Текст книги "Этюд для уголовного розыска"
Автор книги: Валентин Джумазаде
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)
Но случай отблагодарить за добро представился быстро. В воскресенье, по установившейся привычке купив в ларьке несколько пачек печенья, сигареты, Сабир направился в библиотеку. Не жажда знаний или любовь к книгам тянули его, а простая возможность побыть одному. Обычно он располагался за один из столиков у теплой батареи парового отопления, клал для видимости перед собой какую-нибудь книгу и ел печенье, думая о своем. Небольшой читальный зал чаще всего пустовал, библиотекарь, из осужденных, очень худой, лысый, выглядевший значительно старше своего возраста, не отрывая головы, читал, делая заметки в толстой общей тетради.
Рассказывали, будто он кандидат наук и, будучи заведующим лабораторией, стал жертвой подлости своего заместителя, который, втянув его в аферу с платежными ведомостями на выполнение заказов, здорово нагрел себе руки, но остался в стороне, да еще, оказалось, был любовником жены начальника.
Сабира он очень уважал за его незаурядную физическую силу и спокойствие. А тот, в свою очередь, жалел библиотекаря, часто угощал его печеньем, чаем. У них уже установился своеобразный ритуал общения. Раздавленный горем, болезненный библиотекарь ударился в философию, отгородился от действительности проблемами мироздания, и среди осужденных пользовался репутацией тихого психа. Его не обижали, но и не воспринимали всерьез.
– У каждого своя боль, – думал Сабир.
В коридоре послышался глухой шум, ругань. Библиотекарь, сообразив, что случилось что-то неладное, умудренный опытом лагерной жизни, еще ниже опустил голову над тетрадью.
Сабир сидел неподвижно, не сомневаясь в том, что опять блатные затеяли скандал.
Внезапно дверь с грохотом отворилась и внутрь заскочил Силкин, взъерошенный, с окровавленным лицом. Следом ввалились трое осужденных из приблатненных. Верховодил троицей Семчиков, невысокий, тщедушный, с низким лбом и угреватым острым носом, по кличке «Вертун». В его лице, действительно, было что-то вертлявое. Его многие побаивались за постоянную готовность устроить дебош, столкнуть между собой осужденных, спровоцировать драку. Он был, несомненно, очень хитрым, расчетливым человеком. Умело используя разные приемы, он создал вокруг себя ореол сильной личности. Как правило, в числе первых подходил к новичкам, влезал в душу, разыгрывал сочувствие, мог даже оказать какую-нибудь услугу, за которую потом доверившимся ему людям приходилось расплачиваться. За ним укрепилась репутация человека, не подчиняющегося порядкам администрации, не раз помещавшегося в штрафной изолятор.
«Вертун» бравировал своей блатной непокорностью, преследовал осужденных, которые соблюдали дисциплину, хорошо работали. Под разными предлогами он вместе с дружками вымогал деньги, отбирал продукты, купленные в ларьке. Со своим окружением он изрядно трепал всем нервы. С ним старались не связываться, вариант проигрышный, даже если его покалечишь, новый срок получишь.
С Сабиром у них однажды произошел конфликт. После работы он в душевой умывался, обливался холодной водой. «Вертун» и пятеро его дружков появились неожиданно, заговорщически переговариваясь. Откуда ему было знать, что по неписанному закону ему следовало тут же ретироваться, а он продолжал заниматься своим делом. Разъяренный наглостью мужика, «Вертун» со всего маху ударил его по спине валявшимся здесь грязным веником. Сабир опешил от неожиданности: такого оскорбления ему никто и никогда не наносил. Он взревел от унижения и боли, успев подумать, что лучше пусть убьют сейчас, чем мучаться вот так еще столько лет. «Вертун» нырнул за спины дружков, сообразив, что с этим парнем такая наглость не пройдет. Понимая, что взбешенный здоровый парень может наделать бед, искушенные в таких делах блатняги пошли на попятную, успокоили Сабира, погасили конфликт, посчитав, что разделаться с ним можно в другой, более подходящей обстановке, с меньшим риском для себя.
Случай этот не прошел для него незаметно. Первое время он боялся заснуть, зная нравы «Вертуна». Ребята из его секции заметили это и предложили дежурить по очереди, хотя он ничего им не говорил.
