Текст книги "Туунугур (СИ)"

Автор книги: Вадим Волобуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Киреев плюнул и ушел.

Стало ясно, что он по уши в дерьме. Нужен был новый юрист, и всё предстояло начинать заново.

Киреев принялся названивать знакомым, рыться в газетах и в интернете. В городе, конечно, были юридические агентства, но он не хотел связываться с ними, поскольку был уверен, что официальная контора сдаст его при первом же звонке сверху.

В процессе этой лихорадочной деятельности из глубин памяти всплыла фамилия "Клыков". Когда-то они вместе преподавали в институте: Киреев – экономику, а тот – юриспруденцию. Клыков тогда возмущался условиями и угрожал, что в случае чего подаст в суд и заставит педагогическую шарагу выплачивать ему полный соцпакет. Затем его фамилия всплывала уже в конце двухтысячных – пользуясь услугами Клыкова, один из бывших сотрудников умудрился выиграть дело у института. То было еще при прошлом директоре.

Мировая сеть предоставила Кирееву всю информацию о Клыкове. Он жив, он в городе, он является руководителем ООО Юридическое агентство "Консультант".

Располагалось это агентство в бывшей квартире на первом этаже панельной двенадцатиэтажки. Сам Клыков отсутствовал (уехал в Якутск на какой-то процесс), но делом Киреева мог заняться любой другой специалист. Секретарша попросила Киреева подождать, пока кто-нибудь освободится, однако, едва тот разместился в кресле, распахнулась входная дверь, и на пороге возник Клыков собственной персоной. Они узнали друг друга мгновенно. "Коллега! – воскликнул Клыков. – Прошу меня извинить, я вот только прилетел... Я сам вас приму, подождите немного...".

Юрий Аркадьевич располагал к себе. У него была приятная, деловая внешность, вежливый и даже обходительный тон. Он излучал профессионализм и у себя в конторе выглядел боссом. В отличие от косноязычного и картавившего Баженова, у него была правильная, даже поставленная речь. В общем, наконец-то – юрист.

В кабинете его, кроме стола и стульев, был ещё диван, назначение которого выглядело весьма загадочно, учитывая, что клиенты ждали своей очереди в коридоре. Над диваном висели большие мониторы, куда выводилось видео с камер наблюдения. Камеры показывали и подъезд, и места ожидания у входа, и кое-что из внутренних помещений. Клыков хотел всё контролировать и не скрывал этого.

Они уселись втроем: Киреев, Клыков и одна из его сотрудниц. Клыков явно благоволил к ней, с уважением переспрашивал её мнение по конкретным вопросам, что выглядело удивительным, поскольку сотрудница была совсем молоденькой и явно получила специальность не так давно.

В клыковском компьютере фоном звучали песни группы "Браво" в исполнении Сюткина, а сам начальник ООО "Консультант" в продолжение разговора хлебал какую-то подозрительную жидкость из маломерной посуды. Отвечая на немой вопрос Киреева, он расплылся в улыбке: "Не беспокойтесь, это – для здоровья".

Киреев разложил бумаги, точнее, папку, которую ему отдал Бажанов, и кратко описал суть дела.

– А как вы вообще вышли на Бажанова? – спросил Клыков.

– Гм, мне его посоветовали, – уклончиво пробормотал Киреев.

– Вообще-то он когда-то работал у нас. Но недолго. Я понял, что толку не будет, и избавился от него.

Вот, оказывается, как тесен Туунугур.

Бажанова тут явно не уважали. Изучение искового заявления вызвало немало колкостей в его адрес. Впрочем, как и остальных документов, и даже заключенного с ним договора.

– Смотрите, – говорил Клыков, водя пальцем по строкам. – По этому договору он фактически не имеет перед вами обязательств. Если вы заключите договор с нами, я вам покажу, в чем разница. Но учтите, мы берем соответствующие деньги. Наши услуги обойдутся вам в двадцать пять тысяч.

Киреев выразил готовность. В конце концов, деваться ему было уже некуда и некогда.

На заседание суда он и Клыков явились почти одновременно. На этот раз местом судебной расправы стал, собственно, зал заседаний, а не каморка. Хотя и зал тоже, в общем, был небольшой: всего три ряда скамеек со столами.

