Текст книги "Этюд для уголовного розыска"
Автор книги: Валентин Джумазаде
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
– Этот паршивец должен благодарить судьбу, что у него такой защитник, – понимающе кивнул и улыбнулся лейтенанту отец Завура.
– Хорошо, – как о решенном деле, проговорил лейтенант. – Отдай мне негативы, чтобы я был уверен, что подобное не повторится.
– Давай, давай, если они у тебя, отдай и сожжем эту гадость прямо здесь, – нетерпеливо добавил отец.
Завур сбегал домой и вернулся, сжимая в руке три негатива.
Отец, опередив лейтенанта, схватил негативы и тут же поднес зажигалку.
– Зачем вы это сделали? – возмутился Акиф.
– Но ведь мы же договорились, – с деланным недоумением ответит тот.
Надо же, так хорошо начал и все же попал впросак, с досадой на себя думал Акиф. А завтра они вообще откажутся от всего. Уйти сейчас, значит признать свое поражение, отступить на прежние позиции. Папаша на глазах вновь приобретает самоуверенный вид.
– Зря вы это сделали, это ничего не меняет, фотография-то на руках.
– А у кого она? – спросил отец.
– Спросите у своего сына.
– Где фотография?
– Ее забрал Назим.
– Ну, теперь я понял вас, лейтенант. Вы изъяли ее у Назима. И у вас улика против моего сына.
Вагабов не стал его в этом переубеждать.
Лицо мужчины вновь поскучнело и в голосе послышались просительные нотки.
– Может, договоримся насчет фотографии?
– Договориться можно, но я могу ведь вас обмануть и отдать другую. Спросите у Завура, какую из них вам отдать. Долго ждать не буду, решайте прямо здесь.
Взвинченный этой нескончаемой историей с фотографией, папаша со злостью вцепился в плечо сына.
– Давай, рассказывай, что это за фотография. Я уже заранее знаю, что это голая баба.
Ярость отца напугала отпрыска, и он, срывающимся, слезливым голосом рассказал, что хотел подшутить над одной девочкой, сфотографировал ее, а потом изображение ее лица приклеил на порнографическую карточку, сделал фотомонтаж. В школе показал ей фотографию и предложил встречаться с ним, в шутку пригрозив в противном случае размножить фотокарточки и расклеить по всему поселку.
Выяснив фамилию девочки, Вагабов не попрощавшись, ушел.
Уже третий раз в течение сегодняшнего дня он направлялся к дому Назима. По дороге заскочил в универмаг, купил несколько коробочек с акварельной краской, набор гуаши, тюбики с масляной краской и настоящую, колонковую кисточку.
Дверь ему открыла мать Назима. На шум из прихожей поднялся отец.
– Это вы, лейтенант? – догадался он.
– Я, а где Назим?
– Как всегда, наверху. Сейчас я его крикну, – направилась было к двери мать.
– Не нужно, я позову его сам.
Назим спустился с чердака и остановился напротив Вагабова. Рядом стояли его мать и отец. Все трое с напряжением ждали, что скажет лейтенант.
– Я принес тебе краски, – произнес тот, улыбаясь, и протянул сверток Назиму.
Потом положил руку на плечо его отцу и твердо сказал:
– У вас очень хороший сын, как-нибудь позже, когда он мне разрешит, я навещу вас и мы поговорим об этом. А сейчас я спешу.
Назим нагнал его за воротами.
– А как же драка, Акиф-муаллим?
– А как фотография? – улыбнулся лейтенант. – Ну и денек ты мне сегодня устроил, дружище. Твои проблемы я уже решил, а свою пока нет.
Через каких-то полчаса лейтенант Вагабов зашел в кабинет к Зейналову и протянул свое объяснение, в котором все было расставлено на свои места.
Прочитав его, Зейналов понял, что проиграл, и все-таки, не желая признать свое поражение, спросил начальствующим тоном, какие меры приняты к Назиму.
– Самые строгие, – с открытым вызовом посмотрел на своего начальника лейтенант, – я подарил ему краски.
