Текст книги "Туунугур (СИ)"

Автор книги: Вадим Волобуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

На случай возможных гостей хозяин оставил на столе записку, чтобы, уходя, закрывали окна ставнями – медведи, видя своё отражение, бьют стёкла. Словно в подтверждение этих слов, вокруг обнаружилось немало медвежьих следов.

– Вы на них не наступайте, – предупредил русских Сырба. – Плохо будет.

Киреев был уверен, что ручей, у которого они пристали – это Темаруктас. Миннахматов сомневался.

– Это мы что, полсотни километров за день отмахали?

– Ну а что? Течение-то какое было!

Он ожидал, что Егор примется упрекать его за потерю карты, но тот вдруг, греясь у печки, стал жаловаться на институтский бедлам.

– Месяц я там, а заманался – сил нет! Теперь вот требуют отправить кого-нибудь осенью на Емельяновские чтения в Благовещенск. Чтения, блин! Помню я этого Емельянова. Попросили его как-то сделать статью для сборника об интеллигенции, а он взял и приволок статью Лосева. Того самого, известного философа. Только фамилию поменял на свою. И ведь проканало! Сборник выходит, а тут, блин, такая лажа. Слепцова чуть инфаркт не хватил. Он же был редактором сборника. А теперь гляди ты – Емельяновские чтения! Типа, умер – и стал корифеем. И вот всё у нас так! Очковтиратели хреновы.

Киреев, зловеще усмехаясь, сообщил, что уже вышел на тропу войны с директором.

– Натравил на него юриста из КПРФ. Поглядим, кто кого.

Миннахматов скептически покачал головой.

– С ветряными мельницами решил повоевать?

– Почему? – обиделся Киреев. – Тут дело принципа.

– А тебе-то какой прок с этого?

– Справедливость должна быть. Надо жить по закону, а не по понятиям.

Миннахматов поморщился.

– Поставишь институт на деньги – Степанов оставит всех без премии. А с коммуняками я бы не связывался.

– Других-то нет. А эти вроде как кровно заинтересованы. У них выборы на носу.

– Коммуняки – сволочи, – подал голос Сырба. – А Путин – молодец.

Киреев не хотел говорить о политике. Вышел на свежий воздух, окинул взглядом противоположный берег. В сумерках тот казался громадным чёрным колпаком, отороченным понизу туманом. Пахло мокрой хвоей. Где-то внизу грохотала река. Из леса тянуло холодом. Киреев постоял немного, вспомнил, что здесь бродят медведи, и поспешил обратно.

Сырба и Егор, сидя на топчане, вкручивали Генке про духов и сверхъестественные способности медведей. Тот заворожённо слушал их, не мигая. Мировоззренческий поиск его явно готов был сделать новый поворот.

Он повернулся к вошедшему Кирееву.

– Слышь, а духи – это тема. Я-то думал – куда души людей деваются? Теперь понял.

– Что, теперь в шаманство хочешь удариться? Ты уже кем только не был – и коммунистом, и православным, и ведистом.

– Одно другому не мешает. С коммуняками я разошёлся из-за атеизма, а православные меня вообще обманули. Я ж не знал, что после крещения жизнь по-другому пойдёт, без энергетической защиты родителей.

– Мне лично энергетическую защиту центральное отопление обеспечивает, которое проклятые коммуняки построили, – хмуро отозвался Киреев, заочно продолжая спор с Миннахматовым.

– Наивный материалист!

– Кстати, ты обязан у себя дома отключить коммуняцкое отопление и коммуняцкую электроэнергию. У тебя всё должно работать на подпитке из космоса.

– Забудь. Это всё – майя, что у тебя сейчас творится в мозгах.

Майя, подумал Киреев. Пчёлка Майя. Может, он и прав. Может, и впрямь надо расслабиться и плыть по течению – как на сплаве. Никто ведь не сплавляется вверх по реке. Только вниз, к устью. Ловят поток – и вперёд. Кто ловчее, тот и пройдёт.

За ужином он обнаружил, что забыл на водомерном посту кружку.

