Текст книги "Чужъ (СИ)"

Автор книги: Вадим Беликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15. Очищение

Я стоял в зале князя Мстислава. Голова богатыря лежала у моей ноги. Лицом вверх. Глаза-бельма смотрели в потолок. Рот приоткрыт. Слюна застыла на губах серой коркой.

Зал был высокий. Своды терялись в темноте под крышей. Свет падал из узких окон. Пол дощатый, устлан медвежьей шкурой у княжьего места. На стенах – щиты, мечи, рогатины. В углу печь, белёная, с изразцами. Жарко.

Князь сидел на дубовом стуле с высокой спинкой. Пальцы вцепились в подлокотники. Лицо серое. Морщины глубже, чем в прошлый раз. Глаза впалые, смотрели прямо на голову. На лицо, что когда-то было человеческим.

По бокам от него – двое. Тот, что с чёрной бородой, стоял справа. Руки скрестил на груди. Пальцы мяли рукав кафтана. Губы сжаты. Глаза бегали – от головы ко мне, от меня к голове.

Второй – Радко. Советник с глазами-щёлками. Стоял слева. Писало в руке замерло над дощечкой. Смотрел на голову, не моргая. Кадык дёрнулся – сглотнул.

Все молчали. Воздух в зале загустел. Свечи на столе князя оплывали, воск капал на столешницу. Где-то под потолком билась муха – жужжала тонко, отчаянно.

Князь подался вперёд. Стул скрипнул. Пальцы разжались, легли на колени.

– Это он? – голос глухой, с хрипотцой.

– Богатырь, что твоих дружинников убивал, – ответил я.

Радко подошёл ближе. Опустился на корточки. Пальцы коснулись лба гиганта – кожа холодная, восковая. Он всматривался в замершие глаза.

– Где Горислав и дружинники? – спросил бородатый.

– Все мертвы.

– Упокой Господь их души. – Князь перекрестился. – Погибли славно?

– Не все.

– Что ж… Не нам мёртвых судить. – Мстислав привстал.

– Лукьян, он разговаривал? – Радко коснулся пальцем лба гиганта.

– Мычал, как больной человек. Не разобрать. Знаю только, что звали Ильёй.

Князь нахмурился. Брови сошлись, прорезали глубокую складку на переносице. Опустился на стул – тяжело, будто ноги подкосились. Пальцы снова вцепились в подлокотники.

Радко приподнял бровь. Писало в руке дрогнуло. Он выпрямился, отряхнул колени. Глянул на бородатого.

Затем засмеялся тихо. Смех сухой.

– Я же говорил вам. Это Илья.

– Не может быть… – Бородатый помотал головой. – Ты уверен?

– Кот называл его так.

– Кот? – Радко прищурился.

– Долгая история.

– Илья, значит. – Князь почесал подбородок. – Значит, россказни не врали.

– Знали его? – спросил я.

– Я нет. Но мой отец – да. Радко, расскажи ему.

Радко выпрямился. Писало отложил на стол. Сцепил пальцы перед собой. Заговорил ровно, без спешки.

– Отец князя Мстислава, Всеволод, имел при себе воина. Илью. Росту огромного, силы нечеловеческой. Бился он за князя в каждой битве. Крушил ряды врагов, как дети ломают игрушки. Слава его бежала по всей земле – от Волги до Днепра. Никто не мог его одолеть. Никто не смел встать против.

Он сделал паузу. Свечи на столе оплывали.

– А потом Илья вдарился в православие. Да так сильно, что убивать перестал. Грехом назвал. А битва намечалась знатная. Всеволод собирал войско против половцев – те шли на Велиж, жгли деревни, людей угоняли в степь. Князь звал Илью. Тот отказался. Забрался в лес и стал там жить с женой своей. Была она беременна.

Радко перевёл дух. Голос стал тише.

– Всеволод ту битву проиграл. Войско полегло. Брата его убили. Сам князь едва ушёл. И затаил он на Илью справедливую злобу. Проклял его. Направил дружинников, чтобы схватили за предательство. Но те не вернулись. Все. До единого.

Радко замолчал. Глаза-щёлки уставились на голову у моих ног.

– Тогда Всеволод нашёл колдуна, молодого и странного. Лицо красное, глаза чёрные, как мгла. Вёл себя вызывающе как хозяин всему. Тот пошёл к богатырю. И был единственным, кто вернулся. Сказал, что отныне богатырь проклят. А взамен забрал он…

Князь Мстислав встал. Стул скрипнул. Радко осёкся на полуслове.

– Но богатырь всё убивал и убивал, да с жестокостью невиданной даже поганым, – сказал князь.