– Не понял, – недоуменно переспросил Зейналов.
– Вот и прекрасно, для вас это нормальное состояние – непонимание добрых человеческих чувств.
Действительно, не каждому дано отличить чистые цвета от мутных, думал Акиф по дороге домой.
В порядке исключения
Полупустой зал кинотеатра окунул в далекое детство. Вспомнилось, как убегал с уроков, и, сжимая в руке драгоценные двадцать копеек, подходил к окошку старого кинотеатра. Кассир, пожилая женщина, придирчиво смотрела через узкое оконце, будто спрашивая, с какого урока ушел, а затем отрывала от пачки заветный синий билетик. Приходили в основном пенсионеры и мальчишки, такие же как и он прогульщики, в своем кругу пацаны их называли шатальщиками.
Прошло много лет, с тех пор он ни разу не был на утреннем сеансе. И хотя это другой город и другой кинотеатр, прошло столько лет, все очень похоже, и зрители не изменились: те же мальчишки-прогульщики и пенсионеры. Правда, мальчишки получше одеты, ведут себя самоуверенно, а пенсионеры, наоборот, молчаливее. А он самый молодой из них – ему только тридцать. Да, и еще разница – фильмы не те – жесткие, динамичные, а герои – люди практичные, без комплексов, знают, чего хотят от жизни.
* * *
Он любил усаживаться в сторонке, и с первых кадров с головой окунался в жизнь, открывавшуюся на экране. Страдал вместе с героями, радовался их удачам, негодовал, когда зло оказывалось сильнее добра.
Ему хотелось быстрее вырасти, посвятить себя трудному делу, в мальчишеских мечтах он мысленно представлял себя летчиком, подводником, верхолазом. Будничные профессии его не привлекали, хотелось риска, подвига.
Он взрослел, но все героическое и романтическое оставалось где-то далеко, будоражив воображение лишь в фильмах, газетных статьях под рубрикой «Мужество». Бесспорно, этот мир бесстрашных, сильных духом людей существовал, думал он, но его создали и жили в нем избранные, неординарные личности, не чета ему.
Джангиру определенно не везло. В авиационное училище не прошел по конкурсу, подался работать монтажником, но оказалось, что не все монтажники – высотники, этот невеселый вывод Джангир сделал после первых же дней работы, но увольняться не стал: неудобно было бегать с места на место. На работе, а затем в армии все проходило буднично и просто. Служил в войсках связи, освоил несколько типов радиостанций, увлекся микросхемами. Форма, погоны, четкий армейский ритм пришлись по душе, все ладилось, заимел много друзей. Не скрывал грусти, расставаясь с частью. Уловив его настроение, замполит батальона капитан Макаров предложил остаться на сверхсрочную. Поколебавшись, Джангир отказался. – Поеду домой, думаю поступать в техникум связи.
В плацкартном вагоне царила суматоха. Большая группа студентов – веселых, симпатичных ребят ехала на практику. Не умолкали музыка, громкий хохот. Он не навязывался в компанию, сидел в сторонке, разглядывая попутчиков. Его внимание привлекла худенькая девушка с темными волнистыми волосами. Она безучастно смотрела перед собой, временами ее красивое большеглазое лицо становилось матовым. С ней определенно происходило что-то непонятное.
Он не сразу решился спросить, что с ней. Сдерживало опасение, что примет его участие за желание познакомиться.
Преодолев колебания, он приблизился к ней.
– Вы больны?
Девушка подняла на него свои бездонные серые глаза и молча кивнула.
– Вас укачивает?
Она промолчала.
Жизнерадостная компания только теперь обратила внимание на состояние подруги. Девчонки заохали, засуетились, парни сочувственно перешептывались. В другом конце вагона случайно оказалась врач. Осмотрев девушку, она ничего определенного не сказала, но посоветовала высадить на ближайшей станции и отправить в больницу. Проводника послали к бригадиру вызвать по связи «Скорую помощь». Девушке становилось все хуже, она теряла сознание.