Шло время. Рассудительного, знавшего цену слову Сабира назначили бригадиром. Работал он истово, с радостью. В бригаде выходили неплохие заработки, появились льготные деньги, так что можно было разнообразить стол.
Тяжелая физическая работа действовала на него благотворно. Мускулы еще больше налились силой, он играючи приподнимал огромные бревна, вытягиваемые тягачами с делянки. Раза два пришлось-таки применить силу в отношении блатных, после чего с ним избегали обострять отношения. Он не лез в активисты, но и не сочувствовал отрицаловщикам, пытавшимся утвердить в зоне воровские традиции, диктовать свои условия. За ним укрепилась репутация решительного и жесткого человека.
Вот почему при виде Сабира «Вертун», сразу вроде стушевавшийся, оценивающе глянул, а потом, демонстративно опустив руку в карман, двинулся на Силкина.
– Посчитаемся, наконец!
Двое других стояли у входа, нагло ухмыляясь.
Виталий производил впечатление человека, прощающегося с жизнью, ужас его был настолько велик, что он, смирившись со своей участью, не искал защиты у Сабира. И тут всех удивил запуганный, тщедушный библиотекарь. Он закричал тонким, пронзительным голосом:
– Остановитесь! Что же вы делаете? Неужели колония вас ничему не научила? Сжальтесь над ним!
Вряд ли «Вертун» намерен был убить Виталия, нет, ему доставляло удовольствие, балансируя на грани, взвинчивая себя и окружающих, издеваться над своей жертвой. Этими своими сценками и был страшен отъявленный подонок, утративший все человеческое, без чего нельзя даже в колонии, в тюрьме. Вихляющей походкой он приблизился к Виталию, выставив растопыренную пятерню левой руки и занося правую с ножом.
Безудержная ярость охватила Сабира, он настиг «Вертуна», схватив за плечо, развернул к себе и, не говоря ни слова, нанес страшный по силе удар в грудь. «Вертун» перелетел через два стола, дернулся и затих, а Сабир, схватив за грудки двух блатных, ожесточенно бил их спинами об стену до тех пор, пока оба не перестали сопротивляться.
Тем временем «Вертун» пришел в себя, медленно поднялся на четвереньки, из носа тонкой струйкой шла кровь, в его маленьких глазах не было ничего, кроме тоскливой злобы, растерянности. Ноги не держали, и подошедший библиотекарь взгромоздил его на стул.
Подавив желание еще раз стукнуть «Вертуна», Сабир вышел из библиотеки, закурил. Рядом молча стоял Виталий.
– За что он тебя?
– Деньги требовал, а у меня нет.
– Ничего, больше не сунется.
Троица не заставила себя ждать, вид у них был неважный. Уже удалившись на приличное расстояние, «Вертун» обернулся:
– За мной должок, земляк, посчитаемся.
Сабир не ответил, ни один мускул не дрогнул на лице, им вдруг овладело полное равнодушие ко всему происходящему. Аналогичное состояние, продолжавшееся практически в период всего следствия, он испытывал после ареста. Вину свою он не отрицал, действительно, в драке на дискотеке участвовал, но не был ее инициатором, а вступился за соседа по общежитию. В конечном итоге все оказалось против него. Если вначале он пытался вникнуть в детали следствия, то потом плюнул, разуверившись в возможности доказать истину, и молча подписывал бумаги, составляемые следователем. Молоденькая женщина-адвокат от всей души хотела помочь ему, но все ее попытки докопаться до истины натыкались на его молчание.
В драке двоим парням досталось здорово, рука у Сабира тяжелая. Дали ему пять лет строгого режима.
Так неожиданно рухнули все планы на будущее – скопить деньги и построить родителям новый дом. Отец Сабира когда-то был водителем, но попал в аварию, потерял обе ноги. Мать работала в колхозе, младшие брат и сестра учились в школе. Мысль подзаработать где-то в Сибири пришла ему в армии. Хотелось заодно и мир посмотреть, испытать себя. Родители не возражали.
– Езжай, сынок, года на три, не больше, – сказал отец. – Заработаешь деньги, обзаведешься семьей, поможешь брату с сестрой на ноги встать.
Устроился Сабир быстро, приняли его рабочим в геологоразведочную экспедицию. Ходили по тайге, искали нефть. Ребята подобрались компанейские, жили дружно и зарабатывали неплохо. За три года можно было отложить приличную сумму, но судьба распорядилась по-своему.