– Что с моим наказанием? – спросил я.

– Снято, после такого подвига. – Радко встал рядом со мной. Заслонил князя. Лицо улыбнулось. – Ты волен идти куда пожелаешь, Лукьян. Сказать тебе только хотим мы. Сестра твоя, Зоря, приходила сюда, за тобой. Затем отправилась она в деревню Березно. Людям помогать. Мы сказали ей, что за подвиг твой земля простит тебя, а она… предложила помощь нам в ответ. Добрая женщина. Березно. Деревня на отшибе, у старого оврага. Дворов двадцать. Люди состоятельные, ремесленники. Да вот только беда там завелась.

Я смотрел на Радко. Улыбка его стала шире.

– Что за беда?

– Убивают себя.

– Вы её хитростью туда послали? – спросил я.

Радко застыл. Оглянулся. Посмотрел на князя.

– У сестры твоей доброе сердце, как и у тебя. Услышав историю эту, не осталась в стороне. – Радко снова улыбнулся, но глаза остались щёлками. – Ты, пожалуйста, отдохни в бане. Накормим мы тебя. А то выглядишь и пахнешь будто с похода дальнего.

Я принюхался к себе. Поднял руку. От рукава несло болотной тиной, дымом костра и застарелой кровью.

– Хорошо.

Радко вышел первым, и я за ним – через княжий двор, мимо стражи, вниз по ступеням. Он шёл быстро, говорил без остановки, но я не слушал.

Баня стояла за теремом – низкий сруб, тёплый свет в оконце. Радко толкнул дверь. Пар ударил в лицо. Пахло берёзовым веником, смолой, нагретым деревом. В предбаннике на лавке уже лежала чистая рубаха и порты.

– Мойся, ешь, отдыхай. А утром – в Березно. Коня дам. – Он хлопнул меня по плечу и замер в проёме. – И да, за Горислава отдельное спасибо. Париться умеешь?

Я кивнул. Радко вышел, дверь за ним закрылась.

Баня стояла за княжьим теремом – низкий сруб, почерневший от времени. Стены из толстых брёвен, проконопаченные мхом. Крыша крыта дранкой, конёк порос мхом. Оконце маленькое, забранное бычьим пузырём – свет сочился мутный, жёлтый. Из двери тянуло теплом и прелой древесиной.

Я вошёл в предбанник. Лавка у стены, на ней – чистая рубаха и порты, сложенные стопкой. Ковш деревянный на крюке. Пол дощатый, грубо струганный, но чистый.

Стянул кафтан. Ткань задубела от пота и крови, стояла колом. Бросил на лавку. Доспех расстегнул – пластины лязгнули, легли на пол. Рубаху через голову – прилипла к телу. Порты скинул, сапоги сбросил. Остался голый. Тело в шрамах, в синяках, крови.

Вошёл в парную. Полумрак. Воздух сухой, ещё не прогретый. Печь-каменка стояла у стены – груда булыжников, сложенных конусом, с железной дверцей. Я открыл её. Зола внутри старая, серая. Выгреб в ведро. Взял дрова из угла – берёзовые поленья, сухие, звонкие. Сложил в печи колодцем. Сверху – бересту, скрученную жгутом. Кресалом высек искру. Трут занялся, береста вспыхнула, огонь лизнул дерево. Дрова затрещали. Я закрыл дверцу, оставил щель для тяги.

Печь загудела. Камни нагревались медленно. Воздух в бане стал плотнее, суше. Запахло дымком, берёзой и смолой.

Я взял ушат, вышел наружу. Колодец рядом. Ведро ушло вниз, цепь заскрипела. Вода ледяная, пахла железом и глубиной. Наполнил ушат, отнёс в баню. Ещё раз. Ещё. Пока оба ушата не наполнились до краёв.

Вернулся в парную. Камни уже дышали жаром. Я плеснул воду из ковша на каменку. Вода взорвалась паром – белое облако ударило в потолок, разошлось по углам. Жар обнял плечи, спину, вошёл в ноздри. Дышать стало трудно, но хорошо.

Сел на лавку. Доски тёплые, гладкие. Взял веник – берёзовый, свежий, ещё пах листом. Опустил в ушат с горячей водой. Листья размокли, расправились. Поднял, стряхнул капли. Хлестнул себя по плечам. Ещё. Ещё. Кожа загорелась, задышала. Грязь, пот, кровь – всё отходило, текло вниз, на пол.

