Текст книги "Туунугур (СИ)"

Автор книги: Вадим Волобуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Пострадавшие удалились в коридор на совещание. Андрюха предложил взять деньги, но заявления оставить. "Пусть учатся жизни, ушлёпки". Киреев сомневался. В нём играло чувство долга. Он вышел обратно на крыльцо. Куривший правоохранитель печально вопросил: "Что, отзывать будете?". Киреев помотал головой. Он коротко разъяснил парламентёрам ситуацию: грабеж и лёгкие телесные – статья слишком серьезная, деньги-то можно взять, но дело уже не остановить. Те все поняли, повздыхали,погрузилисьиукатили.

Наконец, прибыли следователи. Задержанных распихали по кабинетам, алданские сотрудники рассосались вслед за ними, и началась прессовка. Следователи со зверским выражением лица периодически менялись кабинетами. Иногда задержанных выводили покурить или в туалет. Неизвестно, сколько бы продолжалось это действо, но Киреев с Андрюхой взвыли. Ехать же надо – Кирееву на работу, Андрюхе – на похороны, всё такое. Отпустите!

До них, наконец, снизошли. Быстро взяли показания, нарисовали схему происшествия, и оба ограбленных, наконец, покинули здание МВД. Почти одновременно с ними освободили и девиц. Землячка Андрюхи, конвоируемая родителями, успела крикнуть тому в спину: "Козёл!".

Микроавтобус «Мицубиси Делика», конечно, был набит под завязку. Соседом Киреева оказался старичок-интеллигент в очках, с рюкзачком. Иностранец. «Английский знаешь? – спросил Киреева шофёр. – Вот и будешь переводить. Дедок к нам из самой Америки нагрянул». Дедок, услыхав такое, всполошился и залопотал: «Нет, нет американск. Бельгийск! – И представился: – Джек». У Андрюхи при взгляде на него сделалось хитрое лицо. Секретный герой России явно был не прочь развести забугорного лоха на бабки, но все его усилия разбились о языковой барьер. Андрюха просил Киреева переводить – тот отмахнулся: «Буду спать».

Когда он проснулся, Андрюхи в машине уже не было. Значит, проехали Амгу. Дорогу здесь пытались кое-где привести в божеский вид, даже положили асфальт в местах пересечения трассы с железнодорожными путями, но лишь настолько, насколько было видно из окна поезда. Если трасса делала поворот, то асфальт сразу обрывался.

– И слава богу, – сказал словоохотливый водитель, с которым Киреев поделился этим наблюдением, выйдя по нужде. – Возле Качикатц вон начали ремонт. И шабаш. Конец дороге. Наплевали на технологию, отсыпали глиной, а не скальным грунтом. Прошли дожди, теперь там месиво. Мужики говорят, тягач работает. Иначе не выехать.

Киреев совсем приуныл. Ограбление и так выбило его из графика, теперь ещё он застрянет где-то под Качикатцами. Успеть бы вернуться к понедельнику.

Снова усевшись в "Делике", он от нечего делать задал бельгийцу самый оригинальный вопрос, который пришёл в голову:

– Ду ю спик инглиш?

Бельгиец обрадовался, что в этой дикой стране хоть кто-то говорит по-английски. Он энергично закивал, уверив Киреева, что его инглиш из окей. И пошёл тарахтеть. Оказалось, что он – пенсионер, и теперь катается по разным странам в поисках сильных ощущений. Был в Таджикистане и Афганистане. Теперь вот – Якутия ("Логично", – подумал Киреев). Но вообще он в России не в первый раз. Стало лучше, чем раньше, – заверил он Киреева. Правда, дорого. Вот, хорошая же машина? "Секонд-хенд", – проворчал Киреев.

Тут в разговор вмешалась женщина с переднего сиденья. Похоже, мистическая способность Киреева говорить с иностранцем произвела на нее впечатление, и она потребовала, чтобы он перевел ему, мол, тут в Якутии есть свой Тибет, лучше настоящего, и она приглашает его туда съездить. Джек смекнул, что ему впаривают Тибет совершенно не в том месте, где положено, и с улыбкой покачал головой: "Нет Тибет, нет".