Наконец поезд остановился. Джангир сам не мог потом понять, почему именно он на руках вынес ее. Машины «Скорой помощи» не было. Он понес ее к зданию вокзала. Медпункт в зале ожидания оказался открытым, он уложил ее на кушетку. Никого из персонала не было. Две студентки, сопровождавшие их, вышли искать медсестру.
Джангир боялся, что девушка умрет. Она вдруг открыла глаза, посмотрела на него, и длинные ресницы вновь опустились.
Наконец, пришла отоварившаяся где-то медсестра. Испуганно вскрикнув, она уронила авоську, крупные, румяные яблоки рассыпались по полу. После укола девушка пришла в себя. Энергичная медсестра, собрав яблоки, выбежала и через минуту вернулась. Скомандовала решительно:
– Ну-ка, солдатик, неси свою невесту в машину.
Машинально повинуясь, Джангир поднял невесомое тело. Он осторожно уложил девушку в машину «Скорой помощи», стоявшую у входа в здание вокзала. «Скорая» уехала, Джангир смотрел вслед, ощущая какое-то неведомое ему доселе чувство. Почему он так близко воспринял происшедшее с совершенно незнакомым человеком? Девушка непременно вылечится, просто у нее слабое сердце.
Поезд! Расталкивая людей, побежал через зал ожидания. Перрон был пуст. Что делать? Портфель уехал, в нем, правда, не было ничего, кроме туалетных принадлежностей, да нехитрых солдатских гостинцев родителям, братишке. И еще в вагоне осталась фуражка, в форме без головного убора неудобно. Прошелся по перрону, в маленьком киоске военторга купил форменную фуражку.
Бесцельно побродив по вокзалу, постоял перед графиком расписания поездов. Пересчитав деньги, вместе с мелочью набрал необходимую сумму. Поезд, следовавший в нужном направлении, ожидался через пять часов.
– Эй, солдатик, иди-ка сюда, – окликнули его.
Через зал, держа авоську с яблоками, шла вокзальная медсестра.
Джангир подошел.
– Ну, как твоя подруга?
Он не нашелся, что ответить.
– Не расстраивайся, полежит несколько деньков и поедете дальше, билеты не забудь перекомпостировать. В воинской кассе моя подруга работает, скажи, что от Аллы Григорьевны. Ну, я побежала, смена закончилась.
В буфете аппетитно пахло сосисками, но, помня о своих скромных финансах, Джангир решил ограничиться булкой. Утолив голод, принялся за чтение газет, оставленных кем-то из пассажиров на соседнем кресле. Не покидало смутное беспокойство. Обидно, конечно, что отстал от поезда, но не беда, попаду домой чуть позже. Откроется касса, возьму билет, и неприятное волнение пройдет, – успокоил он себя.
Бездеятельность угнетала, и ему, даже годы спустя, трудно было ответить, как пришла мысль съездить в больницу, узнать о состоянии здоровья девушки. Не раз потом Джангир вспоминал, как расспрашивал дежурного врача о девушке, доставленной с вокзала, не зная ни ее имени, ни фамилии. Ее быстро нашли в журнале по адресу, откуда пришел вызов – железнодорожный вокзал.
– Ничего страшного, сердечный приступ, состояние удовлетворительное, – объяснила врач, – сейчас она спит.
Джангир повторил про себя ее фамилию и имя. Робко попросил у доктора разрешения взглянуть на нее: он вдруг испугался, что это окажется не она.
– Хорошо, пойдемте, – сказал доктор, – возьмите халат.
Они поднялись на второй этаж, приоткрыли стеклянную дверь палаты, и он увидел ее лицо. Она спала.
– А когда ее выпишут?
– Будет зависеть от самочувствия. У нее ничего серьезного. Слабое сердце, переутомилась, а может, переволновалась. Нужен покой. Отвезете домой, и дело пойдет на поправку.
Поблагодарив доктора, Джангир вышел на улицу, не спеша добрел до вокзала. Мысли о девушке не покидали его. Что она будет делать без денег и вещей, когда ее выпишут? Веселые студенты укатили, не подумав о своей сокурснице.