Киреев с юристом разместились по правую сторону, ответчик, представленный тёткой из учебной части института и всё той же Птицыной – по левую.

Заседание свелось к обсуждению ходатайства. Птицына помахала им и сказала, что в связи с пропуском сроков суд обязан иск отклонить. Дальнейшие прения свелись к обсуждению правильности этого тезиса. Клыков объявил, что клиент написал бумагу в институт в рамках трехмесячного срока, а иск подал в течение трех месяцев после этой бумаги. Это свидетельствует о том, что истец явно стремился придерживаться указанных в законодательстве сроков. Птицына резонно возразила, что переписка не является отношениями работника и работодателя, и что на таком основании Киреев мог бы и через три года письмо написать, а потом считать три месяца после ответа. Затем вопрос перешел к основаниям задержать подачу заявления. Тут Кирееву ловить было нечего. Между Птицыной и Клыковым возник небольшой спор по поводу списка уважительных причин в каком-то нормативном акте. Клыков спросил оппонента, является ли зачитанный ею список исчерпывающим, и та, поколебавшись, ответила "да".

– Вопросов больше не имею, – заявил Клыков и сел.

Был объявлен перерыв для составления вердикта по ходатайству. Клыков пригласил Птицыну перекурить вместе, но та весьма нервно отказалась.

– Мне надо уйти по делам, – сказал Клыков Кирееву. – Когда объявят решение, вам следует получить его в бумажном виде.

И ушёл.

Перерыв окончился, судья зачитала постановление: "В удовлетворении исковых требований представителя Бажанова П.С. в интересах Киреева А.С. к Политехническому институту... бла-бла... о взыскании заработной платы и компенсации морального вреда – отказать".

Слово "отказать" еще долго прыгало у Киреева в черепушке, пока он как во сне надевал разложенную тут же на столе зала заседаний одежду. Вышел он последним.

– Пустяки, бой только начинается, – заявил Клыков, когда Киреев сообщил ему о вердикте. – Наши крючкотворы сами ни черта не знают, на этом их и надо ловить. В постановлении нарушены процессуальные нормы, а значит, вы имеете все основания подать апелляцию.

Оптимизм юриста Киреева воодушевил. Огорчало только то, что каждый следующий шаг он должен был оплачивать отдельно. Впрочем, это соответствовало договору – после решения суда обязанности Клыкова по отношению к его делу заканчивались.

Не ограничиваясь апелляцией, Клыков предложил ударить и по Бажанову. Вообще, глава ООО "Консультант" явно испытывал профессиональную обиду, что разные проходимцы вроде Бажанова смеют примазываться к племени юристов, а потому предлагал различные варианты его "курощения" – разумеется, за счёт Киреева. Последний же воспринимал Бажанова не более чем встретившуюся ему на жизненном пути кучу дерьма. Его продолжала увлекать грандиозная мечта ниспослания казней египетских на родной институт и на Степанова лично. Поэтому результат апелляции интересовал Киреева куда больше. Клыкову же он объяснил, что не хочет разбрасываться: срок рассмотрения дела по казусу Бажанова – три года (Киреев успел это выяснить) и красный юрист никуда не денется, а разобраться с вузом хотелось прямо сейчас. В итоге сошлись на апелляции.

Незадолго перед новым годом неожиданно всплыло полузабытое томмотское дело. Киреева вызвали в МВД, чтобы ответить на пару вопросов. Задавала их девочка-следователь, тут же вбивая ответы в компьютер, место которому было в музее рядом с голубевскими черепками. Монитором служил ЭЛТ-шный гроб примерно 15-летней давности, со сбитой развёрткой. На допрос ушло часа четыре, без учета перерыва, причем львиную долю времени занимали попытки перевести показания Киреева с человеческого на полицейский язык. Самые большие страдания вызвала необходимость как-то назвать главного шпанюка. Киреев услужливо предлагал варианты, а юная следовательница с усталым презрением к тупым гражданским объясняла ему, что слова вроде «главарь» или «лидер» не могут быть использованы в официальном документе. В конечном счете она сама выбрала вариант «предводитель» и старательно вбивала его двумя пальцами на протяжении всего допроса. Во многом из-за этого время, проведённое в отделении, прошло нескучно: всякий раз при слове «предводитель» Киреев представлял себе почтенного Ипполита Матвеевича Воробьянинова в компании ведомых им гопников...