Стемнело. В свете фар вспыхнул и пронесся мимо дорожный знак: "Качикатцы 148. Н. Бестях 248. Якутск 260". Чёрной краской поверх этого было выведено – "М-56. Дорога в ад".

Дорога и впрямь как-то странно изменилась. Микроавтобус почему-то ехал теперь не по ровной поверхности, а чуть ли не по колее, причем, вдоль длинной вереницы стоящих машин. Затем "Делика" нырнула в какой-то просвет, встала, и пассажиры дружно заснули.

Утром все с ужасом уставились в окна. Впереди и сзади, насколько хватало обзора, тянулась колонна самых разнообразных автомобилей – от иностранных тягачей до малолитражек, дорога же представляла собой болото, в которое иные машины уходили целыми колёсами.

Дверь распахнулась, и раздался чавк. Это водитель пошёл облегчиться. За ним потянулись остальные: чавк-чавк-чавк. По мере возвращения пассажиров на свои места салон приобретал все более свинский вид. Джек, верный принципу невозмутимой естественности, не счел нужным даже обтереть обувь о подножку. В итоге разница между средой внутри и снаружи почти исчезла. Самое обидное, что все шишки за такое поведение иностранца достались Кирееву, который в силу знания английского как-то незаметно стал выполнять роль старшего задней половины салона.

Постепенно все освоились. Бельгиец достал фотоаппарат-мыльницу и радостный бегал по окрестностям, снимая экзотику. Кто-то решал сканворды. Пассажирка на переднем сиденье с интересом смотрела в окно – там шатались пьяные дальнобойщики и, никого не стесняясь, мочились на деревья у обочины. Водитель ходил вокруг, беседуя с собратьями по цеху.

Картина прояснялась. Участок был непроходим для легковушек, и если застревала одна машина, то она перегораживала путь всей колонне. Автомобили вытягивал трактор. Он работал несколько часов в одну сторону, потом – в другую.

Время шло, потянулись встречные машины. Солнце перевалило зенит, тени удлинялись. Напряжение в салоне росло. В конце концов, когда все снова собрались вместе, полыхнуло. Женщины начали ругаться между собой, претендуя на переднее, самое удобное, сиденье. Мужики уже предвкушали женскую борьбу в грязи, но тут колонна задергалась и стала медленно подтягиваться.Вдоль неё побежали гонцы-дальнобои. Чтобы не задерживать колонну, они предлагали каждому водителю легковушки занять место за грузовиком и прицепиться буксиром. Таксист гордо отказался – он верил в своего железного коня.

Впереди, точно консервная банка, привязанная к кошачьему хвосту, болталась легковушка, которую тянул на буксире КАМАЗ с полуприцепом. "Делика" бодро газовала за ней. Водитель, как лоцман, умело направлял машину в колеи, обходил зыбучие места, обруливал возвышающиеся посреди пути кучи. Вдоль обочин лежали опрокинувшиеся в кювет прицепы. Мимо проплыла лежащая вверх тормашками фура. Каждая такая сцена сопровождалась протяжным "ууууу" от пассажиров. То и дело у легковушки впереди отрывался буксир. Из неё в грязь вываливались два мужика и начинали суетливо крепить трос обратно. Это даже забавляло. Особенно женщину, рекламировавшую Джеку якутский Тибет. Накопленная агрессия нашла выход, и она орала на мужиков из легковушки: "Кретины!". Бельгиец сохранял буддийское спокойствие.

В конце концов, жижа кончилась, и микроавтобус рванул вперёд. К вечеру добрались до поворота на Качикатцы. Все вылезли, начали обтирать обувь и штаны, затем нырнули внутрь придорожного кафе. Джек использовал свои знания в туземной кулинарии, чтобы заказать кофе и борщ. Киреев решил взять фаршированный перец, о чем пожалел, потому что в микроволновке тот оказался разогрет только с одного боку. Но Джек заинтересовался этим блюдом, спросил, что это такое. Кроме пеппера, Кирееву вспомнить больше ничего не удалось, и пришлось извиняться, что он не силен в кухонной терминологии. Джек тем временем листал русский разговорник, любопытствуя, за каким чёртом, собственно, Киреев попёрся в Якутск – бизнесс, эдьюкейшенл или что? Киреев решил согласиться с эдьюкейшенл, и сообщил, что ехал по этой же трассе в прошлом году, туда и обратно. Джек охнул, национальная русская гордость восторжествовала.