Постояв у кассы, он так и не смог перебороть себя и взять билет. Повернул обратно к больнице, по дороге купил плитку шоколада и килограмм яблок. Стало легче от того, что покончил с колебаниями, деньги потрачены.
В больнице наступило время посещения больных, он вошел в знакомую палату. Тамара, так звали девушку, лежала неподвижно с открытыми глазами. Увидев его, со смущенной растерянностью натянула одеяло до самого подбородка.
– Это вы?
– Я, – кивнул Джангир и, усевшись на краешек кровати, протянул сверток с яблоками и шоколад. Незаметно для себя разговорились, да так увлеклись, что не заметили прихода медсестры, объявившей об окончании времени посещения.
Через три дня Джангир с Тамарой ехали к ней домой. Эти трое суток перебивался булками. На деньги, вырученные от продажи часов, купил билеты. Родителям Джангир написал обстоятельное письмо, пригласил на свадьбу.
Встретив так нежданно-негаданно спутницу жизни, он в еще более неожиданной ситуации сделал выбор жизненного пути.
Случилось это при следующих обстоятельствах. Планы с учебой в техникуме он решил отложить до следующего года и устроился монтажником на стройку, заработок обещал быть неплохим. Отработав первый день, торопился домой поделиться впечатлениями. Купив по дороге цветы, он решил заглянуть в кинотеатр около их дома, посмотреть, какой фильм на вечерний сеанс.
Город ему нравился: небольшой, чистенький, люди приветливые. Все здесь было по душе, может оттого, что это был ее город.
Неожиданно впереди раздался выстрел. Он увидел бежавшего навстречу мужчину в светлом костюме. Вот он, замедляя бег, обернулся и выстрелил в преследующего его милиционера.
Джангир прижался к стене, сделав вид, что уступает дорогу, а когда преступник поравнялся с ним, бросился на него и сбил с ног. Вместе с подоспевшим сотрудником милиции скрутили его, несмотря на отчаянное сопротивление.
Домой пришел с синяком под глазом и разбитой губой. Тамара всполошилась, а он, успокоив ее, тут же огорошил новостью.
– Мне предложили работать в милиции.
– И что же ты?
– Я согласился.
– Но ведь ты даже не посоветовался со мной, – обиделась Тамара вначале, а потом, посмотрев на него внимательно, молча принялась обрабатывать синяк и разбитые губы. Переубеждать его она не стала, хотя не скрывала, что недовольна выбором.
Начинал Джангир патрульным милиционером, потом заочно окончил юридический факультет, перешел оперуполномоченным уголовного розыска. Приходилось попадать в переделки, слышать свист пуль над головой. В розыске будни таковы, что скучать не приходится, здесь грань между обычным и героическим часто стирается.
Жена и дети уже привыкли к его длительным отлучкам, ночным вызовам и дежурствам. Она освободила его от всех хозяйственных забот.
* * *
Демонстрировался зарубежный художественный фильм о полиции. Импозантного вида комиссар творил чудеса, смело применял оружие, блистал приемами карате, успевая при этом предаваться любовным утехам. Супермен-полицейский вызвал в Джангире чувство необъяснимой злости. Великолепные машины, вальяжные позы, рестораны, женщины, меняющиеся костюмы, плащи, куртки. Черт знает что, не работа, а прогулка. Как ни приукрашивай, а преступность есть преступность, т. е. насилие, искалеченные судьбы, потерянные жизни. Джангир как профессионал был глубоко убежден, что приукрашивание преступного мира, создание вокруг него романтического ореола ничего кроме вреда не принесет. Сильная личность полицейского, для которого не существует непреодолимых барьеров, раздражала бутафорностью.