В «аське» после долгого перерыва опять проклюнулся Генка. Отмокнув от своих речных приключений, он настучал из Тынды:

"С прошедшим тебя 33 АйлЪетъ 7520 Лъта от С.М.З.Х".

Киреев мало что понял в этой белиберде, но сориентировался мгновенно:

"Да-да, год от сотворения мира по библейской версии, принятой в Константинополе".

"Ладно, – не смутился Генка, – тады с прошедшим 33 АйлЪетъ 40016 Лъта от третьего Прибытия Вайтманы Бога Перуна".

"Что, и индусов тоже ограбили?", – мрачно ответил Киреев, озлобленный житейскими неурядицами.

Генка почёл за лучшее сменить тему:

"Между прочим, раз ты уже принял участие в наделении силой моего проклятвенного столба, то теперь не сможешь игнорить другие проекты выделением своих мыслительных сил. Это шоб ты знал. Кстати, проклятвенный столб я воздвигал чисто из корыстных побуждений, и ты их усилил своим участием, так что они уже давно работают на меня".

Киреев не ответил.

До Нового года остался один день. На очищенной от коммунистов площади Ленина рядом с памятником вождю пролетариата стояла огромная ель, украшенная разноцветными шарами и гирляндами, с искрящейся белой звездой на верхушке. Продмагам, имевшим несчастье оказаться в полукилометровой зоне возле мест народных гуляний, запретили торговать спиртным. Кафе и клубы зазывали клиентов рекламой «якутского Нового года с пантами и кумысом».

Голубев неожиданно пригласил Киреева на музейное застолье. Правда, с условием – принести какую-нибудь выпивку.

Киреев принёс две бутылки водки и десять бутылок пива. Всё это было куплено заранее, так как непредсказуемые городские власти могли ввести сухой закон на всё время праздников.

Отмечание устроили в холле второго этажа – там, где проходили все конференции института и музея. Народу собралось необычно много: Голубев затащил на вечеринку даже куцый персонал Туунугурского кукольного театра, располагавшегося в том же ДК "Геолог". Институт представляли Миннахматов и Джибраев. Присутствовал и весь штат сотрудников музея, включая Вишневскую и тёток из бухгалтерии. Но самой большой неожиданностью оказалось появление Клыкова. Выяснилось, что он прежде консультировал Голубева, когда тот организовывал с институтом конференцию о Великой Отечественной войне (что и стало причиной разлада с Вареникиным. Политологу не понравились какие-то пункты о распределении обязанностей).

Стульев не было. Все ходили вокруг стола, накладывали закуску, наливали спиртное и соки.

Киреева взяли в оборот бывшие коллеги. Миннахматов, потягивая сок (с алкоголем он после сплава завязал), поведал грустную историю о студенческом коварстве.

– Начальство устроило им веб-контрольную. Ну, я раздал задания и ушёл. Не сидеть же над ними – не маленькие уже. А они давай беситься – рожи в камеру корчить и всё такое. Кто ж знал, что за ними комиссия из Якутска наблюдает. В общем, попёрли меня с заведующих. С января опять Белая у нас начнёт рулить.

– Сочувствую, – сказал Киреев.

– Да фиг с ним. Я бы и сам ушёл – допекло. Но вот так, не по собственному желанию, а под зад ногой... Обидно.

– Да забей. Воспринимай как знак судьбы.

Джибраев авторитетно заявил:

– Значит, вы – не еврей, Егор Ильич. Те всегда выкручиваются.

Полуэвенк Миннахматов хмуро погладил бритый череп.

– Ну и слава богу!

Киреев спросил:

– А почему Вареникин не пришёл? Расплевался с Голубевым?

– Он поехал в Сургут, – объяснил Джибраев. – Хочет спасти диссертацию. У него пол-Урала – знакомые.

– Я предлагал ему должность завкабинетом, – сказал Миннахматов. – Он отказался. Вышел в отпуск с последующим увольнением.

– Вижу, оптимизация идёт полным ходом, – усмехнулся Киреев.

