еду и укрепить ее на заостренных шипах, зато Франсуа достаточно просто наклониться вперед и приступить к трапезе, не дожидаясь посторонней помощи. Он хочет, чтобы изготовили еще один, переносной вариант коробки на шейном ремне, чтобы можно было ходить в ресторан или навещать Жоао (он не произносил этого имени с самого Дня Бейля); эта коробка приоткрывает перспективы – желанные, но настолько призрачные, что ни Ма, ни отец не говорят о них, чтобы не сглазить. Но в конечном счете затея срабатывает: дождливым воскресеньем они отправляются в бистро в Батиньоле – Франсуа настоял, чтобы они пошли туда все вместе, вчетвером. Официант с трудом скрывает удивление при виде необычного посетителя, но все же выполняет заказ и не задает лишних вопросов. Коробку уносят в кухню, откуда она вновь появляется уже начиненная кусочками мяса и нарезанной моркови, что со стороны напоминает причудливый четырехугольный букет.

Франсуа просит мать сшить несколько пар штанов с эластичным поясом, чтобы их можно было без особого труда стягивать и надевать при помощи пальцев ног, сгибая и выпрямляя тело – как спортивный костюм. Для удобства и гигиенического комфорта трусы пристегиваются непосредственно к изнанке брюк при помощи английских булавок, а чуть погодя в ход идет замечательное изобретение, именуемое липучкой. Таким же образом к верхней одежде прикрепляются рубашки, образуя с нею единое целое, а спереди все застежки и кнопки прикрываются элегантной петлицей; одежду теперь снять довольно просто: дверная ручка просовывается в разрез ткани, движение назад – и кнопки с липучками трещат, словно брошенные в огонь зёрна, липучки расходятся сами собой, и никаких проблем. Да, снять штаны или рубашку проблем не возникает, но вот совсем другое дело – надеть их. Попробуйте с утра натянуть брюки самостоятельно без помощи рук. Попытайтесь таким же способом надеть рубаху. Франсуа не переставая думает об этом, словно одержимый, он даже не может спокойно уснуть. В одну из таких бессонных ночей он бродит по залитому лунным светом ателье между модно одетыми манекенами, швейные машинки тихо поблескивают в полумраке, их иглы напоминают клювы цапель, ищущих рыбешку на мелководье. Франсуа не первый раз гуляет здесь по ночам, он ищет, но никак не может найти. Он лавирует между табуретками и стремянками, прыгает по ступенькам, заворачивается в штору примерочной кабины. Опершись спиной о боковину кровати, он тысячу раз, помогая себе пальцами ног, пробовал проскользнуть в штаны, неизменно ощущая текущие по подбородку слюни, когда хотя бы одна нога попадала в штанину. Тысячи раз он пытался надеть распластанную на постели рубашку, используя зубы, подбородок, тычась в нее лбом, но ткань упорно не желала поддаваться и пропускать его голову в воротник. Он бродит между вешалками, тычется лицом в хлопок, атлас, шелк рубашек, ощущая запах камфары и нафталина. На глаза ему попадается мешок с обрезками, наполненный узенькими полосками ткани, из которых Ма делает тряпичные куклы, ленты для волос или подхваты для штор. Мешок висит, распятый на Х-образных козлах, привязанный по четырем углам. Козлы… Вот оно, точно! Франсуа внимательно осматривает приспособление: два скрещенных бруска высотой около восьмидесяти сантиметров, на которые можно натянуть брюки, а потом спокойно вставить ноги в штанины, затем присесть, и под его весом эластичный пояс соскользнет с распорок. Франсуа довольно улыбается, завтра утром непременно нужно провести испытания! Ему хочется немедленно разбудить отца, чтобы тот сразу же изготовил ему такие же козлы. Но вот что делать с рубашкой, решительно непонятно. Нет, он не пойдет спать, пока не придумает способ. Франсуа упирается лбом в оконное стекло. Видит собак, задирающих лапу на угол здания, смотрит, как ветер гонит по мостовой палые листья. В свете уличного фонаря проходит какая-то женщина, ее юбка развевается, раздувается от ветра. Ему приходят на ум обручи для платьев, кринолин. Он видел их здесь, в ателье. Обручи используются для бальных и свадебных нарядов, делают юбку широкой и жесткой. Обруч можно подвесить, натянуть на него рубашку и, присев, надеть ее. Но ткань слишком мягкая, и это может помешать. В голове возникает образ: два обруча, соединенные тремя-четырьмя стойками, – получается импровизированный цилиндр, напоминающий большой абажур, высотой в метр и десять-пятнадцать сантиметров, диаметром чуть больше ширины плеч, так чтобы можно было спокойно проскользнуть через конструкцию. Сверху надеть рубашку, ворот оставить открытым, чтобы прошла голова. Он проскользнет в него, и туловище непременно приподнимет с каркаса рубаху, едва голова минует воротник. Вот и все, остается лишь выпрямиться и выйти из цилиндра. От этой мысли Франсуа начинает слегка поколачивать, он жаждет провести эксперимент прямо с утра. За окном светает, звезды постепенно бледнеют; хочется курить, но свеча уже догорела, и ее фитиль заплыл расплавленным воском. В свете розовеющего неба Франсуа видит расставленные козлы. Металлический цилиндр. Да, это то, что нужно!