Следующим утром их ждал сюрприз. Лодки, вчера ещё благополучно лежавшие на берегу, теперь колыхались на волнах в полутора метрах от берега. Хорошо ещё, что их привязали, а то вышло бы совсем неудобно.

– Чёрт, – сказал Киреев. – Предупреждали же умные люди, что Тимптон от дождей разливается.

Реку обложил плотный туман, а у сплавщиков не было карты.

Вышли поздно, в одиннадцатом часу – начали красться вдоль берега, хватаясь за кусты. Примерно в полдень услышали знакомое тарахтение – буржуйская посудина на воздушной подушке двигалась навстречу им вдоль противоположного берега.

– Интересно, – проскрежетал Генка, – успел бы он нас заметить, если б шёл с этой стороны?

Киреев промолчал.

Спустя два часа услышали впереди далёкий рокот. Приближался перекат. Надо было разведать обстановку, но как? Берег был таким крутым, что напоминал скалу. Генка, однако, был настроен решительно. Они подгребли к кустам, Генка протянул руку, чтобы зацепиться... и нечаянно столкнул свое весло в воду. Подхваченное течением, оно мгновенно пропало в белой пелене. Тогда Киреев отдал свое весло Генке, чтобы он подгреб поточнее, а сам взялся за шест, лежавший без дела с самого Чульмана. Генка прицелился, чтобы уцепиться за кусты покрепче, зажал весло подмышкой и совершил точный, рассчитанный прыжок. С кустами он не ошибся, повис намертво. Ошибся он в другом: поток выдернул лодку у него из-под ног, и Киреева потащило в перекат. Без весел. Генка остался висеть на кустах, печально глядя ему вслед.

Пришла очередь Киреева махать палкой, и он справился с этим на ура. Главное было – не дать лодке поворачиваться к препятствиям боком. Киреев не только весело покачался на волнах, но еще и догнал весло. Как только стало спокойнее, он вырулил к берегу, с трудом забрался на него, привязал лодку, и стал ждать. Ждал он больше часа. В процессе ожидания орал, спел все песни, которые помнил, и может, даже сочинил парочку новых. В конце концов, дождался. Генка и Сырба буксировали лодку, в которой сидел Егор, отталкиваясь шестом от берега. "Ну, ты герой – сказал Миннахматов, уважительно поглядывая на спасенное весло. – А мы уже думали, тебя к другому берегу утащило".

К этому времени дождь почти прекратился, но гнус свирепствовал вовсю. Берега становились всё круче, а лес – всё гуще.

Проплыв немного дальше, устроили привал на косогоре. Пили заваренный утром чай, закусывали мокрыми печеньями и конфетами. Потом Сырба вдруг заметил на одной сосне криво вырезанную картинку – череп и кости. Это открытие очень взволновало его.

– Уходить надо. Плохое место, – сказал он.

Все поспешно стали собираться. Даже Киреев при всём своём рационализме ощутил дискомфорт. Всё-таки дикая природа оказала своё магическое воздействие: он кожей почувствовал присутствие незримых сил и подспудно начал верить в знаки.

Было совсем ещё не поздно, когда они наткнулись на другую базу. Да какую! Кроме главной избы, там была баня, множество вспомогательных построек, и очень редкая вещь для такого рода объектов – деревянный нужник. Обнаружился и генератор, но бочка с топливом оказалась пустой.

Внутри тоже всё было замечательно: двуспальные нары, застеленные настоящим постельным бельем, множество разных консервов и бутылок какого-то экзотического пива.

Всё это богатство, как следовало из договора, висевшего на стене, принадлежало тому самому Цевину – любителю кататься на быстроходной посудине. К имуществу своему он относился трепетно – повесил на двери объявление: "Уважаемые господа! На этой базе есть хозяева. Прозьба не пользоваться. В любое время Вас могут попросить удалиться".

Однако замок вешать не стал – это было бы совсем уж жлобство.

Впрочем, база так хорошо пряталась в лесу, что обнаружить её можно было только случайно. Если бы не зоркий глаз Сырбы, который при виде чистого песчаного берега заподозрил неладное, сплавщики наверняка проплыли бы мимо.