У стола куролесил директор музея. Подняв бокал, провозгласил тост:

– За новые свершения! Чтобы следующий год был не хуже предыдущего.

– Да лучше будет, лучше! – со смехом закричала одна из музейных тёток. – Я гороскоп смотрела. Обещают подъём экономики.

Она захохотала, прикрывая рот ладонью.

Миннахматов спросил Киреева:

– Ну а как твои успехи? Стряс с директора деньги?

– В процессе, – ответил Киреев. – Вон у Клыкова можешь осведомиться. Он ведёт моё дело.

Джибраев покачал головой:

– Юристы только жизнь портят. Суды эти, кодексы... У наших предков как всё легче было!

– Ну да, – согласился Киреев. – Руку в кипяток или поединок чести.

– А я вот недавно прочёл в новостях, – сказал Миннахматов, – что "Рафаэлло" подало в суд на какую-то кондитерскую фабрику. Та копировала цвет и форму их конфет.

– Ну да, на форумах уже комментируют, – откликнулся Киреев. – Теперь "Марс" и "Сникерс" со спокойной душой могут подать в суд на говно.

Мужик из театра, раскрасневшись, охмурял женщин: дебелые бухгалтерши смеялись, Вишневская вежливо моргала, блуждая взглядом.

Киреев двинулся вокруг стола, собирая в тарелки закуску и постепенно приближаясь к нетронутой бутылке водки. По пути он завёл разговор о сплаве – неплохо бы повторить.

Миннахматов покачал головой.

– Не знаю, что летом будет. Да и вообще, может, в Иенгру вернусь. Надоело всё.

– А что там, в Иенгре?

– Оленеводческие хозяйства. Гранты на развитие выделяют. Хорошие деньги, между прочим. Ну и преференции, конечно. Промыслы малых народов, то-сё.

– Да ты отродясь с оленями дела не имел.

– Ну и что? Научусь.

– Ну а как же степень?

– А что степень? – вздохнул Миннахматов. – Вот степень есть, а счастья нет.

Джибраев, слушая это, позеленел.

– А чего ж вам ещё надо? Мне бы вашу степень...

– И что бы вы сделали? – спросил его Киреев.

– Порядок бы на кафедре навёл.

Киреева вдруг выцепил Клыков. Опрокинув в себя водку из пластикового стаканчика, он положил ему руку на плечо и спросил с улыбкой:

– Не передумали насчёт Бажанова? Я ж его в бараний рог согну.

– Давайте дождёмся решения по апелляции, – мягко ответил Киреев.

Стоявший рядом Голубев оживлённо говорил Вишневской:

– Конференция – это первый шаг. А дальше выйду на горадминистрацию, будем вместе организовывать мероприятия в честь победы. Степанов будет за меня – мы ж сотрудничаем, поможет с защитой. Я вообще думаю расширяться, весь ДК под музей взять. Друзья-археологи машут – когда, мол? У нас полно материала. А что я им могу сказать? Без администрации вопрос не решить. Вы как думаете, Светочка?

Вишневская вымученно улыбалась, попивая вино. А Голубев продолжал:

– Эти сволочи грозили мне урезанием фондов. Каково! Хотели ДК под кинотеатр переоборудовать. Знаю, чьи это происки – Цевина с компанией. Копают под меня, до мэра дошли. А я им – вот, пожалуйста, все документы. У меня одни детские утренники отбивают больше, чем их кинотеатр. Да плюс школьные экскурсии. Меня так просто не возьмёшь! Верно, Светочка?

Вишневская сдержанно кивнула, едва заметно вздохнув.

– Между прочим, – встрял Клыков, – вы тут Степанова расхваливаете, а мы вместе с Анатолием Сергеевичем вышли против него на тропу войны. За нарушение трудового законодательства.

Голубев покачал головой.

– Зря вы это. Уважаемый человек, депутат...

– А Анатолий Сергеевич его даже с коммунистами пытался столкнуть, – продолжал, смеясь, Клыков.

Стоявший за спиной Киреева Джибраев подал голос:

– Анатолий Сергеевич – молодец. Борется за правду. Благодаря ему у заочников отменили пары по воскресеньям. Шрёдер шипит: "Скажите спасибо вашему Кирееву". Мы все – за него.