С утра Робер принимается за дело. Он отмеряет, режет, рубит, привинчивает. Для сварочных работ приглашают Фарида, владельца автомастерской. Он же помогает втащить конструкции в комнату Франсуа, который следующие несколько дней испытывает их под наблюдением мадам Дюмон. Он постоянно теряет равновесие, бьется о металл обручей, потолок ателье сотрясается от неудачных попыток, но больше никто не кричит, не лупит ногами по стенам, не раздается грохот падающих предметов, оконное стекло остается в целости и сохранности; иногда даже можно услышать смех Франсуа. В конце концов он отказывается от использования козел и для надевания штанов использует цилиндр, тем более что эластичный пояс на нем лучше растягивается. Разумеется, кто-то должен помочь накануне развесить на этой конструкции одежду, зато отныне Франсуа способен одеваться самостоятельно. Ему не нужно больше ждать помощников. Не нужно тратить время других людей. Он разглядывает стоящий посреди комнаты цилиндр – конструкция чем-то напоминает буровую вышку в миниатюре. Хорошая идея, сказал бы протезист.

Еще одну мысль невольно дарит Жозеф. Франсуа наблюдает, как тот играет во дворе. На день рождения ему подарили «Волшебную дорогу» – металлический лист, по которому на магнитах передвигаются машинки. Магнит! Вот что поможет удержать книгу, раскрытый журнал, расстегнуть и застегнуть сумку или портмоне. А вот Франсуа видит, что Жозеф развлекается, стреляя стрелками-присосками из игрушечного ружья. Ему никак не удается попасть в яблочко, он отдирает присоски и начинает заново. Франсуа спускается во двор. Жозеф с опаской наблюдает, как к нему приближается это странное тело, он боится его с тех пор, как Франсуа вернулся домой и начал громко кричать, бить по стенам и выбивать стекла. И почти перестал выходить из комнаты.

– Жозеф, дай-ка посмотреть на твои присоски.

Ребенок застенчиво протягивает ему одну.

– Одолжишь мне ее? Я верну, не бойся.