На столе лежали спирали от комаров. А на одной полке, в коробочке с игривой картинкой, нашёлся целый набор для эротических игр: презервативы, веревки для связывания и что-то еще из этой оперы. В общем, домик был подготовлен на славу.

Киреев натаскал воды в баню, Миннахматов затопил печь. Жизнь налаживалась. Помывшись, приготовили ужин. Накатив спирта, разомлевший Киреев принялся задирать Егора – дескать, когда "наши" придут к власти, база станет общенародной собственностью, а Цевина расстреляют. Миннахматов к перспективе экспроприации отнёсся холодно. Да тут ещё Сырба, как нарочно, отыскал где-то старые номера "Спид-ИНФО", в которых расписывались ужасы ГУЛАГа с приложением соответствующих рисунков. Потрясённый, он начал с такой яростью костерить советскую власть, что Киреев почёл за лучшее умолкнуть. Чтобы не ввязываться в спор с разгневанным якутом, он отошёл к карте участка, висевшей на стене и попытался определить, где они находятся. К сожалению, база на карте не была обозначена, но по некоторым приметам Киреев предположил, что они оставили позади реки Хатыми и Кигомок, а следовательно, впереди их ждала полоса шивер и перекатов.

Тем временем переживающий сложные духовные трансформации Генка принялся пытать его, сколько он собирается прожить, "чтобы наконец увидеть агонию жидократической системы".

– У нас средняя продолжительность жизни – примерно шестьдесят два года, – устало сказал ему Киреев, думая о другом. – До пенсии обычно не дотягиваем.

– Пенсионная система – зло непонятное, – отрезал Гена.

– И правительство усиленно работает над её уничтожением.

– И правильно делает. Помогает торжеству светлых сил. Ну а всё-таки, если проживёшь больше шестидесяти двух, удавишься как дебил?

– Дебилы, – наставительно произнёс Киреев, – это арийские белые славяне, не понимающие элементарного слова "примерно". А если я проживу дольше, то попаду в статистическое распределение возрастов.

– Ну а планы-то какие? Ты приблизительную цифру скажи, и я перестану спрашивать.

– Шестьдесят два.

– Вот точно шестьдесят два и ни годом больше?

– Боже мой, – утомлённо потёр лоб Киреев. – Славяно-арийские веды съедают мозг покруче Ктулху. Ты сам просил "приблизительную", а теперь, значит, "ни годом больше".

– Ты же говорил, что по жидовской системе хочешь жить. А сам... Да ты просто гой неадекватный.

Утром, покидая базу, Киреев экспроприировал кружку и исправил ошибку в "прозьбе" Цевина, чтобы буржуй не воображал о себе.

Горы вокруг росли прямо на глазах, становясь похожими на чешуйчатые хребты драконов. В изобилии появились скалы-останцы.

– Моаи... – завороженно говорил Генка.

– Чё? – не понял Киреев.

– Моаи.

– Это что?

– Истуканы с острова Пасхи.

– А...

Высоко в синеве со слабым гулом проползло несколько едва заметных бомбардировщиков. Шли парами, оставляя за собой пенную полосу инверсионного следа.

– Четырёхмоторные, – авторитетно определил Киреев. – Ту-95.

Он задумчиво оглядел берега. Пристать было решительно негде. Внезапно впереди что-то блеснуло.

– Кажись, крыша, – сказал Генка.

И точно. Это была пустая база геологов. Уходя, те оставили после себя избу, баню и несколько гектаров жуткой помойки, которая душераздирающе контрастировала с красотой окружающей местности. Вглубь тайги уходила просёлочная дорога.

– Стало быть, доплыли до Курунг-Хоонку, – сделал вывод Киреев. – А это – дорога на Канку. Больше некуда.

Сырба и Егор с горечью созерцали осквернение своей земли, допущенное геологами. Киреев, находясь в благодушном настроении, опять взялся подначивать Миннахматова рассказами о грядущих расстрелах капиталистов, но тот с внезапной резкостью заявил, что расстреливал бы пролетариев – особенно тех, которые так захламляют природу. И.о. завкафедрой явно одолевало желание высказать всё, что он думает о колониальной тирании нуучча на земле предков. Киреев не стал лезть в банку и ушёл разводить костёр.