Бельгиец поведал, что забронировал номер в "Тыгын Дархане", где его не просто вейтин, а экспект. Киреев ругал власти, говорил, что с таким финансированием дорогу можно отстроить заново два раза. Джек поражался расстояниям: в какой бы стране он ни был, ночью всегда видишь огни, и знаешь, что рядом есть люди. А здесь едешь часами – и ни огонька. Пустое пространство. Невероятно!

Подкрепившись, оба вышли на улицу. Перед кафешкой стоял УАЗ-головастик и безуспешно пытался тронуться. Двигатель работал, но передача не включалась. Водила внутри дергался, насилуя коробку передач, она визжала как поросенок на заклании, но все было тщетно.

Полюбовавшись на это зрелище, они пошли к "Делике". Там Джек учтиво выразил водителю своё восхищение. Тот похлопал глазами: "Чё он сказал?" – "Очень хороший водитель!", – перевёл Киреев. "Кто? – удивился таксист, но тут до него дошло, и он заржал: – Ага. Шумахер!" – и показал бельгийцу большой палец.

Примерно через час микроавтобус прибыл к переправе. Уже стемнело, и стало ясно, что паром – последний. Перспектива заночевать на берегу никого не привлекала. Осталось-то всего ничего – час на пароме, полтора часа по асфальту, и вот он – Якутск. Но паром отходить не торопился – команда явно хотела отчалить с полной загрузкой, чтобы собрать побольше денег. Для этого не помешала бы парочка грузовиков, которых пока не было. Джек воспользовался заминкой и принялся фотографировать Лену и "Делику" на ее фоне. Наконец, паромщики начали потихоньку запускать легковушки, расставляя их у краёв парома, чтобы оставить в центре место для фур. Потом дело застопорилось, и команда куда-то разбрелась. Не успел Киреев оглянуться, как Джек занял место паромщиков и сам начал направлять машины, размахивая руками, как заправский регулировшик. Это ему, однако, быстро надоело, и он спрятался в "Делике" – паромщики не успели обнаружить ретивого бельгийца, чтобы сказать горячее русское "спасибо". Но неправильно заехавшие машины всё-таки согнали и переставили по-своему.

Наконец, погрузка завершилась, и паром отчалил. Команда потащилась взымать бабло с оказавшихся в их распоряжении людишек. Дошла очередь и до "Делики". Прикорнувшего Джека растолкали, потребовали пятьдесят рублей. Тот достал плотную пачку купюр, лихо вытянул банкноту и протянул ее Кирееву с улыбкой: "Айм рич!". "Вот ведь непуганый какой", – с отеческой снисходительностью подумал о нём Киреев.

Паром пристал, микроавтобус съехал, на берегу был объявлен привал. Там стояло несколько киосков. Киреев вылез из машины и пристроился за двумя якутами, ждавшими своей очереди в киоск. Расстояния в очереди отражали всю широту якутской души. Незнакомый с местными обычаями, Джек решил, что он первый, а то и вообще единственный – и, обойдя киоск с другой стороны, всунулся в окошко с традиционной просьбой: "Коффэ!".

Урок этикета оба якута проводили с воодушевлением и использованием местных и общероссийских идиоматических выражений. Джек смотрел на них из очков и спокойно прихлебывал кофе, хотя во взгляде его чем дальше, тем больше проявлялось смятение. Пришлось Кирееву вмешаться и объяснить, что урок пропадает втуне, поскольку басурманин не понимает ни бельмеса. Осознав ошибку, якуты сменили гнев на милость и, заржав, обратились к иностранцу с единственно уместным вопросом: "Экстрим?". И вот тут Джек очевидно струхнул. Видимо, решил, что если Киреев видел его деньги, то ему сейчас этот самый экстрим и устроят. Однако подтвердил, что да, экстрим, после чего был оставлен аборигенами в покое допивать свой кофе.