В тот и последующие вечера Сабир не раз чувствовал холодок страха, от блатных можно было ожидать всего, но беда обошла стороной, к тому же ребята из бригады не отходили ни на минуту. Слух о драке расползся по всей колонии. К нему внимательно присматривались, старались ладить.
Он еще больше ушел в себя, спасала работа, выполнял по два-три сменных задания за день.
С администрацией у Сабира тоже не возникало проблем, хотя несколько срывов допустил.
Начальник отдела капитан Карпенко относился к нему с явной симпатией, воспитательными беседами не надоедал, в душу не лез. Капитана уважали за справедливость и простоту. Он не боялся, оставив начальственный тон в беседах, спорить с осужденными за жизнь, и если в какой-то сфере был не силен, никогда не стеснялся признать этого.
...Раздался звонок, и секция ожила. Знакомый шум, суета, уборка помещений.
После завтрака Сабира вызвали к Карпенко. Капитан обнял его, крепко пожал руку.
– Настал твой день, Сабир, будь счастлив. Мой тебе совет, приедешь домой, присмотрись к хорошей девушке и женись. Появится желание – черкни мне письмо. Будут трудные дни, особенно вначале. Будь добр к тем, кто проявляет милосердие. Пойдем, провожу тебя.
Выйдя за КПП, Сабир отошел на сотню шагов, остановился, оглянулся.
За этим мрачным серым забором с часовыми на вышках прошла какая-то часть его жизни. Мимо проходили машины, торопились по своим делам люди. Отсюда трудно представить себе, в какой тугой, взаимосвязанный узел скреплены там судьбы самых разных людей – от просто невезучих до самых отъявленных негодяев.
Карпенко смотрел ему вслед. Они помахали друг другу, и Сабир прибавил шагу, размышляя над словами Карпенко: «...У тебя будут трудные дни, особенно вначале».
Домой он добрался без приключений, в поезде в разговоры по возможности не вступал, отсыпался. В селение приехал утром на попутной машине.
Сердце забилось учащенно при виде старого родительского дома. Он не предупредил о приезде. Другое дело, возвращался бы с радостными, добрыми новостями, было б чем гордиться, а у него – освобождение из мест лишения свободы. Лишь прошмыгнуть незаметно, не привлекать внимания и, опустив голову, начать жизнь заново.
Мать, увидев его, залилась слезами, повзрослевшая сестра глядела с любопытством, для нее брат – он знал из писем – служил в армии.
– А где папа? – спросил Сабир, обняв по очереди сестру и мать и осекся, увидев на обычном месте пустую инвалидную коляску.
– Мы не написали, сынок, прости, но там тебе и так было тяжело.
– Когда это случилось?
– В позапрошлом году. Помнишь, я собиралась приехать, уже и билет заказали. Я написала твоему Карпенко письмо, вот его ответ.
Сабир раскрыл сложенный вчетверо листок, прочитал письмо. Карпенко, Карпенко... Он советовал матери не огорчать сына, тем более, что помочь пока тот ничем не может. Капитан хвалил Сабира, успокаивал мать, желал ей и всей семье крепкого здоровья.
Сабир припомнил, как капитан вызывал его к себе несколько раз, беседовали по душам, он просил, именно просил его чаще писать домой.
Первые несколько дней Сабир не выходил со двора, занимался хозяйством, давно требовавшим мужской руки.
В колхозе строили животноводческий комплекс, не хватало рабочих рук, и председатель предложил ему пойти на стройку. Вскоре он приступил к работе. Истосковавшись по домашней работе, затеял ремонт, перекрыл крышу, оштукатурил стены, и дом на глазах преобразился. Мать старалась угадать каждое его желание, она никак не могла преодолеть чувство вины перед сыном за то, что ни разу не приехала на свидание. Сестра избегала оставаться с ним наедине, на вопросы отвечала односложно. Оживленно беседуя с матерью, она при его появлении замолкала и под благовидным предлогом уходила из комнаты. Нельзя было до бесконечности делать вид, что не замечаешь этого, и однажды он прямо спросил ее:
– В чем дело, сестренка, живем под одной крышей, а будто чужие?
Она промолчала. Сабир взял ее за плечи и повернул к себе.