Плеснул ещё на камни. Пар взвился с шипением. Я лёг на лавку, закрыл глаза. Жар проникал в мышцы, в кости, в голову. Мысли замедлились. Боль в рёбрах отпустила. Шрамы на спине перестали тянуть. Тело становилось чистым.

Я вышел из бани. Тело чистое, кожа свежа. Волосы влажные, стянул в хвост. В предбаннике оделся – рубаха льняная, свежая, пахла золой и ветром. Порты суконные, ещё тёплые после печи. Сапоги натянул, подбил пяткой.

Броню взял со скамьи. Чешуйчатую. Пластины легли на плечи – холодок пробежал по лопаткам. Ремни застегнул под мышками, на поясе. Подвигал плечами – сидит. Серп на пояс, с левой стороны. Меч ржавый в ножнах – за спину, наискось. Ремень через грудь. Ножны хлопнули по спине.

Вышел во двор. Солнце уже поднялось, било в глаза. Пыль золотилась в воздухе. У коновязи стоял стражник. В кольчуге, при мече. В поводу держал коня. Увидел меня – осмотрел с головы до ног. Задержал взгляд на лице, на глазах. Ничего не сказал. Протянул повод.

Конь был гнедой. Молодой, но не жеребёнок. Грива тёмная, густая, падала на глаза. Холка высокая, грудь широкая. Ноги сухие, с крепкими бабками. Копыта недавно кованы – железо блестело. Конь косил глазом, всхрапывал. Чуял чужого.

Я подошёл. Протянул руку ладонью вверх. Он дёрнул мордой, отступил на шаг. Я замер. Стоял, не двигался. Конь переступил ногами, фыркнул. Потом вытянул шею, обнюхал ладонь. Губы мягкие, бархатные. Я провёл по храпу, по переносице. Он не дёрнулся. Пальцы пошли выше – за ухо, по гриве. Конь выдохнул, опустил голову.

Я взял повод. Поставил ногу в стремя. Перекинул тело через круп. Сел. Конь переступил.

– Какой путь до Березно близкий? – спросил я.

Стражник почесал затылок.

– Через восточные ворота выйдешь, дальше по тракту до развилки. У развилки – налево, через брод. Потом прямо, до оврага. За оврагом – Березно. К полудню будешь.

Я тронул повод. Конь пошёл шагом. Копыта застучали по утоптанной глине. Ворота открылись. Я выехал за стену. Солнце грело спину.

Тракт лег под копыта – накатанный, в колеях, присыпанных пылью. По сторонам – поля. Рожь уже сжали, стерня торчала жёлтая, колкая. Ветер гнал по ней сухие листья. Небо высокое, светлое, дрожало от зноя. Жаворонок висел в вышине, трещал без умолку.

Конь шёл не сбивая шага. Грива качалась. Подковы стучали мерно – цок, цок, цок. Пыль поднималась за спиной, оседала на хвосте, на потнике.

Развилка показалась через полверсты. Три дуба стояли у дороги – старые, кривые, с ободранной корой. Под ними – камень замшелый, на нём кто-то выбил крест. Я взял левее, как велел стражник. Конь послушал повод, свернул.

Дорога пошла под уклон. Поля кончились. Начался луг – высокая трава, цветы синие, жёлтые. Бабочки порхали над обочиной. Дальше – ивы, низкие, серебристые. Ручей блестел меж ними. Брод. Конь вошёл в воду без понукания. Копыта захлюпали по гальке. Вода прозрачная, холодная, поднялась до стремян. Конь напился на ходу, всхрапнул. Вышли на тот берег. Отряхнулся, брызги полетели в стороны.

За бродом – подъём. Лес подступил ближе. Сосны, берёзы. Тень легла на дорогу. Запахло хвоей и грибами. Дятел стучал где-то справа. Белка мелькнула по стволу.

Лес расступился. Впереди открылся овраг – глубокий, заросший кустарником. На дне темнел ручей. Дорога спускалась серпантином. Конь пошёл осторожно, ставил копыта твёрдо. Я откинулся в седле, дал ему волю.

За спиной теплее стало. Тело прижалось ко мне – лёгкое, невесомое, тёплое. Тонкие руки просунулись вперёд. В пальцах – мясо вяленое, полоска тёмная, с белой соляной корочкой.

– Поешь, – голос Мары над ухом. Нежный, певучий.

Она сидела позади. Босые ноги свесила по бокам коня – пальцы поджаты, пятки голые. Одной рукой держалась за мою грудь, пальцы легли на доспех, над самым сердцем.

Пахла цветком. Таволга. Сладкий, медовый – первый вдох. За ним – горчинка, тонкая, как раздавленный стебель. Нижняя часть влажная, прохладная, как речной ветер над зарослями. Так пахнет луг после дождя, когда облака уходят и солнце греет мокрую траву.