Собеседники как-то по новому уставились на Киреева, и даже в глазах Вишневской проснулся интерес.

– И что же, думаете идти до конца? – спросил Голубев.

– Конечно, – подтвердил Киреев.

– А оно вам надо?

Киреев пожал плечами.

– Мне-то со Степановым делить уже нечего, – сказал он. – Тут дело принципа. Хочется поставить человека на место. Степанов – это вошь. Винтик в системе. Мелкий пакостник. Дело не в нём...

– Ну да, ну да, – весело закивал Голубев. – В системе.

– Именно так.

Клыков плеснул себе водки и протянул бутылку Кирееву:

– Хотите?

– Давайте.

Они выпили ещё по одной. Киреев начал прощаться:

– Я, пожалуй, пойду. Дела ждут.

– Какие ещё дела? – воскликнул Голубев. – Новый год на носу.

Вишневская вдруг тоже сказала:

– И я пойду, Анатолий Сергеевич. Спасибо за угощение.

Голубев взвился.

– Как можно, Светочка! Обидите гостей. Вы же – главная звезда нашего раута. Цветок Туунугура.

– Извините, Анатолий Сергеевич, но вы несёте сами не знаете что!

– Вы меня убиваете.

– С новым годом.

Она ушла.

Миннахматов отозвал Киреева и Джибраева в сторону.

– Поеду в Якутск. Постараюсь выбить грант. В марте собираюсь в Иенгру. На Уктывун. Будут оленьи бега. Приглашаю.

– Спасибо. Постараюсь быть, – официальным тоном ответил Киреев.

Джибраев же мечтательно закачался на носках.

– Олени... Мясо... Шашлык будет?

– Будет.

– Тогда и я поеду.

Киреев спустился вниз. Взял в гардеробе куртку с шапкой, вышел на улицу и, вдохнув морозный воздух, стал натягивать варежки. В голове немного шумело, звёзды на небе расплывались, словно тающие льдинки.

Дверь за его спиной приоткрылась, и на крыльцо вышла Светка. Боязливо оглядевшись вокруг, спросила:

– Ты как, не очень пьяный?

– Как стекло.

– Ну так проводи меня, что ли. Голубев, засранец... Кабы не он, давно бы ушла.

– Пойдём, – равнодушно согласился Киреев.

– Так ты действительно решил бороться со Степановым? – спросила Светка, помолчав.

– Ну да.

– Принципиальный, значит?

– Вроде того.

– Никогда бы не подумала.

– Почему это? – с обидой спросил Киреев.

– Что я, нашей кафедры не знаю? Клоповник.

– Вот потому я и ушёл.

Вишневская посмотрела на него с любопытством. Они некоторое время шли молча, затем она спросила:

– Так ты сам ушёл?

– Сам.

– Все из кожи вон лезут, чтобы удержаться, а ты ушёл.

– Ну да.

Кирееву лениво было говорить. Даже присутствие Светки не могло его встряхнуть. Он шёл и думал о своей апелляции.

Минуты три они молчали, потом Светка вдруг спросила:

– Ты на меня не обиделся из-за того разговора... ну, когда мы виделись в последний раз?

– Ты же знаешь.

– Понимаешь, я подумала, что ты – как все они. Мыльный пузырь. А ты вон какой. Упрямый.

Киреев промолчал.

– Мне Степанов тоже не по душе, если честно, – призналась Вишневская. – Сальный он какой-то. Да и Шрёдер. Проходимцы. Ужасно всё это надоело. Каждый день одно и то же. Я когда развелась, думала – жизнь начнётся. А она так и не началась. Как у Гоголя: смотришь вокруг, а вместо лиц – одни рыла.

– Я не слышу конструктивных предложений, – иронически отозвался Киреев.

– Я их тоже не слышу, – усмехнулась Светка.

– Да, тут ты права, – сокрушённо признал Киреев.

Они дошагали до Светкиного подъезда, и Вишневская, остановившись на крыльце, сказала:

– Ну ты звони. Я буду рада тебя услышать.

– Ладно, – кивнул Киреев и, махнув на прощание, отправился в сторону своего дома.