Насмотрятся парни такой жизни и рвутся служить в милицию, а потом окунутся в прозу и рапорт на стол начальнику: «Прошу представить к увольнению, я ошибся в выборе жизненного пути». Сколько таких ребят он перевидел, и сам прошел через отрезвление реальностью. Взять, к примеру, заурядные бытовые скандалы, на них часто приходилось выезжать в составе оперативной группы. И всякий раз оставался неприятный осадок. Ругань, слезы, истерика, перекошенные яростью лица, испуганные глаза детей. Разнимать дерущихся – самое неблагодарное занятие, нередко обе стороны объединяются, и тогда грязный мат звучит уже в твой адрес, кидаются в драку. В плаче закатываются дети, видящие в дяде-милиционере, увозящем пьяного отца, но все же отца, – злого, бесчувственного человека.
Вроде пустяковое дело – бытовой конфликт, как бы деликатно ни разнимал, разнимешь – ругают, что был грубым, не примешь меры – бедой обернется, и вновь виновата милиция. До сих пор его пробирает холодок от одного воспоминания. Произошло все следующим образом. Семейный дебошир, загнав в кладовку жену и детей, топором крошил мебель. Уповать на то, что покончив с мебелью, он успокоится, было нельзя, требовались энергичные действия. В пьяном угаре он мог перекинуть ярость и на домочадцев. Дверь в квартиру оказалась запертой, и соседи настойчиво предлагали ее взломать. Джангир решил поступить иначе. Поднявшись на крышу, он, повиснув на руках, спрыгнул на балкон, толкнул плечом дверь и влетел в комнату. Мужик оказался рослым и, несмотря на солидный вес, достаточно подвижным. Не раздумывая, он уверенно двинулся на нежданного гостя, даже наставленный в его сторону пистолет не возымел действия. Джангир едва успел отскочить за массивный обеденный стол, перегородивший половину комнаты. В самом деле, не станешь же стрелять в пьяного человека. Они замерли, глядя друг на друга, разделенные столом.
– Кончай дурака валять, – пытался образумить хозяина Джангир. – Брось топор, давай поговорим.
Дебошир молчал, свирепо пожирая глазами откуда-то появившегося парня и вряд ли что-либо понимая. У него, наверное, белая горячка, подумал Джангир, и едва успел уклониться от удара, нанесенного через стол. Мужчина взревел, негодуя на неудачу, размахивая топором и яростно ругаясь, метнулся влево вокруг стола. В стремительном темпе они сделали несколько кругов и снова остановились, сторожа каждое движение друг друга. Преследователь тяжело дышал и, по-видимому, уже выдыхался. Переведя дух, он вновь предпринял попытку настичь Джангира, но опять безрезультатно. В молчании они изучающе осматривали друг друга. Улучив момент, Джангир засунул мешавший ему пистолет под ремень брюк, обе руки теперь были свободны. Долго беготня продолжаться не могла. В очередной раз они застыли по разные стороны стола, хозяин дышал тяжело и прерывисто, по лицу струился пот. Он поднял руку, чтобы смахнуть капельки с бровей, и Джангир, воспользовавшись моментом, схватил край скатерти и набросил ее ему на голову. Замешательства, длившегося какую-то долю секунды, оказалось достаточно, чтобы преодолеть расстояние между ними, отработанным ударом в предплечье выбить топор, вывернуть руку за спину.
После того вызова он с опаской относился к бытовым выездам. Вот уж поистине, никогда не знаешь, что у пьяного на уме. Поднявший руку на мать, жену, детей, вряд ли пожалеет постороннего, да еще милиционера. Но обидно все-таки бывало, когда на следующий день после скандала в милицию приходили мать, жена или дочь и брали под защиту непутевого сына, мужа, отца. И не просто защищали, а порой возводили напраслину на работника милиции, приехавшего по их же вызову. Сознавая свою неправоту, оправдывались тем, что мы, мол, вызывали вас просто поговорить, пристыдить, а вы сразу к себе везете, привлекаете к ответственности. Как говорится, куда ни кинь, а сотруднику милиции всюду клин.