Я взял мясо в руки. Полоска сухая, тёмная, с белыми крупинками соли. Поднёс ко рту. Откусил. Мясо жёсткое, солёное, с привкусом дыма. Челюсти заработали.

Мара второй рукой обняла меня крепче. Пальцы легли на грудь – тонкие, прохладные, чуть жирные после мяса. Блеснули в солнечном свете.

– Ты был в том колодце?

– Был.

– Что ты видел?

– Жертвы. Место для ритуала. Который наверняка вызвал эту тварь, что жила в теле Ильи.

– Как она попала туда?

– Он молился у иконы. Был верующим. Тварь прорыла нору прямо под этим местом.

– А затем он обезумел?

– Да. Возможно, сразу. Горислав перестал быть собой после того, как она взяла его тело. Но… лишь отчасти.

– Затем богатырь убил всю свою семью?

– Да.

– Тебе было грустно?

Я прожевал. Мясо пошло туго. Сглотнул.

– Это было… странно.

Конь шёл шагом. Копыта мерно стучали по сухой земле. Пыль поднималась за спиной, оседала на траве.

Мара сидела позади. Одна рука на моей груди, вторая на поясе. Пальцы лёгкие, прохладные. Босые ноги покачивались в такт шагу. Белое платье струилось по крупу коня, край подола намок от росы.

Я доел мясо. Вытер пальцы о штаны. Взял повод обеими руками.

Дорога шла через луг. Трава высокая, по грудь коню. Ветер ходил по ней волнами – серебрил, гнул к земле.

– Мара.

– Да.

– Ты… хорошо пахнешь.

Она прижалась крепче. Голову повернула набок. Белые волосы скользнули по моему плечу.

– Неужели ты заметил. Я рада.

– Почему?

– Потому что я так пахну для тебя.

– Это ложь.

– Ты не веришь мне? Это потому что твоя сестра говорит плохо обо мне.

– Она боится, что ты со мной рядом, потому что ждёшь, когда я верну душу. Чтобы забрать её себе.

– Все души принадлежат мне. И твоя тоже, – ответила она.

– Значит, Зоря права.

– Права. Но это не значит, что мне не нравится быть рядом с тобой.

Конь ступил на околицу. Я натянул повод. Остановились.

Березно лежало в низине, у ручья. Избы рубленые, конопаченные, крытые тёсом. У каждой – огород: гряды ровные, капуста завилась в кочаны, репа налилась, ботва зелёная, густая. Плетни прямые, подпёртые свежими кольями. У колодца – ведро на цепи смазанной. Ворота на кованых петлях.

Люди занимались делами. Мужик у кузни точил косу – камень ходил по лезвию, искры брызгали в траву. Рядом подмастерье раздувал меха. Баба несла корзину с бельём к ручью, другая тут же полоскала, закатав рукава по локоть. Дети играли у плетня – двое мальчишек гоняли обруч палкой, девчонка сидела на корточках, лепила из глины. Старик на лавке плёл корзину, пальцы ловкие, быстрые. Собака лежала у его ног, выкусывала блох.

Пахло свежим хлебом, крапивой. Где-то мычала корова. Где-то стучал топор.

– Мирно тут, – сказала Мара. Голос над ухом, тихий.

– Ты знаешь, что творится в этом месте? – спросил я её.

– У Зори спроси.

– Значит, не знаешь?

– Знаю. Умирают тут. От мала до велика.

– Почему?

– Иногда правда кажется страшнее лжи, а чистота перед собой в могилу сводит. – Она поцеловала меня в щёку. Губы холодные, мягкие. Прижалась. Нос уткнулся мне в лицо – прохладный, гладкий. Пахнуло таволгой. Медовое тепло, горький стебель, речная свежесть. И тишина.

Мары не стало. Конь переступил с ноги на ногу. Повод качнулся в моей руке. Ветер шевелил гриву. На плече остывал влажный след от её щеки.

Я тронул повод. Конь пошёл шагом по улице. Копыта стучали по утоптанной глине. Люди оборачивались. Баба с корзиной застыла, проводила взглядом. Мужик у кузни опустил косу. Дети перестали играть – смотрели молча, прижавшись к плетню.

Дом старосты стоял на взгорке. Отличался от прочих – выше, крепче. Рублен в два жилья. Окна в свинцовых переплётах, стёкла мутные, но целые. Крыльцо высокое, с точёными балясинами. Над дверью – подкова, прибитая концами вверх. Рядом – пучок зверобоя, свежий, ещё зелёный.