К Якутску гнали уже ночью. Не заметив, пролетели село Ой, где по легенде споткнулся первый якутский президент (в честь чего и назвали село). Водила врубил сборник какой-то жуткой попсы на полную громкость. Задремавшая было девушка, нежная столичная штучка, возмутилась и потребовала прекратить измываться над ее тонким слухом. Шофер, притормозив, сказал ответную речь. За вычетом примерно половины лексических единиц смысл её сводился к тому, что его уже тянет в сон, и музыка нужна, чтобы не заснуть.

Наконец, "Делика" въехала в обитель дотационного разврата, северный Вавилон. Жители Якутска – они как москвичи. Даже хуже, ибо москвичей в Туунугуре почти не бывает, а вот якутцы туда наведываются регулярно и ведут себя как обитатели культурного центра, попавшие в глухую дыру. У туунугурцев это вызывает недоумение и обиду, ведь вся планета знает, что Туунугур – это тоже столица. Главный город Южной Якутии. И граница к ней, между прочим, ближе. Да и железная дорога есть. Не то, что у некоторых.

Начался процесс развоза по адресам. С бельгийцем простились возле самой крутой гостиницы Якутска. Киреева в его хостел доставили последним. Это был видавший виды двухэтажный барак, который, как и большинство зданий в Якутске, стоял на сваях. Киреев поднялся на высокое деревянное крыльцо, долго звонил в дверь, потом ещё дольше объяснял заспанной якутке, что бронировал номер, но опоздал из-за неодолимых препятствий. Та с ужасом взирала на его измазанную в грязи одежду, явно вспоминая все штампы о жителях далёкого Туунугура. Некоторое время раздумывала, можно ли пускать такого постояльца под крышу столь уважаемого заведения, потом, видно, решила, что деньги не пахнут, и повела его в комнату.

– Душ – в конце коридора, а туалет – во дворе, – сообщила она, не оборачиваясь.

Киреев шёл, оставляя за собой ошмётки глины. В комнате он сбросил с себя замызганную одежду, вымыл лицо и руки, и, обессиленный, рухнул в постель.

Утром он первым делом ринулся во двор. Отхожее место увидел сразу: на покосившейся деревянной двери красной краской было размашисто выведено: "Путина не впускать". Недалеко стояли помойные баки, из которых деловито, с чувством собственного достоинства, кормился облезлый верблюд. В другой ситуации Киреев удивился бы такому зрелищу, но сейчас ему было не до верблюда. Он заскочил в дощатую постройку и, справляя нужду, начал лихорадочно прикидывать, успеет вернуться домой к первой лекции или не успеет. Получалось, что если и успеет, то впритык. Чёртов мамбет! Кабы не его блажь с диссертациями...

Выйдя, Киреев огляделся. Верблюда уже не было. Исчез, как мираж. Вокруг торчали древние дощатые двухэтажки. За прошедшее время они изрядно погрузились в вечную мерзлоту, причём, середина тонула быстрее, чем крылья, отчего дома приобрели дугообразный вид. Из удобств в этих двухэтажках была только холодная вода, так что Кирееву ещё повезло. Вдалеке, над покрытыми крашеным железом двускатными крышами, сверкали стеклом и бетоном высотные здания.

Вернувшись, Киреев принял душ и уже собирался позвонить Слепцову, когда в окно постучали. Киреев вздрогнул и медленно перевёл туда взгляд. Он увидел размалёванную деваху в мини-юбке, которая улыбалась и махала ему рукой. Киреев подошёл, открыл створку окна и помог девахе перебраться внутрь. Глянув вниз, увидел, что к стене прислонена лестница. Возле лестницы, задрав голову, стояла ещё одна деваха – в таком же экстерьере. Увидев Киреева, девица осклабилась и тоже полезла наверх. Киреев помог забраться и ей, чувствуя себя полным идиотом.

Первая уселась на кровать и поинтересовалась:

– Один? Или ещё друг подойдёт?

– На одного, – сказал Киреев. – В кредит возьмёте?

– Чего? – не поняла та.

– В рассрочку. У вас какой процент? Если больше восьми за месяц, то я не согласен.

– Ты что, тронутый, что ли?

– А что, тронутым скидка?

– Во больной, а! Ты учти, за нами через час приедут.

– Думаете, не управлюсь?