Франсуа возвращается к себе, держа присоску в зубах. Прилепляет ее над умывальником. Дотрагивается до нее подбородком. Стрелка с присоской дрожит, но держится на кафеле. Он идет на кухню и приносит открывашку для бутылок. Вешает. Присоска держит. Подвешивает еще металлическую пряжку от ремня. Присоска держит. Подвешивает сумку. Присоска отрывается с чмокающим звуком. Тогда он облизывает присоску, снова прилепляет ее к плитке, снова подвешивает открывашку, пряжку, сумку. Присоска держит! Франсуа ликует и просит Ма купить пять упаковок таких же присосок марки «Эврика». Затем его ванную комнату обкладывают по периметру кафелем, к каждой плитке прикрепляют губку на присоске. Отец по его просьбе делает небольшой деревянный цоколь с металлическим штырем, чтобы на него насадить кусок мыла с петлей, в которую можно просунуть ногу. Франсуа представляет себе весь процесс, каждое движение, необходимое для мытья, как будто управляется с протезом, за тем исключением, что теперь он добьется успеха и без этого механизма. Для начала надо установить насадку для лейки душа, это уже хорошее подспорье. Потом придется развернуть головку душевой насадки к стене, где укреплены губки. Установить на кран новые прокладки, чтобы не очень напрягаться, перекрывая воду. Теперь он сможет поворачивать ручки смесителя кончиками пальцев ноги, чтобы смочить прикрепленные губки водой. Ему достаточно присесть на край ванны, только нужно держаться прямо, задействовав мышцы живота, чтобы не опрокинуться назад. Он вытягивает ногу к мыльнице и представляет, как намыливает покрытую губками стену. Но сильно ему ногу не задрать, требуется еще одна мыльница, чтобы ухватить мыло зубами и намылить стену еще выше. Теперь можно будет тереться туловищем, лицом, волосами, бородой о мыльные губки, а потом смывать все это либо в ванне, либо под душем. Мадам Дюмон отныне придется мыть его не более двух раз в неделю. Она будет помогать Франсуа выбираться из ванной, пока он не научится держать равновесие и не начнет справляться сам. Он представляет, как всю комнату, а не только ванную, затянут одним большим полотенцем, чтобы он смог нормально обтереться – пусть не полностью, но и черт бы с ним. При помощи присосок можно будет укрепить расческу, зубную щетку – это не потребует особых усилий, а лучше три щетки: одну – повернутую щетиной к нему, вторую – щетиной вверх, и третью – вниз, и он будет самостоятельно чистить зубы; на стену же можно прикрепить подставку для стакана. Так же при помощи присоски он сможет подтягивать брюки после посещения туалета: Ма пришила к поясу специальную петельку, а Робер прикрепил к присоске крючок. Теперь Франсуа достаточно зацепиться петелькой за крючок и слегка присесть – готово, штаны на месте. Франсуа не оставляет попыток, его преследуют неудачи, но это временно. Он изменил отношение к жизни, у него появились желания, серотонин впрыскивается в его мозг.

Наступает день, когда приходится поднять тему, которая мучает его больше всего. Франсуа преодолевает стыд, подходит к верстаку, за которым работает отец, и говорит быстро, то и дело сжимая челюсти, каждое слово обжигает ему язык; отец старательно отводит взгляд, чтобы Франсуа не заливался краской от смущения, чтобы мог спокойно облизнуть пересохшие губы; отец сосредоточивается на деревянном бруске, который шлифует, у него болят пальцы, его тонкие, почти женские, но умелые пальцы. Он работает не спеша, чтобы у сына было время объяснить, что к чему, слушает, затаив дыхание и сдерживая смущение; сын стоит рядом совершенно беззащитный и излагает свою идею (или причуду) – механизм для подмывания, такие делают в арабских странах, он видел похожий у приятеля ливанца, когда работал в Йере. Франсуа совсем забыл об этом, а вот теперь, когда твердо решил обходиться без протезов и без посторонней помощи, вспомнил. Увидев это приспособление впервые, он очень смеялся – надо же, фонтан, да прямо в задницу! Но это не так смешно, как римский терсорий, то есть губка на палке для подтирания, которая видна всем вокруг; и вовсе не так смешно, как визит «третьего лица» в восемь утра. Он обдумывал идею несколько дней, подбирал нужные слова, поскольку это было трудно сформулировать; и вот в полумраке мастерской наконец отважился попросить отца сделать специальное приспособление с резиновой грушей и педалью; он полагает, что такое вполне можно смастерить. Когда он заканчивает речь, отец некоторое время не поднимает головы, испытывая и смущение, и удивление одновременно, а потом говорит очень тихо: «Да, сынок, я попробую, – и Франсуа с облегчением покидает мастерскую».