Я спешился. Бросил повод на коновязь. Поднялся на крыльцо. Дверь приоткрыта.

Изнутри – голос. Родной, женский.

– …надо кору дубовую, сушёную. И мёд. И чистое полотно. Я сама приготовлю, ты только принеси.

Глава 16. Правда

Я толкнул дверь. Внутри чисто, пахнет влагой. Полы дощатые, выскоблены добела. На окнах – занавески льняные, с вышивкой красной нитью. В углу – печь, белёная, с лежанкой, на ней овчина. На столе миски глиняные, крынка с молоком, краюха хлеба. В красном углу икона Богородицы, плат расшитый, лампада теплилась. Половики на полу пёстрые, домотканые. У стены лавки, на них – подушки, набитые сеном.

Зоря стояла у стола. Одета по-походному: рубаха льняная, поверх безрукавка кожаная, шнуровка тугая. Порты суконные, заправлены в сапоги. На боку – сумка кожаная, через плечо, клапан откинут – видать, рылась недавно. В руках – пучок травы. Зверобой. Волосы русые, распущены, упали на плечи, на спину. Лицо свежее, чистое, но под глазами тени.

Рядом с ней староста. Молодой, лет тридцати. Плечи широкие, руки крестьянские – в мозолях, но чистые. Борода русая, короткая, стрижена. Одет в рубаху вышитую, пояс с медной пряжкой. Сапоги яловые, добротные. Глаза серые, ясные.

У стены, на лавке, сидела женщина. Голова опущена, руки на коленях – пальцы сцеплены. Платок тёмный, надвинут на лоб. Лица не видать.

У двери стоял мужчина в доспехах. Подтянутый, жилистый. Кольчуга до колен, поверх – нагрудник кожаный, с железными бляхами. На поясе меч. Усы длинные, русые, свисали вниз. Глаза цепкие, быстрые. Осмотрел меня с головы до ног. Пальцы напрягались.

Зоря обернулась. Увидела меня. Лицо дрогнуло. Улыбка разошлась медленно, растянула губы, тронула щёки.

– Ты кто такой ещё, входишь как к себе домой? – сказал мужчина в доспехах. Меч вышел из ножен наполовину. Лязгнул металл.

– Это мой брат. Лукьян. – Зоря бросила пучок трав на пол. Подбежала. Обняла. Руки крепко сжали рёбра – я почувствовал тепло сквозь кафтан. Затем отстранилась. Посмотрела мне в лицо. Глаза влажные, серые, в красных прожилках.

– Отпустил тебя всё-таки Мстислав. Выпустил из клетки.

– Из какой клетки? – спросил я.

– Ты же в тюрьме сидел. Я сюда пришла помочь, чтобы вызволить тебя.

– Я выполнял поручение князя в обмен на свободу.

– Что? – Зоря отошла на шаг. Улыбка сползла.

– Долгая история. А когда вернулся, сказал, что ты сюда пошла. Людям помогать.

– Вот оно как, старый… – Зоря посмотрела на старосту.

Тот вышел вперёд. Плечи расправил, но неуверенно. Остановился в двух шагах. Осмотрел моё лицо – сперва правую половину, молодую. Потом левую, старую. Глаза задержались на морщинах, на седом глазу. Зрачки его сузились. Три пальца правой руки сами сложились в щепоть, поднеслись ко лбу, к груди, к плечам – перекрестился. Затем отряхнул рубаху, будто пыль согнал.

– Мирослав, – сказал он. – Староста здешний. А это Радомир, наш стражник, за порядком смотрит.

Мужчина в доспехах у двери кивнул. Меч в ножны убрал, но пальцы с рукояти не снял.

– А это Глафира, – продолжил Мирослав, кивнув на женщину у стены. – У неё дочь позавчера… покончила с собой.

Глафира не подняла головы. Пальцы на коленях сжались крепче.

– Беда у нас, – выдохнул староста. – Люди сами себя губят. За последние два месяца – шестеро. Первый – пастух, в петлю полез. Второй – кузнец, выпил щёлок. Третий – вдова, кинулась в колодец. Четвёртый – парень молодой, бросился на косу горлом. Пятая – девка, утопилась в ручье, где воды по пояс. Шестая – дочь Глафиры, повесилась на собственной косе в сарае. И это только те, кого нашли. Может, ещё кто в лесу лежит. Мы не знаем.

– Нам-то что, – сказал я. – Зоря, пошли домой.

Радомир и Мирослав переглянулись. Женщина завыла в себя – тихо, утробно, раскачиваясь на лавке.