Девицы переглянулись.

Вдруг из соседнего окна раздался звонкий мужской голос:

– Девчонки, вы чего там? Хатой ошиблись? Ждём уже полчаса.

– Блин!

Обе девахи, не сказав ни слова, кинулись к лестнице. Первая, прежде чем скрыться, выразительно посмотрела на Киреева и покрутила пальцем у виска. Киреев, вздохнув, закрыл окно. Потом набрал номер Слепцова.

– Георгий Николаевич, здравствуйте! Это Киреев говорит. Я прибыл. Извините, что так вышло. Много всякого случилось по дороге. Мы можем сегодня встретиться? Нет, завтра никак. Я уже этим вечером должен возвращаться. Простите, что? Нет, я не на самолёте. Сегодня – до трёх. Мне уже завтра на работу. Не можете? Я подъеду, куда вам удобно. Нет, никак? Я звонил. С дороги. Вы сказали, что сможете. Нет? Ну хорошо, извините. До свидания.

Он положил мобильный на кровать и, подперев голову ладонями, уставился на стену. Посидел так минуты две, потом встал, громко выматерился и начал переодеваться.

– Что, уже уезжаете? – спросила его якутка, сидевшая за стойкой портье.

– Да, пора, – сказал Киреев, кладя перед ней ключ. – Скажите, а кто живёт в соседней комнате?

– А что, беспокоили вас?

– Да, было немного.

– Странно. Никогда бы не подумала. Два научных сотрудника. Филологи, кажется. Приехали на какую-то конференцию.

– Спасибо, – сказал Киреев.

Глава пятая

Жребий брошен

Тем временем жизнь в серпентариуме единомышленников била ключом. Белая окончательно разругалась с Салтыковой и написала заявление об уходе с должности завкафедрой. Момент, когда она относила своё заявление, тем самым отсутствуя на рабочем месте, философиня скрупулёзно отметила, накатав очередную кляузу. В кулуарах, правда, шептались, будто настоящей причиной ухода была надвигающаяся аттестация вуза, обещавшая выявить массу интересного. Сотрудники терялись в догадках, кто станет преемником Белой. Киреев горой стоял за Салтыкову – хотел увидеть апокалипсис при жизни. Но интрига быстро разрушилась, поскольку кагал директорских приближённых выступил на стороне заведующей и сделал Салтыковой внушение, уговорив Елену Викторовну не сбегать пока с тонущего корабля.

Эхо скандала докатилось до вузовского начальства. Степанов решил лично разрулить конфликт на своей самой прибыльной кафедре и явился на заседание. Естественно, в сопровождении Шрёдер (видимо, в присутствии немецких захватчиков он чувствовал себя увереннее). Белая, однако, решила, будто это Салтыкова наносит ответный удар – из кабинета завкафедрой потянуло корвалолом.

Линию защиты она, впрочем, успела продумать хорошо и выступила на заседании с речью, в которой изобразила себя всеми обижаемой сироткой, которой ни от кого нет помощи. Салтыкова не осталась в долгу, обвинив Белую в заговоре против себя. Директору удалось вклиниться в бабий гвалт. В своём фирменном стиле мамбет громогласно взялся доказывать, что если и есть в институте несчастный человек, то это он, директор: "Вы думаете... меня все любят? Меня в Якутске... знаете, как называют? Меня на приёме... в коридоре два часа держали!". Потом разговор как-то незаметно перекинулся на подготовку диссертаций, и взоры присутствующих обратились на Киреева, который только что приехал из Якутска.

– Как у вас с этим? – спросил Степанов.

Киреев честно сказал, что никак. Директора закоротило. Он набычился:

– Мы пошли вам навстречу! За это время!.. Можно было сформулировать тему! И найти научного руководителя! На следующий срок!.. Мы вас можем не утвердить!

Киреев вспоминал, как институт шёл ему навстречу, и молчал. Под конец, когда все выдохлись, он всё же взял слово и вторично обрисовал Степанову ситуацию с учебными часами. Шрёдер, слушая его, сидела и кивала. "Вот ведь, – подумал Киреев, – засекомое, змея подколодная, а тоже ведь понимает". Зато Степанов не понимал. Он опять заискрил: "Вы это!.. Потому что я вас критиковал! Это – неконструктивно!". Киреев констатировал, что это не ответ, и опять замолчал. На этом заседание и окончилось.