– Почему ты так относишься к старшему брату? Я никогда тебя не обижал.
Слезы навернулись на глаза девушки.
– Отпусти меня! Я отношусь так, как ты заслуживаешь. Как я могу тебя уважать, если ты, здоровый, сильный парень, бросил отца-инвалида с матерью, двумя детьми и уехал устраивать свою жизнь? Откуда я знаю, что у тебя сейчас на уме?
В комнату вошла мать. Она поняла, что между братом и сестрой произошел неприятный разговор, но не стала вмешиваться, справедливо рассудив, что время само расставит все на свои места.
Жизнь в доме шла своим чередом, отношения с сестрой улучшились после приезда в краткосрочный отпуск младшего брата Бахрама. Днем он пропадал с друзьями, а вечерами играл с Сабиром в нарды, подшучивал над сестренкой, стараясь как-то сблизить их, втянуть в общий разговор.
После его отъезда всем взгрустнулось, но отношение сестры к Сабиру стало заметно теплее, и он дорожил этим. Долгие раздумья над ее словами убедили, что в чем-то сестра права, что нельзя было ему уезжать, ведь отец был совсем беспомощным. Он не отговаривал сына из гордости, не желая показаться слабым. Свой последний разговор с отцом Сабир вспоминал не раз. Жизнь не повернешь вспять, безусловно, он виноват перед семьей, и главное сейчас – это помочь устроить жизнь сестры и брата, обеспечить спокойную старость матери.
Похожие друг на друга дни уходили незаметно, но ему и не хотелось никаких изменений. В размеренности, покое, ровных отношениях с окружающими он находил удовлетворение. Не искал ничего другого.
Если бы еще не визиты участкового инспектора милиции Мурсалова, совсем было бы хорошо. Участкового он знал с детства, как и большинство сельчан, относился к нему с уважением. И все-таки предпочитал видеться с ним пореже. Старший лейтенант видит в нем ранее судимого, которого обязан контролировать по долгу службы, и эта мысль угнетала Сабира, настраивала на задиристый, ироничный тон. Мурсалов, казалось, этого не замечал. Зайдя в дом, приветливо улыбался матери, сестре, никогда не отказывался от чая. У порога снимал обувь, клал на стол свою видавшую виды фуражку и заводил неторопливый разговор с матерью о колхозных делах. Его можно было принять за доброго старого дядюшку, навещавшего родственников. Мурсалов не надоедал с вопросами, не читал морали, и все-таки Сабир всегда с нетерпением ждал его ухода.
На людях участковый к нему не подходил, издали обменивались приветствиями. «Ничего, – успокаивал себя Сабир, – должен же он присмотреться, убедиться, что нет у меня на душе ничего дурного».
Беда пришла неожиданно. Поздно вечером, когда сестра с матерью уже улеглись спать, а он, по обыкновению, возился в своей небольшой мастерской, в ворота сильно постучали. Набросив пиджак, он вышел во двор, отодвинул засов. На улице стояли сержант с овчаркой, двое в штатском и Мурсалов.
– В чем дело?
– Придется тебе, парень, поехать с нами, – хмуро произнес один из штатских.
– Но что произошло?
– В милиции объясним.
– У меня дома мать и сестра, что сказать им?
– Скажи, что задержан по подозрению в краже.
– В какой краже? – опешил от неожиданности Сабир, не двигаясь с места.
Заметив, что мужчина в штатском начинает раздражаться, инициативу перехватил участковый.
– Видишь ли, Сабир, обворовали сельский магазин. Овчарка взяла след и привела прямо сюда.
Что делать? Протестовать? Не подчиниться эти людям? Покончить жизнь самоубийством? Сабир лихорадочно искал ответы на роившиеся в голове вопросы. Отказывался верить в происходящее, но милиционеры с собакой были реальностью. Они хотели пройти во двор, но Мурсалов остановил их и, взяв его за локоть, подвел к милицейскому УАЗику. Машинально повинуясь ему, Сабир забрался внутрь, с обеих сторон уселись парни в штатском. Сержант с Мурсаловым остались у дома.