Сразу после устья Канку, обогнув каменную гряду и пройдя перекат, вдруг наткнулись на водомерный пост, не обозначенный ни на каких картах. Оглушительно стрекоча, пролетел вертолёт.

Знакомиться с дежурным пошли втроём – Сырба остался при лодках. Дежурный, как водится, был голый по пояс, в резиновых шлёпках. Как он спасался от гнуса, оставалось только догадываться.

– Вы на этих лодках приплыли? – начал он, выходя из хозблока. – Слышь! – он повернулся к другому, который только появился в проеме входа. – Видал? Втроем на одной двухсотке по Тимптону прут! – и заржал. Это, конечно, была неправда, но Киреев чувствовал, что они попали в местный фольклор; это льстило и спорить не хотелось. – Как вы тут перекат прошли вообще? Здесь на катамаранах ходят, и то, сколько мы их видели выплывающих из-за поворота перевернутыми...

Тема перекатов была интересна, последовали вопросы.

– Там дальше пороги есть, самый мощный – у реки Сёмжа. Мы сами за него не ходим. Но вы пройдете. Пока вода большая, сейчас перекаты не опасны, вы их даже не заметите, шпарьте смело, ничего не бойтесь! Блин, кабы вчера вечером приплыли, я бы вас тут с комфортом разместил. Полно пустых домов, даже интернет есть, правда, медленный.

Чувствовалось, что он, как и предыдущий дежурный, готов болтать весь день напролёт. Но время поджимало, и Миннахматов поспешил распрощаться.

Вскоре стала ясна причина появления здесь водомерного поста – шли приготовления к постройке Канкунской ГЭС. Вдоль берегов тянулись халупы-времянки, на волнах покачивались пришвартованные моторные лодки.

Памятуя о совете не бояться, Киреев сотоварищи включили режим "банзай", на котором лихо, без разведки, прошли два порога. Режима, однако, хватило на час.

Они уже почти миновали очередной перекат, когда внезапно перед киреевской лодкой возник громадный подводный камень, с которого низвергался слив в шипящую "бочку". Решение надо было принимать незамедлительно, и оно было принято. Проблема в том, что каждый принял своё. Киреев хотел уйти от камня вбок, а Генка – идти в слив точно носом. В итоге они ухнули в "бочку" точнёхонько бортом.

Последовал удар, и Киреев на мгновение, как Болконский на поле Аустерлица, увидел небо, по которому бежали облака. Только в его случае большая часть неба была закрыта лодкой. А затем перед глазами разлилась желтая пелена.

Он спокойно лежал на спине, погружаясь куда-то вглубь. Вода была очень холодной, но чувство холода ушло через мгновение. Где-то наверху, сквозь мятую желто-коричневую пленку, играл солнечный свет. К нему уносились мелкие пузыри. Не хотелось шевелить даже пальцем, Киреев чувствовал себя как в невесомости. Пришла мысль, что если он и дальше ничего не будет делать, то скоро его не станет, но эта мысль совершенно не пугала. Однако, тут же она была вытеснена другой, более рациональной – а пришло ли уже время? Остались ли какие-нибудь дела, которые стоило сделать там, наверху? Поразмыслив, он решил, что рано еще умирать, и взмахнул руками.

Выплыв на поверхность, он принялся мучительно откашливаться от грязной воды. Перевернутая лодка была прямо перед ним. Шею сдавила лямка от бокса с фотоаппаратом. Мимо проплывало весло и насос. Киреев схватил насос, зацепился за лодку, и дотянулся до весла. У другого борта мелькала голова Генки, который тоже держался за лодку и отчаянно плевался.

Они были не так уж и далеко от берега, но река упрямо несла их мимо. Рядом пронеслись избежавшие приключений спутники – Сырба выловил из воды один из отвязавшихся мешков.

До берега добирались ужасно долго. Киреев уже почти потерял надежду, что вылезет, когда ноги вдруг почувствовали дно. Вдвоём с Генкой они вытащили лодку и весло. Потом увидели второе, проплывавшее вдоль берега. Генка плюхнулся в воду, поплыл за ним, поймал и повернул обратно. В отличие от Киреева, он умел плавать.