На просторах страны бушевала сессия. В начале июня Шрёдер вызвала к себе Киреева и спросила, почему он, секретарь экзаменационной комиссии, опаздывает с документами? Кирееву понадобилось секунды три, чтобы осмыслить этот вопрос.

– Ольга Валентиновна, – медленно произнёс он. – Вы ведь обещали освободить меня от обязанностей секретаря.

– Я лишь дала принципиальное согласие. А договариваться об этом вы должны были с завкафедрой самостоятельно.

Кирееву показалось, будто кто-то на небесах громко расхохотался. Договориться с завкафедрой? Белая и без того нагрузила его сверх всякой меры, сделав составителем расчёта часов, куратором двух групп и ответственным по науке. Договариваться с ней о чём-то было бессмысленно. Киреев не стал ничего доказывать – в тот же день он забрал своё заявление на конкурс, уведомив Белую, что увольняется на фиг.

До окончания договора ему оставалось отработать три недели. Он использовал это время для сбора компромата на вузовское начальство (благо, все документы лежали в открытом доступе на кафедре). Среди открывшихся фактов больше всего Киреева возмутило то, что завкафедрой прописала себя в качестве руководителя его с Вареникиным "творческого коллектива" и присвоила ещё тридцать тысяч.

Киреев поделился этим открытием с Вареникиным. Александр Михайлович остался к известию совершенно безразличен, лишь выразил лёгкое удивление по поводу Киреевской ярости.

– А чего вы ожидали, Толя?

По натуре Вареникин был сангвиник-оптимист, хотя и считал себя холериком (впрочем, выпив, становился похож). В лихие девяностые ему как-то повезло взлететь от простого преподавателя до заведуюшего медучилищем. Но потом звезда Вареникина начала закатываться. Сначала училище передали в ведение другого министерства, а потом он испортил отношения с какими-то шишками в Якутске, поставив на неправильного кандидата в депутаты. В результате ему пришлось уйти в Политехнический институт, где он сначала исполнял обязанности завкафедрой, а потом был понижен до старшего преподавателя. Однако, Вареникин не унывал и надеялся вновь поймать удачу за хвост, защитив диссертацию.

На окружающий кавардак Александр Михайлович взирал со своей фирменной легкой улыбкой из-под ницшеанских усов. Используя многочисленные знакомства в Сибирском федеральном округе, он смог оформиться аспирантом очного отделения где-то в Иркутске, и глядел на будущее с оптимизмом. Стипендия его целиком шла в карман научного руководителя, а в институте позиции Вареникина были незыблемы, поскольку аспирант – это лишний плюсик в отчетность института.

Зато Джибраев был в панике. Неостановимые реформы образования обещали институту дальнейшие сокращения. То, что именно его ставка первой пойдет под нож, он не сомневался. Пробравшиеся всюду евреи поддерживали и продвигали только своих, а его, несгибаемого оппозиционера, да еще и без ученой степени, поддержать было некому. Поэтому Фрейдун Юханович рвал и метал по поводу своей диссертации, захомутав Киреева. Тот, как мог, приводил её в божеский вид.

Решению Киреева уйти из института Джибраев искренне огорчился.

– Нет-нет, они вас просто так не отпустят! Кто же тогда будет читать экономику? – в который раз вопиял историк.

Многоопытный Вареникин, посмеиваясь, заметил, что этот вопрос вообще никого не волнует, даже заключил с Джибраевым пари на коньяк. И разумеется, выиграл.

Киреев решил идти до конца и начать со Степановым открытую войну. Для начала он позвонил Бажанову – тому самому юристу, с которым познакомился на маёвке. Договорились встретиться в штаб-квартире коммунистов.

Логово борцов за народное счастье располагалось в здании бывшей школы, затерянное среди всякого рода контор и фирм. Дверь с табличкой "Туунугурское отделение КПРФ" была заперта, изнутри раздавались возгласы и смех. Грохотал голос Песца:

– Че Гевара – мягкотелый слабак. Я бы этим гадам живым не дался...