Глава де вятая

Иенгра

Решение суда по своей апелляции Киреев узнал вскоре после праздников. Естественно, оно было отрицательным. Киреев позвонил в «Консультант». Клыков сказал, что теоретически можно попробовать накатать телегу дальше, в верховный суд, но смысла нет, они вряд ли изменят решение. Киреев вынужден был с ним согласиться: порывшись в интернете и отыскав несколько похожих дел, он убедился, что пропуск сроков никогда не решается в пользу работника.

Итак, обращение в суд ничего не дало. Надо было рассматривать иные варианты. Клыков продолжал настаивать на том, чтобы наказать Бажанова. "Взять деньги и просто так уехать? – возмущался он – Ведь этот негодяй по совести должен был хоть часть денег вернуть!". Киреев пожимал плечами, понимая, что в данном случае ни о какой совести не могло быть и речи.

И всё же Клыков уломал его. В середине января Киреев заплатил ему полторы тысячи за составление претензии, которая спустя две недели отправилась персонально красному юристу. Киреев, правда, задавался вопросом, как тот её получит, если, по словам родителей, Бажанов навсегда уехал в Якутск. Но Клыков лишь рассмеялся: "Это – проблемы Бажанова". Общая сумма требований составила пятьдесят пять тысяч – возврат уплаченной суммы, компенсация морального ущерба и набежавшие проценты.

В начале февраля, судя по уведомлению, Бажанов претензию получил, и уже через пять дней составил ответ. Его письмо не обмануло ожиданий: на голубом глазу беглый юрист заявлял, что Киреев никаких денег ему не платил. Лишь тут Толя вспомнил, что не взял у него расписку. Лох – это судьба.

Клыков от степени киреевского разгильдяйства совершенно офигел. Дело о мошенничестве заводить теперь было бессмысленно – факт передачи денег доказать было нельзя. Осталось идти обходным путем. Клыков предложил накатать на Бажанова телегу в ОБЭП, чтобы они сами провели расследование этого случая. За это удовольствие Киреев выложил ещё пять тысяч. Одновременно была пущена в ход ещё одна кляуза – теперь уже в МВД. На бедного парня натравили злобную полицейскую машину.

В это же время продолжалось расследование томмотского дела. В Туунугур приехала молодая следовательница с замысловатой фамилией – Сари-Палий. Она притащила с собой рыжего заводилу, Сергея Иволгина, с которым Кирееву устроили очную ставку.

Киреев был узнан сразу, поскольку зимой и летом, в Туунугуре и в Якутске, всегда таскался с одной и той же сумкой Camel Active, в которой при необходимости легко помещались две полторашки пива. Эту сумку, в частности, хорошо было видно на видеозаписи камеры наблюдения внутри кафе.

Судя по всему, томмотские шпанюки всерьез раскаивались. Иначе трудно было объяснить, почему следовательница была запанибрата с Иволгиным, который уже стал для нее Серёжей. Когда Киреев рассказывал про его похождения, та удивлялась: "Серёжа, это правда?", а Иволгин, сопя, бормотал в пол: "Это правда, я действительно вел себя агрессивно". Надо отдать ему должное, он не юлил и не отмазывался, в отличие от красного юриста и директора Политехнического института. Так что гопник оказался не худшим представителем российского общества. Ещё следователь постоянно повторяла, что тут никакой не грабеж, а всего лишь вымогательство – не надо наговаривать на детишек. Так что встреча прошла в ровной, дружественной атмосфере. Ближе к концу Сари-Палий, страж закона и гроза преступности, поинтересовалась у Киреева, почему они, взрослые мужики, не накостыляли этим подросткам. Киреев постарался спрятать сарказм поглубже и ответил, что они, может быть, и смогли бы это сделать при их численном меньшинстве и с сумкой, хранившей в себе дорогой фотоаппарат, но где тогда гарантия, что сейчас они не поменялись бы с гопниками местами?

Под конец следователь вышла как бы покурить и оставила их наедине; Иволгин предложил компенсировать ущерб. Киреев напомнил про две тысячи и дал реквизиты. Через два дня деньги были ему переведены.