В райотделе его усадили в небольшой комнатке напротив дежурной части. Понемногу он начал приходить в себя, происшедшее уже не казалось таким загадочным, вспомнил рассказы о том, как милиция «раскрывает» преступления, хватая ранее судимых. Он не верил таким разговорам. Послушаешь зека – сплошная невинность, все, кроме него, виноваты, редко кто честно признает, что сам себя погубил. «И вот на своем горбу теперь испытал милицейские штучки», – горько думал он.
В дежурку вошел подполковник с усталым, раздраженным лицом.
– Ну что с кражей? – спросил он у дежурного. – Вещдоки взяли?
– Нет, товарищ подполковник, Мурсалов попросил следователя не делать обыск. Этого парня привезли, а они остались на месте.
Подполковник, неопределенно махнув рукой, направился к выходу.
– Я домой, держите меня в курсе дела. И с доставленным пусть разбираются быстрее.
– Есть, – козырнул дежурный
Сабир предался грустным мыслям. Себя ему не было жалко, больно было за мать и сестру. Мурсалов даже не дал попрощаться с ними.
Ему хотелось умереть, вся прошедшая жизнь казалась сплошной ошибкой. Вспомнил слова Карпенко о милосердии. Интересно, верил ли он в то, что говорил, или действовал согласно инструкции? Вспомнилась колонистская жизнь, навсегда вошедшая в его прошлое, а теперь уже и будущее. Его обвиняют в краже, учитывая первую судимость, нежелание встать на путь исправления, суд вкатит на полную катушку, невесело рассуждал Сабир.
Во двор въехала машина, и в дежурной части появился Мурсалов. Кивнув дежурному, направился к Сабиру.
– Ну, как ты?
Сабиру не хотелось отвечать, но, пересилив себя, выдавил чуть слышно:
– Ничего.
Потом посмотрел на участкового.
– Почему вы не дали мне попрощаться с матерью и сестрой? Вы же знаете, я невиновен! Я должен был им это сказать, и вы этого боялись.
Мурсалов вздохнул, покачал головой.
– Пойдем.
– Куда, в камеру?
– Нет, не в камеру, в гостиницу.
– Там тоже была кража?
Участковый еще раз вздохнул.
– Сейчас два часа ночи. Тебе надо где-то переночевать.
– Вы хотите сказать, что я свободен?
– Да, свободен, но у меня к тебе просьба не возвращаться без меня в селение. Дома я уладил, мать предупредил.
Устроив Сабира на ночлег, Мурсалов ушел.
Ночью Сабир не знал, что и думать. Происходят непонятные вещи: то его забирают из дому, обвиняют в несовершенной им краже, то отпускают без каких-либо объяснений. Сплошные загадки. Осторожно, чтобы не будить спящих в комнате постояльцев, наощупь разобрал постель, быстро разделся и улегся в кровать.
...Тем временем Мурсалов на своем стареньком мотоцикле спешил в село. Холодный ветер забирался под плащ, и он продрог до костей. Не заезжая домой, подъехал к участковому пункту, разжег печку, заварил чай. За окном забрезжил рассвет.
Выйдя из теплого помещения, ощутил неприятную дрожь. Холодное осеннее утро встретило колючим северным ветром. Мурсалов направился к магазину. При дневном свете внимательно осмотрел место происшествия, несколько раз обошел невысокое строение, в котором размещался сельмаг. Неторопливо, метр за метром обследовал всю прилегающую территорию в радиусе пятидесяти метров, кое-где подолгу усаживался на корточки, разглядывал примятую траву, изредка удовлетворенно покрякивая. Подъехали следователь Шахбазов с экспертом-криминалистом, – еще ночью они условились произвести дополнительный осмотр места происшествия. Подошел завмаг Агагусейнов, полный лысеющий мужчина. Весть о краже прокатилась по селению, незаметно собралась небольшая группа сельчан. Мурсалов ловил на себе вопросительные взгляды, но его лицо оставалось невозмутимым. Осмотр места происшествия завершился, и следователь, подойдя к Мурсалову, озабоченно покачал головой.
– Боюсь, мы зря потеряли время. Надо было еще ночью делать обыск.
Мурсалов согласно кивнул головой.
– Хорошо бы.
– Почему же вы настаивали на обратном?
– Я настаивал только в отношении Панахалиева, у него в доме краденого нет, он невиновен, поэтому я и настоял на том, чтобы его освободили из дежурной части.
– Но ведь собака, ни разу не сбившись, привела к его дому, – возразил Шахбазов.