Киреев громко постучал. Шум сразу утих, спустя несколько мгновений дверь распахнулась, и перед ним предстал главный оппозиционер города: растрёпанный и багроволицый, со сверкающим взглядом. При виде Киреева глаза его сузились.

– Вам кого?

– Я к Павлу Сергеевичу Бажанову. Мы договорились...

Из-за спины Песца послышался картавый голос юриста:

– Илья Григорьевич, это ко мне.

Отодвинув Песца, Бажанов протиснулся в коридор и закрыл за собой дверь. Глянул сквозь запотевшие очки на Киреева.

– У вас это... всё готово?

– А что у меня должно быть готово?

– Ну как, это... – Бажанов заморгал, точно сбрасывая сон. – Надо... список претензий... ну, к институту. А я оформлю. Передам. В смысле, в суд.

– И сколько будут стоить ваши услуги?

Бажанов куснул ноготь на мизинце.

– Ну, тысяч за пятнадцать, наверно... Как вам?

Киреев пожал плечами.

– Нормально.

– Ну и отлично. Позвоните, пересечёмся, всё будет как надо.

– Хорошо. У меня ещё дело к вашим коллегам по партии. Хотя не знаю, уместно ли сейчас...

– Да вы заходите, не стесняйтесь. Мы ж все свои, – юрист развязно хихикнул и открыл дверь.

Помещение, которое занимали коммунисты, распланировал то ли сумасшедший, то ли постмодернист: стены там шли не параллельно, мебель же была расставлена ещё более неевклидово. Актив партии в количестве примерно десяти человек (в том числе две тётки, которых Киреев видел на митинге) сгрудился вокруг старой школьной парты, заставленной дешёвым спиртным и закуской. Киреев напряг память, соображая, какой нынче у коммунистов праздник, но так и не вспомнил.

– Я принёс фотографии с 1 мая, – сказал он. – На флешке. Может быть, вам пригодятся.

– Дорогой ты наш товарищ! – взревел Песец, раскрывая объятия. – Дай я тебя расцелую!

Киреев от целований уклонился, но руку пожал и пообещал впредь оказывать всяческое содействие.

– Ещё у меня есть куча компромата на Степанова, – сказал он. – У вас же выборы осенью. А он будет баллотироваться.

– Оставляй!

– У меня не с собой. Я передам все материалы Павлу Сергеевичу при следующей встрече, – Киреев кивнул в сторону стоявшего за его спиной Бажанова.

– Вот, товарищи, как надо сражаться! – провозгласил Песец, устремляя на Киреева указующий перст. – Вот кто наша опора! С такими людьми никакой режим нам не страшен!

– Рот-фронт, – Киреев поднял сжатый кулак и вышел.

Последний экзамен Киреев принимал в день якутского праздника Ысыах (который, в свою очередь, ради экономии бюджетных средств, в Туунугуре объединили с Днём России). Всё начальство уехало отмечать на горячие источники, а в институте остались только свои. Джибраев по свойственной ему чрезмерной ответственности тревожился, сможет ли Киреев поучаствовать в институтском междусобойчике, но тот его успокоил:

– Фрейдун Юханович, я корпоративы никогда не пропускаю. Приятно пообщаться с умными людьми под столом.

Студенты уже знали, что Киреев уходит. Осторожно рассчитывали на снисходительность, с лицемерной заботой вопрошая, куда же он теперь пойдёт.

– Буду побираться у мечети, когда её наконец достроят. А деньги – пропивать, – отвечал Киреев.

– А мы вам всё равно будем подавать, – искательно говорили ему.

Киреев видел их насквозь, и к столь жалким уловкам оставался невосприимчив. Даже мелкие студенческие хитрости, вроде пометок на экзаменационных билетах и загибания уголков, пропали втуне, ибо Киреев, развлекаясь, ставил точно такие же пометки и загибал углы на других билетах. В итоге все, кого он хотел завалить, успешно завалились сами, и Киреев со спокойной душой ушёл праздновать долгожданное освобождение от педагогической рутины.