– Лукьян. Помочь им надо. – Зоря взяла меня за руку. Пальцы тёплые, крепкие.

– Зачем? Мало ли самоубийц?

– Ты же понимаешь, что неспроста так.

– Возможно. Только обвинения с меня сняты. Можно идти.

Староста прокашлялся. Посмотрел на сестру.

– Сколько заплатить нам? – спросил он. – Что попросите взамен?

– Ничего не попросим. – Зоря не сводила с меня глаз. – Помоги мне, Лукьян. Без талантов твоих не найти мне причину.

Я прошёл к лавке. Сел. Локти упёр в колени. Пальцы сцепил под подбородком. Почесал бороду – щетина жёсткая, отросшая, колола ладонь.

– Почему ты думаешь, что люди не сами себя в могилу сводят? – спросил я.

Зоря хотела ответить, но Мирослав перехватил:

– Перед смертью ведут себя странно. – Он побрёл по комнате, руки за спину. Остановился у окна, уставился на улицу. – Глафира, расскажи ему.

Женщина на лавке чуть приподняла голову. Платок съехал на лоб, открыл седые корни волос. Глаза красные, влажные, но уже без слёз – выплакала всё. Смотрела в угол, в пустоту, будто там что-то стояло. Губы дрогнули. Заговорила тихо, сдавленно:

– Дочь моя, Любава… неделю была сама не своя. Плакала ночами. Ей всего-то пятнадцать было. А она мне такое рассказывала… – Голос сорвался, она сглотнула. – Как грешила, как… Я не могу такое повторить. Как гуляла она с парнями за околицей, как юбку задирала перед ними, как смеялась над убогим Никодимом – он заика у нас, кривой на один глаз, а она с подружками его дразнила, камнями кидала. Как у матери моей, бабки своей, кольцо серебряное украла – единственное, что от покойного деда осталось. Продала прохожему за ленту алую. Ленту ту в волосы вплела и ходила по деревне, хвасталась. А потом пришла ко мне, села вот тут, где ты сидишь, и говорит: «Мама, я плохая. Я такая плохая, что жить не должна». Я ей: «Что ты, доченька, Господь милостив, все грешны». А она: «Нет, мама. Ты не знаешь. Я ещё хуже, чем ты думаешь». И рассказала, как у отца моего, деда её, что лежачий был, воду отняла, когда пить просил. Сказала: «Помрёшь скорее – комната освободится, я там жить буду». Он к утру помер. Не от воды – от сердца. Но она-то не знала. Она думала – это она его…

Глафира замолчала. Пальцы на коленях сжались, побелели. В горнице повисла тишина. Зоря стояла у печи, опустив голову. Мирослав у окна не шевелился.

– Она мне это всё рассказала, – продолжила Глафира еле слышно. – И будто камень с души сняла. Улыбнулась даже. Сказала: «Теперь легче». А наутро я нашла её в сарае. На косе. Своя коса, русая, длинная – на балку закинула и… – Она не договорила. Уткнула лицо в ладони. Плечи затряслись.

– И что тут необычного? – спросил я. – Человек правду рассказал. За правду не умирают.

– До этого такое у многих было, – добавил староста. – Отец мой, Тимофей, царствие ему небесное… – Он перекрестился. – Месяц назад тоже каяться начал. Ходил к батюшке нашему, отцу Герасию. А потом и ко мне пришёл. Сел на эту же лавку и давай рассказывать. Я его таким никогда не видел. Он ведь кузнецом был, полвека молот в руках держал. Руки – что клещи. Характер – кремень. Никогда ни на что не жаловался. А тут сидит и плачет, как дитя.

Мирослав отвернулся к окну, но продолжал говорить:

– Рассказал, как в молодости, ещё до женитьбы, у соседа корову со двора увёл. Не со зла – нужда была, жрать нечего, мать больная лежала. А сосед тот на корову молился – одна кормилица. Как пропала – запил с горя, жену свою бить начал, та к зиме померла от побоев. Отец мой это знал, но молчал. Полвека молчал. Ещё рассказал, как брата своего младшего в солдаты спровадил, чтобы наследство одному досталось. Брат тот сгинул без вести, и отец всю жизнь думал – не иначе как убили. Ещё рассказал, как у купца проезжего кошель с серебром срезал на ярмарке. Купец тот разорился, по миру пошёл, и отец не знал, жив ли он, мёртв ли. Полвека с этим жил и молчал.

Староста замолчал. Пальцы его мяли край рубахи.