На рефлексию не было времени. Заново перевязав вещи, в хлюпающей одежде, продолжили путь. Очень скоро увидели на левом берегу выброшенную волнами надувную подушку от лодки. Киреев с Генкой хотели подплыть, забрать её, но Сырба с Егором обогнали их и на всех парах устремились к берегу. Они явно торжествовали, что два самонадеянных нуучча, наконец, попали в переплёт. На следующем перекате выловили ещё и застрявшую в камнях палатку в непромокаемом мешке. По этому поводу на ближайшем перекусе Сырба и Егор поделились с рекой спиртом, хлебом и конфетами, поблагодарив Тимптон за науку и проявленную доброту. Генка, взирая на это, тихо благоговел.

Киреев покаялся перед товарищами за допущенную на перекате ошибку, но спутники его в основном корили гидролога: "Спокойно плывите, блин... Не заметите, блин...".

До обещанной Сёмжи дотащились затемно. Впереди гудел перекат. Измочаленные и мокрые, пристали к берегу. Палатку было ставить негде – крутой склон зарос соснами. Разложили спальники среди поваленных стволов и уснули мёртвым сном.

– Ты в курсе, что медведи – единственные из умеющих плавать животных, которые тонут, если их убить в воде? – спросил Генка.

– Хуже говна, что ли? – рассеянно откликнулся Киреев. – Оно не тонет...

Мокрой периной нависало пасмурное небо. Над сопками вились клочья облаков. Склоны были окрашены во всевозможные оттенки зеленого. Русло Тимптона заметно сузилось, горы стали более пологими, река текла будто в выложенной булыжниками канаве. Завидев впереди подозрительный перекат, Киреев начал было поворачивать к берегу, чтобы разведать обстановку, но тут с задней лодки подал голос Сырба:

– Хорош бродить! Давайте плыть уже!

Возмездие от Тимптона настигло Сырбу уже через полчаса. Река петляла меж каменистых берегов. Поворот налево образовывал сильный прижим у правого берега – подойдя поближе, Киреев и Генка увидели полутораметровые валы воды. Держаться другого берега тоже было опасно – за поворотом мог оказаться подводный камень со сливом, как давеча. Пошли по центру. Товарищи их на полуспущенной лодке отстали, и когда пришла пора поворачивать налево, попали в самый замес – их утащило на валы. Они то появлялись, возносясь на гребень, то скатывались вниз, пропадая из виду. Не будь лодка полусдутой, их бы наверняка захлестнуло. Но плавсредство повторяло все изгибы волн, что позволило гребцам невредимыми выбраться из переделки.

На ночевку встали у Малого Дёса, на базе, подсказанной встреченными рыбаками. Миннахматов, сердитый на русских, что вовремя не подали сигнал к повороту, отчитал Киреева – чего тот без толку ходит и фотографирует? Киреев понял, что фактически Егор хочет обозвать его хипстером, но не знает этого слова.

– А чего ты от меня хочешь? – возразил он. – Я же – сын каменных джунглей, руками делать ничего не умею, разве что ложку ко рту поднести. Но всегда готов предложить свою неквалифицированную рабочую силу. Ты только скажи, что сделать. Но учти – ни приготовить пожрать, ни связать узел я не смогу.

– Я тобой командовать не собираюсь. Сам должен понимать, что делать, – ответил Миннахматов.

В итоге они добавили друг друга в игнор и за весь вечер не обмолвились более ни единым словом.

И.о. завкафедрой, не зная, на ком бы ещё сорвать злость, накинулся на Сырбу – зачем тот кричал, чтобы плыли дальше? Вот и приплыли, чуть не потонули.

Сырба не стал пререкаться, а вместо этого рассказал за ужином историю.