Джибраев выставил коньяк, проигранный Вареникину, и теперь в преподавательской царил крепкий дух свободной дискуссии. Алкогольные флюиды, излучаясь в пространство, привлекли на кафедру желающих обсудить проблемы гуманитарных наук. Рядом с Джибраевым стоял преподаватель гидравлики и теормеха Пилипчук, пожилой мужчина с шарообразной лысой головой. Доставая из старомодной сумки банку с консервированными помидорами и бутылку самогона собственного изготовления, он строго выговаривал коллеге:

– Двадцать лет назад говорили одно. А сейчас телевизор включишь – рассказывают совсем другое. А завтра опять иначе расскажут. Вы, историки, дурью маетесь.

Фрейдун Юханович морщился, однако молчал.

– Это, конечно, не наука, вы извините меня, – неумолимо продолжал Пилипчук, выкладывая помидоры на пластиковую тарелку. – Все давно опровергнуто. В институтской библиотеке есть прекрасная книга Фоменко – удивляюсь, что всего один экземпляр. Вот это вы обязаны рассказывать!

Фрейдун Юханович страдальчески закатил глаза, однако смолчал и тут. Киреев пришел ему на выручку, переведя разговор на другую тему:

– А что за скандал был с побоищем в общежитии?

Фрейдун Юханович получил возможность выговориться, и с презрительным высокомерием рассказал, как студенты-якуты из сельской местности норовят объединиться по улусам и родам, чтобы потом собирать дань с соплеменников.

– До драк у них там доходит. До крови.

Ему, наследнику славы месопотамских владык, смешно было наблюдать за разборками таёжных кочевников.

– Лишь бы не поубивали друг друга. Иногда прям как щенков приходится растаскивать.

Хмельной Вареникин извлёк из этого рассказа свою мораль.

– А всё потому, что равенство отвергли. Был Сталин – был порядок. Ни один мамбет головы не поднимал. А теперь вот опять разбились по сословиям – и хлебаем.

– Верно! – поддержал его Пилипчук, и повернувшись к Кирееву, в очередной раз принялся объяснять основы своей теории, которая не получила признания исключительно из-за тупости и косности гуманитариев. – Разучились социальные потоки организовывать! При Сталине все по струночке ходили. Социальный поток был ламинарным. А демократы что сделали? Тур-бу-лент-ность! А она ведет к потерям. Потому и нищаем! А то придумали какие-то там "рентабельность", "дивиденды"... Вы, экономисты, простите, фигнёй страдаете.

Киреев машинально кивал, изучая висящий на стене календарь семилетней давности. От этого состояния его оторвал Вареникин, протянув полную рюмку коньяка.

– Что вы задумались, Толя? Грустите, что расстаётесь с нашим гадюшником?

– О нет, Александр Михайлович, не дождётесь. – Киреев вылил в себя рюмку и сказал: – Я тут вчера пересматривал "Шерлока Холмса". Подумалось: доктор Ватсон – он же типичный герой перестроечных фильмов: "афганец", носит оружие и борется с преступностью.

– Ну, за советское кино! – провозгласил тост Вареникин.

В этот момент распахнулась дверь, и на пороге предстал вдребезги пьяный молодой человек высокого роста, с жидкой щетиной на жёлтом черепе. Плоское лицо его с раскосыми глазами расплылось в улыбке.

– Ну здравствуйте! Не ждали?

Все изумлённо уставились на него, а Киреев вымолвил, чуть не поперхнувшись:

– Егор? Какими судьбами?

Гость, пошатываясь, прошёл к столу.

– Решил вернуться к истокам. Родина же! За что пьём?

– За тебя! – сказал Киреев и налил ему коньяка.

Пришелец опорожнил пластиковый стаканчик, моргнул и бревном рухнул на пол.

Глава шестая

Сплав

Егор Миннахматов был наполовину эвенком, а наполовину – татарином. Отучился в Питере, там же защитился на кандидата исторических наук. Одно время работал в Политехническом институте, но потом уволился и сказал, что едет в цивилизацию – обратно в Питер. А теперь вдруг вернулся, объяснив, что там у него не срослось. Почему именно не срослось, было понятно. В Туунугуре он сидел на перекрестках целевого финансирования коренных народов и за счет этого вел предпринимательскую деятельность, в основном, обеспечивая помещения для всяких собраний и конференций. Там этого не было.