– А потом, за пару дней до того как утопился, сидел в углу у себя в комнате. Лицо царапал. Ногтями, до крови. Я к нему – «Батя, ты чего?» А он: «Не могу, сынок. Внутри всё горит. Внутри эта… она меня ест. Я думал – расскажу, легче станет. А стало хуже. Я теперь каждую ночь их вижу. Соседа того, жену его, брата, купца. Стоят у кровати и смотрят. Ничего не говорят. Просто смотрят». А через день пошёл к реке – и не вернулся. Воды в лёгких не было – он в неё лицом упал и не дышал. Сам. Силой.

Мирослав повернулся ко мне.

– Таких ещё отец Герасий немало расскажет. Все к нему ходили, исповедовались. Такие страсти рассказывали перед кончиной своей. Что пастух, что кузнец, что вдова – все. Каждый. А батюшка слушал. За всех молился. И молчит теперь. Третий день из дома не выходит.

Я вышел во двор. Дверь скрипнула за спиной. Воздух чистый, прохладный. Пахло крапивой и тёплой землёй. Солнце стояло высоко. Ветер тянул с луга, приносил запах травы. Где-то далеко стучал топор.

Я прикрыл молодой глаз. Мир выцвел. Старый глаз открылся. Деревня покрылась серой пеленой – дома, плетни, деревья стали плоскими, будто нарисованными углём на холсте.

Осмотрелся. Бросил взгляд налево – кузня, угол дома, пустая телега. Ничего. Направо – ручей, ивы, мостки. Ничего. Прямо – улица, колодец, собака спит у плетня. Ничего. Вверх – небо белое, без теней, без движения. Ничего. Вниз – земля под ногами, трава, муравей ползёт по сапогу. Ничего.

Я обернулся через плечо – дом старосты, крыльцо, дверь приоткрыта. Ничего. Взмахнул взглядом дальше – огороды, гряды, пугало в рваном кафтане. Ничего. Ещё дальше – околица, поле, стерня до горизонта. Ничего.

Вся деревня была серая, ровная, пустая. Ни одного красного пятна. Ни одной тени, кроме собственной.

Открыл глаза. Мир вернулся: краски, свет, ветер. И тут же голову пробило болью – острой, от уха до уха, будто раскалённая спица прошла через затылок. Я пошатнулся, упёрся ладонью в косяк. Лоб вспотел холодным потом, капли покатились по вискам. Перед глазами поплыли круги – красные, жёлтые. Я зажмурился, потёр веки пальцами. Боль отпустила не сразу – откатывалась медленно, толчками, оставляя гул в висках.

Отдышался. Толкнул дверь. Вошёл в дом.

Зоря стояла у стола, руки на груди. Увидела моё лицо – и всё поняла без слов.

– Ничего нет, – сказал я.

– Что значит – ничего нет? – Радомир поднял брови.

– Уверен? – спросила Зоря.

– Лихо тоже в деревне жило, по ту сторону. Но тогда всё залито было им. Краснотой густой. А тут – ничего.

– Лихо… краснотой… Ты что, колдун? – Радомир присел на лавку, подался вперёд. Глаза сузились. – Бесов искал у нас?

– Спокойнее. – Мирослав положил руку ему на плечо. Ладонь у него была широкая, крестьянская, но сейчас подрагивала. – Ты видишь больше, чем мы, так?

– Так.

– И ничего?

– Всё на своих местах.

– И… что это значит? – Мирослав повернулся к Зоре.

Она посмотрела на меня с немым вопросом.

– Значит, – начал я, – что тела нет. Проявлений в этом мире. Одержимости. Но… обычно я даже духов вижу.

Тишина повисла в горнице. Слышно было, как муха бьётся в окно. Глафира замерла на лавке, перестав раскачиваться. Мирослав сглотнул – кадык дёрнулся. Радомир перекрестился, выдохнул.

Я почесал затылок. Пальцы прошлись по влажным волосам, по шраму, что тянулся от уха к макушке.

Зоря стояла, свела губы, руки в боки.

– Я помогу, – сказал я. – Только, староста, ты будешь должен вещь мне. Самую близкую, какая только есть.

– Самую близкую… – Мирослав распробовал слова на вкус, будто они горчили. – Ни денег, ни иного добра? Просто… безделушку?

– Не безделушку. – Я подошёл к выходу, взялся за дверную ручку. – Трупы есть ещё свежие? Рассмотреть бы.

– Нету. Всех похоронили.

– Раскопать надо.

Глафира одёрнулась на лавке, вжалась спиной в стену. Радомир фыркнул, покачал головой:

– Точно колдун.

– Лукьян, давай без этого, – Зоря улыбнулась неловко, развела руками, будто извиняясь перед остальными.