– Это провокация с целью сбить нас с толку. Парень судимый, его опорочить нетрудно.
– Но мы обязаны проверить эту версию!
– Зачем травмировать мать и сестру Панахалиева? Только-только в доме покой воцарился, поверили они в него, а тут мы с необоснованными подозрениями.
– Почему с необоснованными? Овчарка четко взяла след.
– Вот на овчарку преступники и рассчитывали, а мы-то поумней должны быть, – досадливо свел брови участковый. – Ночью у нас было мало времени на размышления, поэтому я не возражал против задержания Панахалиева, когда собака привела к его дому. Но в его причастности я очень сомневался. Не пойдет он на такое дело, кто-то намеренно навел на него. Прямиком от магазина направился к его дому, по ходу подбрасывая дополнительные «следы» для собачки, потом перелез через забор, проник во двор Панахалиева, подбросил коробочку от часов «Чайка», имевшихся в магазине, и через забор же ушел, но с противоположной стороны.
– Коробочку от часов кто-нибудь нашел или вы просто моделируете ситуацию? – спросил следователь.
– Я нашел.
– Так что же вы сразу не сказали?
– После того, как вы уехали, я не спеша обследовал двор, у меня хороший фонарик, и нашел коробочку. Слишком явно нам подкидывают доказательства. А в дальнем углу забора земля посыпана табаком. Видимо, в этом месте преступник перескочил забор и подготовил сюрприз для собаки. Все эти детали убедили меня в чьем-то злом умысле против Панахалиева.
Шахбазов помолчал, обдумывая услышанное, а потом тоже поделился своими впечатлениями. Во-первых, входная дверь магазина заперта и опломбирована, следов повреждения не обнаружено. Преступник мог проникнуть сюда только через окошко в подсобку. Но стекло выбито изнутри. Изъяли несколько следов пальцев, проведем дактилоскопическую экспертизу. Проверим заодно и Панахалиева. Но я готов согласиться с вами, что скорее всего здесь имитация. Вы беседовали с завмагом по поводу украденных товаров?
– Наименований много, тысяч на тридцать наберется. Наручные часы, парфюмерия, одежда, транзисторные приемники и прочее. Как будем действовать дальше?
– Побеседуем с Панахалиевым, обыск, видимо, придется сделать, – неуверенно произнес следователь. – Если даже наши предположения насчет имитации верны, то доказательств пока нет. Нужна ревизия, может, удастся недостачу выявить, какие-либо злоупотребления. Поработаем с завмагом, проверим его причастность.
Мурсалов выслушал не перебивая, достал пачку сигарет, закурил.
– У меня есть одно соображение. Вынести такое количество товаров за одну ходку невозможно, да и как практически это сделать? Выбросить все наружу, а потом уносить. Высота окошка от земли более двух метров, товар побьется. Значит, действовало несколько человек. Агагусейнову с его комплекцией просто невозможно пролезть в окошко и прыгать с него. Панахалиеву тоже одному не под силу такое количество товара унести. Друзей в селении у него нет, я знаю это точно, приезжих мужчин за последнюю неделю не было, кроме одного паренька.
– Ну, вы уж совсем, Джалал-муаллим, меня запутали, – невесело улыбнулся следователь. – Так у нас все окажутся вне подозрений.
– Нет, не все, – серьезно продолжил Мурсалов. – Я предполагаю у Агагусейнова недостачу, уж очень он последнее время кутил, покупок понаделал. А вчера в его машине, когда он возвращался из райцентра, я видел одного парня, худенький, в спортивной курточке, узенькая полоска усов. Заехали они во двор к завмагу, и тот не показывался. А ведь обычно Агагусейнов своих гостей по селению возит, в чайхане любит перед ними прихвастнуть, каким весом он пользуется у сельчан.
– И кто же этот парень?
– Пока не знаю. Но под окном и в огороде Панахалиева осталось несколько отпечатков кроссовок.
– Да и в магазине в подсобке мы обратили внимание на рифленый отпечаток. Значит, думаете, завмаг привез парня, чтобы просто имитировать кражу, проскочить по ходу во двор Панахалиева и вернуться к Агагусейнову?