Жила у них в Ылламахе женщина (эвенка, – твёрдо подчеркнул Сырба). И сменила она несколько мужей. Первый муж пропал у неё бесследно. Искали его, да не нашли, и вышла она за второго. И вот как-то раз двое местных жителей зашли к ней в гости, а она ногу от бездыханного тела отпиливает. Смотрят они на это широко раскрытыми глазами, а она хвать якутский нож, и на них! Они в дверь; тот, что похудее, выскочил, а второй, потолще, замешкался, и пырнула она его ножом по самую рукоять. Нож вошел точно в зад. Парень выскочил, и убежал. Потом оказалось, что не было у него никаких повреждений, даже царапины, остался только разрез на штанах. С тех пор его дразнили пидором, потому что не видели иных причин, с чего это якутский нож поместился ему в прямой кишке. В общем, второго мужа она заколола – насчитали на теле больше сотни ран. А на суде она только об одном спрашивала: "Почему у него из живота кровь-то не шла, когда я ему живот ножом била-била?". Отсидела в колонии, вышла. Сейчас, вроде, с третьим живет, а может, уже и нет.

Миннахматов, выслушав это, позеленел и ушёл спать.

На следующий день Егор остыл, а когда достигли устья Джелтулаха, даже заулыбался. Генка со своей стороны не преминул заметить, что Джелтулах – это, конечно, река Жёлтая, просто переименованная на якутский лад – «а так-то тут русы жили».

Но вскоре им стало не до этого. Разверзлись хляби небесные, и пошёл такой ливень, что рядом с ним меркло даже купание в тимптонской воде. Киреев вымок насквозь, сжался в комочек и оцепенел от холода. Казалось, он был центром Вселенной, состоящей целиком из воды. Этот ад продолжался целый час, а когда всё затихло, взору сплавщиков открылся широкий и спокойный Тимптон. Пошли обжитые места.

В устье Тимптона их встретили два пришвартованных пароходика – оба под названием "Путейский". Молодежь с посудин, узнав, что сплавщики идут от самого Чульмана, восторженно завыла: "Ууу, вот бы и нам так", но её тут же оборвал какой-то начальственный голос, посоветовавший думать о работе.

– Может, до Томмота нас подкинете? – на всякий случай спросил Миннахматов.

Но увы, в Томмот они не собирались.

По идее, сюда на моторке должен был прибыть брат Егора. Но они пришли с опережением графика на сутки. Куковать на берегу никому не хотелось, однако ж пришлось. Киреев сгоряча предложил самим двинуться вверх по Алдану, но эту идею сразу откинули, едва вошли в Алдан. Течение было такое сильное, что последние сто метров до сплавщицкой избы пришлось тянуть лодки за собой.

Добравшись до избы, заново упаковали вещи и установили на берегу сырбинское весло с прицепленным к нему мусорным мешком вместо знамени.

Моторка ожидалась вечером следующего дня. До того времени Киреев шлялся по берегу, гулял в лесу, валялся на нарах, сидел на седушке от компьютерного кресла, которое кому-то пришло в голову притащить в избу. Оставалось только биться башкой о бревенчатую стену. Сырба пытался удить рыбу. Егор и Генка махали всем проходящим судам, но оттуда не обращали на них никакого внимания. Скоро их остервенелые прыжки стали напоминать шаманские пляски – не хватало только костра и бубнов.

Избавление пришло точно по расписанию. В моторке, однако, сидел не брат Миннахматова, а его коллега с работы по имени Евгений – русский мужик средних лет.

– Ну что, заждались, хе-хе? – приветствовал он высыпавших на берег сплавщиков. – Грузитесь.

Те уложили вещи. Евгений запрыгнул в моторку, начал отворачивать крышку у стоящей на дне десятилитровой ёмкости, чтобы перелить бензин, и вдруг яростно заругался. Словарный запас у него был не ахти какой, зато экспрессия – будь здоров.

– Не то взял... – объяснил он, с досадой ударяя кулаком по борту лодки. – У нас же две этих хреновины... Одна – с маслом, другая – с бензином...

В общем, бензин остался в Томмоте (понятное дело, во всём был виноват брат Миннахматова).

– И что делать? – спросил Егор.

– Проплывём, сколько сможем, – развел руками Евгений, прихлебнув из полуторалитровой бутылки воды "Новотроицкая".

Смогли только сорок минут. Когда движок заглох, высадились на берег и стали думать, что делать дальше. Ждать теперь было некого и на попутку тоже надежды было мало: восемь вечера – совсем не час пик для Алдана.