– Надо определить, было ли самоубийство на самом деле, – сказал я. – Были ли паразиты в их телах. Осмотреть внимательно, как именно подтолкнули каждого. Следы проклятий, порч. Может, на телах будет…

– Давай для начала с отцом Герасием поговорим. Он видел каждого перед смертью. – Зоря взяла меня за руку и вышла со мной наружу.

Мы оказались вдвоём. Ветер развеял её волосы – русые пряди взметнулись, упали на плечи. Солнце осветило лицо, тени под глазами стали глубже.

– Если тут ничего не найду – мы уйдём, – сказал я. – Поверь мне, тут нет даже следов иного.

– Давай попробуем хотя бы. – Она взяла мою ладонь в свою. Пальцы её скользнули между моими – тонкие, тёплые. Переплела ладонь к ладони, сжала. – Негоже людей без помощи оставлять.

– Тогда пошли к Герасиму. – Я сжал её руку крепче. Потная, тёплая.

Мы шли по улице. Деревня провожала нас взглядами. Баба с корзиной белья застыла у плетня, прижала узел к груди. Мужик у кузни опустил молот, уставился исподлобья, пот со лба вытирать не стал – так и замер с тряпкой в руке. Дети перестали играть, сбились в кучку, смотрели молча. Старик на лавке отложил корзину, прищурился, провожал нас взглядом, пока мы не прошли.

Часовня стояла на краю деревни, у самого леса. Небольшая, рубленая из сосновых брёвен, уже потемневших от времени. Крыша двускатная, крытая дранкой, конёк порос мхом. Над входом – крест деревянный, простой, без позолоты. Ступени выщерблены тысячами шагов. Стены проконопачены мхом, кое-где пакля выбилась наружу. Оконце одно. Внутри темнело.

Рядом с часовней – звонница. Три столба, перекладина, на ней – колокол. Небольшой, бронзовый, с зеленоватым налётом. Верёвка свисала вниз, конец обмотан вокруг столба.

Дверь часовни была закрыта. Зоря поднялась на крыльцо. Я за ней. Она стукнула раз – костяшками, осторожно. Тишина. Стукнула ещё – громче. За дверью не отозвались.

– Отец Герасий! – позвала она. Голос дрогнул, но она выпрямилась, поправила пояс на безрукавке. – Это Зоря, знахарка. Я с братом. Открой, пожалуйста. Мы поговорить.

Тишина. Только ветер качнул колокол – тот глухо звякнул, и звук поплыл над деревней, затихая.

– Может, в другом месте он? – спросил я.

– Нет. Видела его тут когда пришла. – Зоря постучала снова. Настойчивее. Кулаком.

Мы ждали. Ветер качнул верёвку колокола – та заскребла по столбу. Где-то в лесу за часовней заухала сова. Солнце уже клонилось, тени вытягивались, ползли по земле. Она всё стучала.

За дверью послышались шаги. Медленные, шаркающие – будто ноги не поднимали, а волокли по полу. Остановились. С той стороны донёсся голос:

– Исповедоваться… нельзя.

Пьяный. Слова спотыкались друг о друга, слипались в кашу.

– Нельзя брагу в часовне распивать, – сказала Зоря. Голос у неё стал строже, плечи расправились. – Открой, поговорить надо.

– Кто вы?

– Знахарка я. И мой брат.

За дверью закашлялся батюшка. Потом сплюнул.

– Знахарка – это… значит, бесовское это. Нельзя тебе сюда.

– С каких пор? – спросила Зоря.

– Сначала было Слово… и Слово было Бог…

Я достал серп. Лезвие тускло блеснуло. Сунул остриё в щель между дверью и косяком, нащупал крючок. Дёрнул. Железо скрежетнуло, крючок выскочил из петли. Дверь подалась. Я рванул её на себя.

Отец Герасий стоял, привалившись плечом к дверному полотну. Когда дверь ушла – он потерял опору и рухнул лицом вперёд. Грохнулся на дощатый пол, выставил руки – не успел. Лоб приложился о половицу. Глухой стук. Он застонал, перевернулся на спину, заморгал.

Был он немолод – лет пятьдесят. Волосы седые, сальные, прилипли к черепу. Борода редкая, клочьями, в крошках. Ряса чёрная, заляпанная воском и брагой, на животе – мокрое пятно. Из-под рясы торчали босые ноги – грязные, с жёлтыми ногтями. В руке он сжимал глиняную кружку – пустую, но ещё пахнущую кислым. Глаза мутные, красные, белки в лопнувших жилках. Он щурился, пытался рассмотреть нас, с трудом.