* * *
Фильм, как он и предполагал, окончился полным успехом красавца комиссара, и зал быстро опустел. Джангиру некуда было торопиться, он медленно вышел на улицу, с неудовольствием думая о том, что впереди еще целый день. Пустое времяпрепровождение изматывало. Без работы, бывшей на протяжении многих лет смыслом жизни, чувствовал себя потерянным, не находил сил сопротивляться одолевающей его тоске, давящей на психику опустошенности. Сутки, когда-то вмещавшие массу событий, раздвоились в сознании на две сумрачные половины от утра до вечера и с вечера до утра. Преследуемый тягостными мыслями, не зная, чем заняться, он отчаянно тосковал. Рецепторы души были обнажены до последнего предела.
С небольшими перерывами неотвязно преследовали подробности последнего задержания. Им стало известно, что в одной из квартир скрываются двое опасных преступников, бежавшие из мест лишения свободы. За ними тянулся целый шлейф убийств, разбойных нападений, ограблений. Преступники знали, что их ждала высшая мера наказания, и не рассчитывали на снисхождение. Такие сопротивляются до последнего. Операцией по задержанию руководил начальник городского отдела внутренних дел полковник Хромов. Высказывались различные предложения, но в итоге решили брать преступников при выходе на улицу. Предусмотрели и такой вариант, как вызов преступниками такси. В этом случае за рулем должен был сидеть один из сотрудников уголовного розыска. Обезвредить в момент посадки посчитали наиболее оптимальным. В деталях проработали расстановку группы захвата и обеспечения. Первым должен был встретиться с ними Джангир. Ему предстояло сыграть роль жильца, поднимающегося навстречу в подъезде. Для полной убедительности он должен был держать в руке сумку с провизией или ведерко с мусором. В его задачу входило пропустить их и затем блокировать им путь назад. На исходные позиции заступили в шесть утра и простояли до десяти, ежеминутно ожидая появления преступников. Ребятам, затаившимся в машинах и на улице, было проще, а Джангиру при виде каждого жильца, появившегося в подъезде, приходилось с озабоченным видом рыться в хозяйственной сумке, завязывать шнурки туфель и придумывать другие ухищрения. Словом, изображать человека, поднимающегося к кому-то на верхний этаж.
Он четко уловил в отдававшейся тишине подъезда их шаги. Подхватив сумку, перешагивая через ступеньки, направился навстречу. Встретились на лестничном пролете между третьим и четвертым этажами. Мужчины предупредительно посторонились, давая ему возможность пройти. Поднявшись на пару пролетов, Джангир опустил сумку, снял пистолет с предохранителя и бесшумно скользнул назад. Внизу послышался топот ног, раздались выстрелы. Значит, сорвалось, с досадой подумал он. Снова выстрел и звук быстро приближающихся шагов. Вот их отделяет только один пролет. Они увидели друг друга одновременно. Преступник выстрелил не раздумывая, и Джангира обдало горячей волной. Навалившись на перила и теряя сознание, он нажал на спуск почти в упор.
В госпитале провалялся несколько месяцев, врачи сохранили ему жизнь, но со зрением вышло худо. Левый глаз ослеп полностью, а правым он видел нормально, но постоянно мучили головные боли.
После выписки потянулись длинные, однообразные дни и недели. Ничего не хотелось делать, друзей избегал, не желая ничьей жалости. С Тамарой, пытавшейся его как-то отвлечь, отмалчивался. Когда принесли пенсию, молча расписался, но к деньгам не притронулся. Спозаранку уходил бродить по городу, часами простаивал на бульваре, наблюдая за стариками, «забивавшими» в домино. Вечером приходил поздно и сразу укладывался в кровать. Круглые сутки один со своими думами, с нескончаемой болью и смятением. Он понимал, что его уход в себя, состояние транса тяжело переживается женой, но ничего не мог поделать. Сбросить оцепенение не удавалось, несмотря на все усилия. В голову непрестанно лезли упаднические мысли, будущее для него перестало существовать. Прошлое осталось в прежней жизни, где был волевой, цельный в своих устремлениях человек.
Что делать дальше? Он напряженно искал и не находил ответа на этот вопрос.
Тамара неоднократно пыталась поговорить по душам, он не обрывал, но и не поддерживал, хотя в мыслях постоянно обращался к ней, советовался, спорил, жаловался.