– Точно, а Агагусейнов, рассчитавшись с ним, отвезет его домой. Я точно навел кое-какие справки, заинтересовался одним из родственников Агагусейнова, живет в Баку, но часто появляется в районе, по-моему, приторговывает анашой. Худенький, одет очень модно.
Следователь обиженно пожал плечами.
– Джалал-муаллим, вы мне информацию выдаете по крупицам, как под прессом. Ну сразу бы все свои соображения выложили, тем более к вам у нас относятся с большим уважением. Я положился на ваш опыт и интуицию и не настаивал на обыске у Панахалиева, на его аресте.
– Не горячись, Гурбан, – мягко остановил его участковый, – я ведь тоже по ходу все анализировал, колебался, и самое главное, опасался сбиться с верного пути и на тебя повлиять. Интуиция интуицией, а факты – штука упрямая. Нам одинаково важно не ошибиться и не спешить.
– Но время-то упущено, и коли ваша версия верна, то преступник скрывался у Агагусейнова, а утром уехал.
– Нет, если он там был, то уехать не мог. Я вскоре после вашего отъезда и осмотра двора Панахалиева подошел к дому завмага, машина стояла во дворе под навесом. Потом попросил своего общественника понаблюдать до утра, а сам съездил в РОВД и заодно устроил в гостиницу Сабира Панахалиева.
– Значит, завмаг никуда не уезжал?
– Нет, он понимает, что это вызовет подозрения. В магазине кража, а он уехал в райцентр. Но сегодня вечером может спокойно это сделать под тем благовидным предлогом, чтобы узнать у вас, как идет следствие, или скажет, что вспомнил какую-нибудь деталь.
– Если преступник у него в доме, то сейчас попробуем задержать его там.
– А если я ошибаюсь? Тогда скандала не миновать, знаю я эту публику. Он потом не даст работать по делу, обвинит нас в пристрастности, жалобами замучает.
– Что же вы предлагаете?
– Вызовите его в РОВД к 17 часам. Пока у него подозрений никаких, тем более Панахалиева забрали. Все вышло так, как он задумал. Поговорите с ним и скажите, пусть не беспокоится, намекните, что преступление почти раскрыто. Попробуйте его еще больше расслабить. А на дороге мы их задержим. Отпираться парень вряд ли будет. Пошлите эксперта с понятыми во двор Панахалиева, пусть закрепит следы кроссовок во дворе под забором.
Шахбазов согласно кивнул.
...Преступник был задержан в «Жигулях» завмага. У следователя сразу отлегло от сердца, когда он увидел его кроссовки. В отделе парень дал развернутые показания, у него изъяли две тысячи, полученные от завмага за услугу.
Домой Сабира привез Мурсалов. В дороге он рассказал ему о западне, уготованной для него Агагусейновым.
Участковый успел ввести в курс дела мать и сестру, но они все-таки очень волновались за Сабира и не сдержали слез, вновь увидев его дома. Сабир только теперь понял, какая беда прошла стороной благодаря этому уже немолодому, чудаковатому милиционеру, раздражавшему его своими визитами эти несколько месяцев. Значит, не зря он ходил, изучал характер Сабира, присматривался, это помогло ему в решающий момент правильно оценить ситуацию.
Мурсалов не спеша выпил стакан чаю, поинтересовался, как идет служба у Бахрама, просил передать ему привет и собрался уходить. Сабир проводил его до ворот. Невысокий участковый рядом с ним казался совсем щуплым. За день на лице у него выступила седая щетина, и он выглядел совсем старым
«Счастливый человек, – думал Сабир, – сколько добра он сделал людям». Не сдержавшись, обнял за плечи участкового.
– Спасибо, Джалал-даи, уберегли вы меня от беды, я пока ждал вас, решил, что если не докажу свою невиновность, покончу с жизнью.
Участковый поднял на него глаза.
– Что за мысли у тебя? Молодой, здоровый парень, а растерялся. Со злом надо бороться, ты ведь не наделал глупости, когда мы тебя в милицию отвезли, слово сдержал, что будешь ждать меня в гостинице. Этим здорово мне помог, значит, в трудную минуту мы поняли друг друга. Это хорошо. И помни, зло приходит и уходит, а почему жизнь не кончается? Потому, что добро всегда оказывается сильнее.
notes
Примечания
1
Падло (жарг.) – предательство.
2
Опущенные (жарг.) – отвергнутые в зоне.