Он хочет стать гибким. Цилиндр для одевания, дверные ручки, купание и обтирание полотенцем, смена одежды – все это требует подвижности балерины. Франсуа уже забыл о недавней своей расслабленности, теперь ему хочется поднимать ноги выше и при этом не испытывать боль. Он зовет Сильвию, когда ателье закрыто, они становятся перед зеркалом, он терпеливо разминает мышцы, растягивает их. Он смотрит на сестру в балетной пачке, длинную белую Жизель, которая способна поднести пальцы правой ноги к виску, ее ноги образуют практически нулевой угол; ему кажется, что сестра немного хвастается перед ним, и есть чем, и он завидует ее способности управлять телом по своему желанию. И вот она ставит ногу брата на комод, он медленно сгибает туловище – на первых порах сильно тянет в паху, в лодыжке, в пояснице; он боится разрыва связок, его лицо искажает гримаса боли, Сильвия смеется, ругается на него своим из-за глухоты чересчур громким голосом, который только подзадоривает Франсуа:

– Ты должен знать, чего хочешь добиться!

И он растягивает мышцы на полмиллиметра, потом на миллиметр, опорная нога постепенно укрепляется. Вот ему уже удается достать коленом до лба. Правое бедро уже почти касается груди, левого бедра.

– Что ни говори, – изрекает Сильвия, – тебе надо танцевать.

Она приносит пластинку, ставит ее на проигрыватель, и комнату наполняют звуки скрипок, от них по коже бегут мурашки, они предполагают изящество движений. Сильвия показывает прыжок в сторону, почти на месте – выкручивает колени, причем не отрывая ног от пола, буре – это движение немного приподнимает тело, антраша – это не опасно, даже без рук тело не ведет в сторону. Она прикасается к его бедру и ведет Франсуа, почти став с ним единым целым, в медленном па-де-де.

– У тебя неплохо получается, – говорит Сильвия, – лучше, чем пинать фикус.

Благодаря ежедневным тренировкам ему теперь куда проще следить за собой, одеваться, открывать двери. Первой отмечает его успехи мадам Дюмон, она говорит, что это стоит его усилий, она видит его прогресс, его упорство, его умение преодолевать боль; да, он не бросил своего жеребенка, и это вызывает в ней уважение. Франсуа научился преодолевать себя.

Но на все это уходит тьма времени и две тысячи калорий каждый день. Без посторонней помощи любое движение требует массы энергии. Он как автомат повторяет хореографические фигуры, самостоятельно ест, чувствует, как тело становится более гибким, дремлет, чтобы снова приступить к упражнениям ради самих упражнений, он презрительно посматривает на висящий на спинке стула протез и, отгоняя усталость, наслаждается своей силой. Все оставшееся время он посвящает отдыху; нужно, чтобы мышцы пришли в форму и были готовы к новым тренировкам. Нескольких недель оказалось достаточно, чтобы поверить в свои силы, и теперь его жизнь закручивается петлей: он засыпает вечером, чтобы утром повторить все сначала, и это напоминает ему обволакивающий спасительный непроницаемый кокон, благодаря которому он восстанавливает свое существо.