Когда наступил этот волнующий момент, Киреев сидел перед компьютером и доламывал диссертацию Фрейдуна Юхановича. Увидев радостную новость, он потянулся как сытый кот, встал, разминая ноги, и зачем-то подошёл к окну. Долго смотрел на огни противоположного дома, потом опустил взгляд на желеобразную полосу наледи вдоль подоконника, пожевал губами, словно на что-то решаясь, и набрал номер.

– Привет, Светка. Это Толя. Решил вот позвонить. Как жизнь?

В Иенгру Миннахматов поехал на своей «Субару». Вместе с ним приобщаться к культуре коренных народов ранним мартовским утром отправились и три мушкетёра – Киреев, Джибраев и вернувшийся из Сургута Вареникин.

Александр Михайлович был взбудоражен своими приключениями и воодушевлённо расписывал, как замечательно его приняли старые друзья-товарищи.

– К осени диссертация будет готова, – весело говорил он. – Уже всё на мази. Анатолий Сергеевич, я на вас рассчитываю. Отлакируете, подправите, если что. Замётано?

– Утром – деньги, вечером – стулья, – невозмутимо отвечал Киреев с переднего сиденья.

– Само собой, – соглашался Вареникин и потирал руки.

Он уже был уверен, что ставка у него в кармане, и готовился вернуться в институт на белом коне. Джибраева это нервировало. Не зная, как излить свою желчь на восставшего из пепла конкурента, историк принялся рассуждать о заполонивших всё евреях, которые отнимают должности и премии у скромных трудяг.

Дорога в Иенгру заняла несколько часов. Стоянка для машин была оборудована прямо на льду одноимённой реки. Вся движуха происходила с другой стороны моста, куда и отправились вновь прибывшие.

Там было вавилонское столпотворение людей и оленей. На сцене выступали какие-то шишки, которых сменяли вокально-танцевальные ансамбли. Возле стоявших рядами палаток мужики с энтузиазмом пилили замёрзшую свинину и жарили шашлыки. Привязанные к упряжкам и колышкам олени с трепетом взирали на это, предчувствуя свою горькую судьбу.

– Вот она, жизнь! – сказал Миннахматов со счастливым блеском в глазах.

– Ты тут прямо как в естественной среде обитания, – отпустил двусмысленную шутку Киреев.

Егор серьёзно кивнул.

– Ближе к корням, ближе к мудрости предков.

– Ближе к духам, – поддакнул Киреев, созерцая проходящего мимо православного священника.

Миннахматов разыскал палатку своих родственников. Там обнаружились две женщины (тётя и сестра Егора), которые налили русским водки, но сами пить не стали. Джибраев, опрокинув сто грамм, пошёл кормить солью оленей. Вареникин, задев на выходе печную трубу, кинулся к дымящему мангалу. Киреев ввинтился в толпу и принялся фотографировать.

На сцену выскочил какой-то рэпер в национальной одежде и начал речитативом жаловаться на загрязнение окружающей среды. Тут и там олени возили детей и взрослых. Проехал некто в костюме Губки Боба. Киреев тоже хотел оседлать какую-нибудь животину, но с печалью оценил свои габариты и отошёл к торговым рядам, где продавали пирожки и чай. Миннахматов нашёл его, панибратски похлопал по плечу.

– Я всё думал-думал, а теперь совсем решил: бросаю всё и остаюсь здесь. Ещё до Якутска думал. Сомневался. Ленка бухтит, да и планы у нас были. Но не могу больше.

– Родная кровь зовёт? – спросил Киреев.

– Да не в этом дело! – он потёр озябший нос рукавицей. – Достало всё. Всё достало. Меня ещё на сплаве торкнуло... Думал, отхлынет, а вот ни фига! Сил нет. Степанов этот, Салтыкова, отчёты ваши дурацкие...

Киреев молчал. Он всё отлично понимал.

На них откуда-то вывалился Джибраев. Историк был весел и что-то жевал.

– Бега, где бега? – восклицал он, крутя головой. – Не вижу.

– Идите за мной, – сказал Миннахматов.

Вскоре начались бега. Упряжки-двойки выстроились в линию; на груди у каждого погонщика виднелся трёх– или пятизначный номер, почему-то с надписью "Лыжня России 2011". На финише тоже встала упряжка, ведомая эвенкийским мальчишкой.