Друзья успокаивали, мол, пенсия неплохая, найди легкую работенку, живи для себя. Жалея, не подозревали, что тем самым подавляли волю, сводя будущее к безбедному существованию. Джангир боялся услышать то же от Тамары. Он облегченно вздохнул, когда впервые за всю их совместную супружескую жизнь она уехала в командировку в Москву. Подумал, пусть развеется, отдохнет от дома, сменит обстановку, и ему не нужно будет приходить домой поздно и украдкой нырять в постель во избежание разговоров.
Но против ожидания ее отсутствие переносил очень тяжело. Проводив детей в школу, оставался один в пустой квартире, где все напоминало о ней. Джангир вспоминал подробности их знакомства. День ото дня волнение нарастало. Никогда раньше ее отсутствие не переживалось им так болезненно. Он уже корил себя за свое поведение, за то, что период после ранения превратил в пытку для семьи. Разве можно было так распускать нервы? То, что простительно другому, непростительно ему, знающему цену человеческому горю, смотревшему не раз в лицо смерти. Джангир истязал себя упреками, насмешками.
Хотелось только одного – скорее увидеть Тамару, излить ей душу, объяснить свое состояние, доказать, что не сломался. Он устроится на работу, но не юристом, а на стройку монтажником. Физические нагрузки, свежий воздух сделают свое дело. А там видно будет, может, замахнется и на большее.
Оставаясь один, Джангир доставал из шкафа форменный китель с орденом Красной Звезды и тремя медалями. Конечно, наград было не так много, но они были дороги ему. Он вешал китель на спинку стула, и ему казалось, вот-вот прозвучит молчащий в последние полгода телефон и дежурный скажет: «Вас срочно вызывают в отдел, совершено преступление». И хотя телефон продолжал молчать, настроение постепенно улучшалось, появилась вера в реальность самых смелых планов. Стал восстанавливаться нормальный сон.
* * *
Он спал и ему снилось, как к кровати подходит Тамара, легонько проводит ладонью по волосам, будит его, но ему не хочется открывать глаза, чтобы хоть немного растянуть приятное ощущение спокойствия и тепла. От жизни не уйдешь, надо открывать глаза, а вернее, один глаз. Он ловит последнюю мысль и одергивает самого себя: что, опять запаниковал? Решительно сбрасывая оцепенение, приподнимается на локти, и вот оно чудо – видит сидящую рядом Тамару. Какое у нее красивое лицо, – подумал Джангир, вместо того чтобы поздороваться. Мысли роились в голове, он не мог сосредоточиться. Она, улыбаясь, смотрела на него.
И тут его прорвало, он стал торопливо рассказывать о своих планах, горячо убеждая ее в том, что еще не сломлен, что найдет в себе силы перебороть все невзгоды. Выговорившись, немного успокоился, а потом, набрав воздух, как перед прыжком в воду, выпалил самое заветное, дерзкое в его нынешнем положении:
– Попробую написать рапорт министру с просьбой вернуться на службу в порядке исключения. Такие случаи были. Я мог бы работать в инспекции по делам несовершеннолетних, возиться с трудными ребятами. Как ты считаешь?
Тамара смотрела на него и ничего не отвечала.
– Почему ты молчишь? – осекся он. – Думаешь, замахнулся на несбыточное? Поверь, у меня хватит сил, докажу это всем и прежде всего тебе.
Джангир обнял ее и поцеловал в мокрые от слез щеки.
– Не надо плакать, все будет именно так. Сегодня же отправлю рапорт.
Тамара, ни слова не говоря, вышла из комнаты. Она вела себя как-то странно. Он откинулся на подушку. «Неужели поздно? Из одной крайности я кинулся в другую, и это ей одинаково неприятно. Или она просто перестала меня уважать?».
Жена вернулась в комнату и протянула ему листок бумаги.
– Читай, Джангир!
Он нерешительно взял у нее листок.
– Что это?