Возбуждение постепенно проходит. Движения становятся более плавными, даже ленивыми. Он ощущает тяжесть в ногах. В голове. Все дается с ленцой. Ему кажется, что это все из-за наступившей зимы. Что-то онемело, заснуло в его мыслях, в теле. Он забывает о лихорадке прошедшего года, о встрече с Ниной. Он с трудом поднимается с постели. Иногда не поднимается, даже когда приходит мадам Дюмон. Он просит ее надеть на него рубашку и, как только застегивается липучка, говорит:

– И штаны, пожалуйста, мадам Дюмон.

Наступает ровно год со Дня Бейля. Неожиданно. За окном падает снег. Мадам Дюмон приболела, и вместо нее в комнату Франсуа поднимается Ма с завтраком на подносе.

– It’s been one year today…

Да, прошел целый год. Вернее, столетие.

– I’m happy you are alive, son[19]19
  Я рада, что ты жив, сынок (англ.).


[Закрыть].

Ма действительно рада, что он жив; она улыбается и кладет руку ему на бедро. Франсуа тоже пытается улыбнуться. Он выпрямляется, устраивается на подушках, отворачивается; приглушенный зимний свет, падающие снежные хлопья, которые холодом и белизной убивают звуки, наводят на него тоску – там, среди них, и живет Смерть. Я исчез, думает Франсуа. Присоски, магниты, цилиндр для одевания защищают его от внешнего мира, он – кастелян своей крепости, хозяин собственной тюрьмы. Внешний мир ничего не знает о нем, и он сам не имеет ни малейшего понятия о внешнем мире; все его усилия и победы не приблизили его к людям ни на йоту. Он, как и хотел, научился обходиться без посторонних – и заплатил за это полным одиночеством. Он так и не встретился ни с Жоао, ни с бывшими приятелями со стройки. Один раз он был в ресторане, где ему поднесли коробку с нанизанной на острия едой, но больше этого не повторялось. Он не ходит больше ни в кино, ни на концерты, не заглядывает в кафе, не гуляет по парижским улицам. Он не понимает, как избавиться от собственных достижений, не став при этом совершенно беспомощным. Все эти танцевальные па, пролезание через цилиндр для одежды, думает он, ложь, обман, все это никуда не приведет. Он представляет себе «прыжок лани» – Сильвия не показывает его Франсуа, это слишком опасно, можно повредить ногу; но эта фигура помогает развернуться, подняться в воздух, унестись прочь отсюда. Он наблюдает, как снег матовым бархатом ложится на подоконник и сверху на него смотрит матовое небо. Нужна буря, ураган, чтобы сорвать с него это смертоносное оцепенение. Он даже ни разу не написал Надин.

– Париж, запятая, пятое марта тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. С новой строки: дорогая Надин, восклицательный знак, с новой строки: прошло чуть больше года, запятая, как вы спасли меня, запятая, думая, запятая, что это стоило того, точка. Я поверил вам, запятая, и я не умер, точка. Там, запятая, в горах, запятая, я был почти что счастлив, запятая, однако вы живете в этом мире людей, запятая, и, запятая, представьте себе, запятая, эта мысль заставила меня вернуться домой, точка.

С новой строки: я отказался от протеза, запятая, не вините меня, запятая, Надин, точка. Мне очень жаль, запятая… Нет, подождите, вычеркните «Мне очень жаль», вместо этого напишите: я горжусь собой, да… Я очень горд собой, запятая, Надин, запятая, я захотел стать самостоятельным, но вышло лишь хуже, запятая, чем там, запятая, в горах, запятая, и в итоге я оказался в полном одиночестве, точка. С новой строки: это письмо к вам, тире, мой первый шаг к отшельничеству, точка. Вы можете не отвечать на это письмо, запятая, оно как раз свидетельствует о моем окончательном решении покинуть родной дом и попытаться жить, запятая, а не просто остаться живым мертвецом. С новой строки: если будете в Париже, запятая, вы знаете, запятая, где меня найти, точка. Мне так дороги ваше лицо, запятая, ваш голос… Целую вас, точка.

С новой строки. Подпись: Франсуа Сандр.