Оставалось впрячься в лямку и по-бурлацки волочь моторку против течения. Так и поступили. Тащили все по очереди, кроме Сырбы, который стоял на носу и отталкивался шестом от берега. Евгений тоже увильнул от своих обязанностей. Он вообще предался черной меланхолии, и, отхлебывая от бутылки "Новотроицкой", погружался всё глубже в недра моторки, бубня оттуда: "Да бросьте вы эту баржу".

Вскоре достигли заводи, окруженной густыми зарослями. Кусты были плотными, веревка то и дело цеплялась за ветви и норовила замотаться. Бурлаки решили перекурить. Генка попросил у лежащего пластом на дне моторки Евгения бутылку "Новотроицкой", тот нехотя передал. Генка глотнул и закашлялся – внутри был едва разведённый спирт. Сплавщики быстро сориентировались и пустили бутылку по кругу (все, кроме Генки), после чего продолжили скорбный путь по реке, волоча за собой лодку.

Тащились почти до полуночи, успев приговорить спирт до конца. Наконец, набрели на ключ, а рядом, на высоком берегу, заметили избу. Евгения из лодки вытащили с трудом. Он уже не вязал лыка и самостоятельно идти не мог. Киреев и Миннахматов подхватили его подмышки и понесли наверх.

В избе было неуютно.

– Воняет, как будто тут кто-то сдох, – кратко охарактеризовал обстановку Сырба.

Но делать было нечего. Евгения положили на нары, потом стали решать, кому где устроиться на ночлег. По избе в дополнение к её родному запаху носился перегарище Евгения, и никто не знал, что этот субъект отмочит ночью. Ложиться с ним рядом дураков не было.

Киреев вспомнил про свой спальник и вышел на улицу. Побродив в полной темноте по окрестностям, он наткнулся на какой-то столик, стоявший под навесом. Для киреевских габаритов столик был маловат, но всё же лучше, чем голая земля. Киреев разложил на нём спальник, залез внутрь и, свернувшись комком, заснул.

Разбудили его утром, найдя на столе. Перекусили тем, что еще оставалось, и пошли на берег. Похмельный и осунувшийся Евгений уже сидел в моторке. Сплавщики готовы были продолжать своё пешее паломничество в Томмот, но тут судьба, наконец, улыбнулась им.

Навстречу течению, из-за поворота, выходили два парома. Все резво запрыгнули в лодку, Киреев с Миннахматовым схватили тяжелые деревянные весла и оттолкнулись от берега. Вероятно, точно так же когда-то пираты брали на абордаж испанские галеоны с золотом.

– Не успеем! – кричал Миннахматов, налегая на весло.

– Успеем! – орал в ответ Киреев.

Первый паром начал замедлять ход. На палубе засуетились два мужика. Один из них, голый по пояс, заорал: "Куда вы прёте?".

И тут Евгений, наконец, очнулся от летаргии. Он запрыгнул на нос лодки, сгрёб верёвку, привязанную к носу, и запустил ею в мужика на пароме. Тот обалдел и машинально, по матросской привычке, обмотал верёвку вокруг кнехтов, затянув её узлом. Моторку поднесло к борту парома.

Полуголый мужик орал молодому якуту, что сидел в рубке:

– На хера ты тормозил? – И тут же переключился на Евгения: – Ты! Стой! Стой!.. Не-е-е-ет!

Евгений же, улучив момент, как кенгуру прыгнул с носа моторки на палубу парома, прижал руки к груди, демонстрируя все добродетели, кроме трезвости, и обратился к старшему с прочувствованной речью: "Извини, помощь нужна... Подбрось... С бензином херня приключилась..."

Так Евгений стал общим героем. Он первым ворвался на вражеское судно и мог рассчитывать на увеличенную долю добычи.

Капитан выслушал его, едва превозмогая брезгливость. Перегар Евгения можно было почувствовать не только на пароме, но и на обоих берегах Алдана.

– Хуле вы так пьете-то? – обратился он не столько к Евгению, сколько к его спутникам.

Матерясь, он понаблюдал за моторкой, убедился, что веревка держит прочно, и разрешил остальным влезть на борт. Киреев на всякий случай закинул и свой рюкзак.