– Это чтобы показывать скачущим, что впереди нет ничего страшного, – пояснил Миннахматов. – А то олени пугаются толпы, могут свалить в сторону.

Вдоль трассы вытянулись цепочкой мужики. Их задачей было отпугивать рогатых от обочины, чтобы те бежали строго по расчищенной дороге.

Киреев протолкнулся вперёд, отыскивая наилучшую позицию для съёмки, и заметил Вареникина – тот встал чуть сбоку от трассы и держал мотивирующую речь перед погонщиками, пытаясь вдохновить их на подвиги. Никто не обращал на него внимания, кроме прохаживающегося неподалеку полицейского.

Какой-то мужик дал отмашку, и олени погнали.

С остроконечных пиков горы "Спящая красавица", нависавшей над Иенгрой, потянуло холодом. Упряжки исчезли за дальними кустами и спустя минуту вынеслись из-за поворота обратно. Зрители свистели и орали. Киреев флегматично фотографировал. Вареникин, наблюдая за гонкой, азартно прихлопывал себя по бокам.

Тем временем на лёд вынесли оленьи рога на большой подставке. "Мушкетёры", ведомые Миннахматовым, направились туда. Вареникин громогласно объявил, что рога – символ супружеского счастья. Рядом тут же нарисовался Джибраев. Обхватив символ, он забегал глазами, точно собирался его украсть. При виде этой пантомимы Киреев отчего-то вспомнил неподписанное признание в любви к немке Шрёдер, появившееся на студенческом сайте: "Красивая женщна. Жал не моя. Студент-поклонник". Руку мастера трудно было не узнать.

– Фрейдун Юханович, вы что собираетесь с этим делать? – спросил он, подойдя поближе.

– Сфотаться хочу. Снимете меня?

От Джибраева несло водкой. Шапка его сдвинулась на затылок, восточное лицо растрескалось морщинками.

– Сниму. Фиксируйтесь.

Но едва Киреев начал снимать, появился кто-то из организаторов и попросил обоих приезжих оставить рога в покое, потому что на них сейчас будут кидать лассо.

Киреев с Джибраевым вернулись в палатку Миннахматова, где опрокинули ещё по сто грамм, после чего, выйдя на лёд, принялись симулировать каток. С реки их, однако, тоже погнали, чтобы не мешали устанавливать какие-то деревянные штуковины, похожие на скамейки. Миннахматов, наблюдая за коллегами издалека, крикнул со смехом, что через эти скамейки будут прыгать – типа, такие соревнования. Джибраев поверил и прыгнул. Ноги у него разъехались, и он повалился на бок. В правом плече отчётливо хрустнуло. Охающего историка сопроводили обратно к палатке, где и оставили отдыхать.

Тем временем начался женский заезд. Женщины, в отличие от мужчин, сидели не в нартах, а на спинах оленей – в сёдлах без стремян. Настоящие северные амазонки.

– За матриархат! За праматерь! В атаку! – продолжал бузить Вареникин, наблюдавший за подготовкой к старту с другой стороны трассы.

Сплошной ряд всадниц в меховых колпаках смотрелся внушительно. Но стоило начаться бегам, как впечатление рассыпалось: олени спотыкались и падали, женщины соскальзывали с сёдел. Подгонять смешавшееся войско бросились загонщики.

Киреев переместился к финишу, куда уже привели приманочных оленей. До красной черты добралась верхом едва треть стартовавших. Звери метались кто куда, не подчиняясь приказам всадниц. Одна такая амазонка, шмякнувшись на снег, не растерялась и пересекла финишную линию ползком. Другие решили не искушать судьбу и добрались до конца, спешившись. Тяжело дышавшие олени сбились в кучу, испуская пар.

Пока Киреев фотографировал окончание заезда, Миннахматов обнял Вареникина и увёл его от греха подальше, предложив покататься в упряжке. Тот не стал отказываться. Но едва политолог приблизился к нартам, олени шарахнулись от него и едва не врезались в снегоход "Буран", тащивший груженые мясом сани.

– Александр Михайлович, держитесь крепче! – крикнул Миннахматов.

Политолог издал неопределённый рык, долженствовавший означать, что всё в порядке.