– Ну прочти же! – не выдержав, наконец рассмеялась Тамара. – На свой страх и риск, не посоветовавшись с тобой, я написала от твоего имени рапорт с просьбой о восстановлении на службе в порядке исключения и вместе с медицинской карточкой отвезла в Москву. Ходила на прием к самому большому начальству. Мир не без добрых людей, поняли нас с тобой и пошли навстречу. Принято решение зачислить тебя в порядке исключения, учитывая многолетнюю добросовестную службу. Вот так-то, – закончила она, шутливо потрепав его по волосам.
Услышанное казалось несбыточным сном. Джангир растерялся от нахлынувшей радости, а Тамара деловито выговаривала ему:
– Доставай-ка быстро повседневную форму и приводи в порядок, а завтра, дружище, давай на работу, получи выписку из приказа. А сегодня я приглашаю тебя в театр, причем пойду с одним условием – ты будешь в парадной форме.
Капитан милиции в очках с затемненными стеклами, стройный, со спортивной фигурой, вошел в фойе театра под руку с большеглазой красивой женщиной. На них нельзя было не обратить внимания, прохаживаясь в ожидании третьего звонка они ловили на себе одобрительные взгляды. Женщина выглядела веселой и беззаботной, а капитан сдержанным и уверенным в себе.
Франтоватый вид офицера, темные очки не понравились лишь пожилому мужчине, видимо, из отставников, неодобрительно покачавшему головой вслед. К выправке капитана не придерешься, это старому вояке нравилось, а вот темные очки казались непривычными, даже захотелось сделать замечание, но сдержался. Больно понравилась спутница капитана. «Настоящая красавица, ради такой любые очки наденешь, лишь бы произвести впечатление», примирительно заключил ветеран.
Жизнь не кончается
Веселый лучик солнца, проникший в комнату, разбудил его. Сабир зажмурился и повернулся на бок. За окнами, прыгая по карнизу, весело чирикали воробьи. Вот и начался последний день его пребывания в колонии. До подъема оставалось около получаса, и он, сдерживая нетерпение, старался думать о чем-то приятном, но не очень получалось.
Мысли перекинулись на первые дни колонистской жизни, давила обстановка, требовавшая постоянного напряжения. Будучи немногословным, даже нелюдимым, он испытывал острую потребность побыть одному. Но ни в жилой, ни в промзоне ему ни на минуту не удавалось остаться с самим собой.
Как и повелось, сразу несколько осужденных проявили к новичку повышенное внимание. В изоляторе Сабир уже получил кое-какое представление о нравах преступного мира, узнал, что есть здесь свои авторитеты, а равно и свои изгои. Ему было нелегко сориентироваться во всем калейдоскопе характеров, группировок, разобраться в жаргонных определениях, по-своему либо возносящих, либо низвергающих человека до низшей степени унижения. Он с внутренним ужасом смотрел на тех, кого зона сделала неприкасаемыми. Одни стали жертвой своего малодушия, трусости, порой подлости, даже были обречены на это своими статьями, других сломали за неподчинение, ошибки, истолкованные авторитетами как падло[1].
Основной контингент, так называемые мужики, вкалывали и жили одной мыслью – перетерпеть и выйти на волю. Они не подпускали к себе опущенных[2] и не связывались с блатными.
Сабир попал работать на лесоповал, чему очень обрадовался. Рослый, косая сажень в плечах, он играючи обращался с электропилой, правда, его не покидало чувство жалости к мощным красавцам с густыми кронами. В разговор не вступал, контактов избегал. Хлебников, как здесь назывались близкие друзья, не приобрел, хотя ребята из бригады относились к нему хорошо. Как-то, по неопытности, он отморозил уши и щеки, и один из парней, Виталий Силкин, сам сибиряк, первым заметив его беду, растер ему лицо снегом, отдал свой шарф, а вечером, когда вернулись в жилую зону, достал припасенную брагу и заставил выпить.
– Пей, земляк, лучшая профилактика, а иначе свалишься, вон глаза блестят от переохлаждения.
Не избалованный вниманием, Сабир растерялся, молча сделал несколько глотков густой жидкости, настоенной на карамели с дрожжами, и, даже не поблагодарив Виталия, улегся спать.