Но уже через несколько минут капитан наорал на вновь прибывших, чтобы они с носа пересели ближе к рубке – там ему будет легче за ними наблюдать. Те покорно изменили дислокацию и устроились под недремлющим оком капитана, привалившись к бочкам с надписями "Сибнефть" и "ЮКОС".

Евгений, которого после вчерашнего мучила жестокая жажда, обратился к капитану с просьбой дать попить. Тот молча кинул ведро с привязанной верёвкой в реку, вытащил и передал страждущему. Евгений благодарно приник к ведру, выдув, кажется, не меньше половины.

Паром не был особенно скорым. Если захватили его в половине одиннадцатого утра, то в Томмот он прибыл в восьмом часу вечера. За десять километров до пристани начал брать телефон. Киреев позвонил матери, сообщил о себе, и тут зарядка кончилась.

Пристали недалеко от мостов через Алдан. Незваные пассажиры сошли и отвязали лодку, даже не сказав капитану спасибо (пусть в другой раз не матерится!). Быстро примчался брат Егора, еще через полчаса был организован небольшой грузовичок, и сплавщики поехали куда-то по Томмоту, на другой берег.

Миннахматовский брат привёз их к пожилому якуту и был таков, забрав с собой Евгения. Якут жил в типовом двухэтажном деревянном бараке, которые у местных называются "балки", в квартире на первом этаже. Шмотки кинули у него в гараже, охраняемом добродушным водолазом. Киреев позвонил дяде, живущему в Алдане, и договорился, что тот заберёт его с Генкой после работы.

Миннахматов сгонял за пивом. Образовалось милое застолье, где события похода обсуждались со смехом и прибаутками. Якут рассказывал случаи из своей молодости, как на охоте он подстрелил лося и потом пёр его на себе сколько-то километров по тайге. А много позже выяснил, что вес, который он поднял, превышал мировой тяжелоатлетический рекорд. Но это ещё не всё. После этого он убил ещё одного лося, и тот был тяжелее первого, и он пёр его на себе по тайге в гору, и ему немного жалко, что никто не знает, какой он рекордсмен и чемпион, но такова жизнь. А вот сын у него пошел далеко: закончил престижный университет, получил хорошую работу, уехал в Великобританию, женился на англичанке, и теперь чуть ли не миллионер. "Да, конечно", "ничего себе", "ууу, круто" – поддакивали гости, рассматривая внутренности балка и старую советскую мебель.

Время пролетело незаметно. Вроде, только сели, а уже подкатила дядина "Тойота". Киреев и Генка вытащили из гаража чехол с упакованными в него двумя лодками, вёсла, свои рюкзаки, и закинули всё это в багажник и на заднее сиденье.

По дороге шли разговоры о житье-бытье, о сплаве. Постепенно разговор перешел на темы, интересные дяде, и Киреев убедился, что дядя находится в таком же духовном поиске, что и Генка. Только в отличие от лидера группы "Вельзевул", дядя твёрдо держался христианства, хотя и в его протестантской форме. По словам дяди, он разочаровался в православии и черпал вдохновение в проповедях американских пасторов. На этой почве у него завязался было спор с сидевшим сзади Генкой, который с пылкостью неофита начал что-то вещать о якутских духах, но, к счастью, скоро уснул, а дядя оказался человеком мягким и неназойливым, так что беседа с ним Киреева не напрягала.

Дома дядя сварил картошку, которая показалась обоим сплавщикам самым вкусным, что они ели за последние дни. Генка ушёл спать, а Киреев немного посмотрел телевизор – надеялся узнать новости, но у дяди были одни христианские каналы. Тогда он залез в его ноутбук, и там, среди записей какого-то штатовского проповедника с красноречивой фамилией Доллар и церковных песнопений, нашёл игру Battlefield, завалявшуюся с незапамятных времён. Начал было рубиться, но и тут его ждал подвох – игра была левая, криво взломанная, то и дело выдавала ошибку. Киреев махнул рукой и тоже пошёл на боковую.

Следующим утром он вместе с Генкой выехал на такси в Туунугур.