Текст книги "Чужъ (СИ)"

Автор книги: Вадим Беликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Зоря уже развела огонь. На столе стоял чугунок, доска, нож.

– Свеклу чисти и режь соломкой. – Она бросила мне нож. – Мелко, но не в кашу.

Я чистил. Свекла была сочная, тёмно-бордовая, пальцы сразу окрасились. Резал долго, старался ровно. Зоря тем временем шинковала капусту – нож ходил быстро, полоски ложились одна к одной.

– Лук и морковь – на зажарку, – сказала она. – Сперва лук, до золотого. Потом морковь. Масла не жалей.

Я взялся за лук. Нарезал полукольцами. В сковороду плеснул масла – конопляного, тёмного, с горчинкой. Лук зашипел, запахло сладким. Я мешал деревянной ложкой, ждал, пока станет прозрачным и по краям пойдёт золото. Потом добавил морковь – она легла оранжевыми кружочками, масло сразу окрасилось. Мешал, пока морковь не стала мягкой.

Зоря бросила свёклу в чугунок с кипящей водой. Следом – капусту. Чугунок был старый, чёрный, с отбитым краем. Вода бурлила, пена поднималась – сестра снимала её ложкой.

– Картошку – кубиками, – сказала она. – И бросай.

Я нарезал, бросил. Картошка ушла на дно, вода успокоилась. Зоря посолила, добавила лавровый лист, несколько горошин чёрного перца. Накрыла крышкой.

– Теперь зажарку.

Я выложил лук с морковью в чугунок. Масло растеклось по поверхности золотыми кругами. Зоря помешала.

– Уксусу надо. Чуть-чуть. И сахару щепоть. Чтобы свекла цвет не потеряла и кислинка была.

Я подал ей бутылёк с уксусом. Она капнула, попробовала, добавила ещё. Потом сахар – белую щепоть бросила в чугунок.

– Теперь пусть томится. А ты – за сметаной.

Я вышел. Соседка жила через два дома. Старуха Дарья – сухая, маленькая, вечно в платке. Увидела меня в окно, вышла на крыльцо.

– За сметаной?

– За сметаной.

– Зоря борщ варит? Чую. – Она скрылась в доме, вынесла крынку. – Держи. Свежая, утренняя. Густая – ложка стоит.

– Что взамен?

– Ничего. Ты в прошлом годе у меня плетень чинил, забыл? Я не забыла. Иди, пока тёплая.

Я взял крынку. Сметана была холодная, белая, с жёлтой плёнкой сверху. Пахло сливками.

Вернулся. Зоря уже сняла чугунок с огня. Борщ томился, густой, тёмно-красный, почти вишнёвый. Она разлила по мискам. В каждую – ложку сметаны. Я нарезал хлеб – чёрный, ржаной, с твёрдой коркой. Мы сели за стол.

– Вкусно, – сказал я, зачерпнув ложкой.

– Свёкла хорошая. Сладкая. И уксус в самый раз.

– Сметана тоже.

– Дарья дала?

– Да. За плетень.

– Помню тот плетень. Ты тогда весь день провозился.

– Там три доски гнилые были.

– А стал как новый.

Мы ели. Ложки стучали о миски. За окном садилось солнце. В доме пахло борщом, дымом, уксусом. Зоря сидела напротив – раскрасневшаяся от печного жара, волосы выбились из-под платка. Она дула на ложку, щурилась от пара.

Глава 21. Сторона

Луна стояла высоко – большая, круглая, заливала дорогу серебром. Звёзды высыпали щедро. Ветер стих, сверчки пели в траве.

Мы стояли у калитки. Зоря придирчиво осматривала доспех, поправляла каждую пластину. Пальцы её скользили по ремням – проверяла, туго ли затянуты, не ослаблет ли что в дороге.

– Вот так. – Она затянула ремень потуже, язык прикусила, напряглась. Кожа скрипнула. – Вечно он висит у тебя.

– Рёбра жмёт.

– Пусть лучше так. – Она проверила пластины на плечах, на боках, потянула за края. Чешуйки лязгнули. Зоря отступила на шаг, поставила руки в боки, оглядела меня с головы до ног. – Ну вот. Выглядишь как ратник. Серп наточил?

– Да.

Она взяла с плетня узелок – серую холстину, перевязанную бечёвкой. Протянула мне.

– Тут хлеб, вяленое мясо, сушёные яблоки. И мазь от ран – на волчеягоднике, жжёт, но заживляет быстро. И бинты чистые. Соль в тряпице.

Я взял узелок. Он был тяжёлый, тёплый от её рук.

– Спасибо.

– Будь осторожен с Марой. Не верь ей, слышишь?

– Я знаю.

Она обняла меня. Крепко, как только могла. Пальцы вцепились в доспех, прижали пластины к груди. Потом отстранилась, встала на цыпочки и поцеловала в лоб. Губы сухие, тёплые. Отошла на шаг. Скрестила руки на груди.

– Иди. Она ждёт.

Я пошёл через поле. Трава под ногами была мокрая от росы. Сапоги скользили. Я не оборачивался. Знал, что она стоит у калитки и смотрит вслед, пока я не скроюсь в лесу. Впереди, у кромки деревьев, уже белело платье Мары.

Мара стояла на том же месте, где мы оставили её три дня назад. У кромки леса, где кончался лунный свет и начиналась тень. Стояла ровно, как свеча. Руки опущены вдоль тела, ладони раскрыты к земле. Белое платье не шевелилось, хотя ветер бродил по полю. Волосы лежали на плечах неподвижно. Она смотрела на меня – глаза блестели в темноте, как у кошки.

Когда я подошёл, она взяла меня за руку. Пальцы её были прохладные, сухие. Она повернулась и повела меня в лес – чуть впереди, не оборачиваясь. Её платье было с глубоким вырезом на спине – ткань расходилась от плеч до поясницы, открывая бледную кожу. Лопатки двигались плавно при каждом шаге. Позвоночник проступал тонкой линией. Лес мелькал старый, ночной, полный звуков и запахом грибов. Где-то капала вода с ветвей. Сучья хрустели под сапогами. Лунный свет просачивался сквозь деревья.

– Три дня тебя ждала, – сказала она, не оборачиваясь.

– У Зори крыша прохудилась. Над печью. Три доски сгнили, видно, снегом продавило ещё по зиме. Пришлось лезть наверх, смотреть. Одну доску снял – под ней стропило треснуло. Надо было менять. Пошёл к Дарье, у неё сын лес валил, остались брёвна. Выбрал подходящее, обтесал топором. Пока подогнал – день прошёл. Потом ещё дранку менял – старая в труху рассыпалась. Зоря снизу подавала, я сверху прибивал. А там и печь остыла – заодно трубу прочистил, сажи набилось – полведра.

– Работящий ты.

– Куда мы идём?

– К пруду в чаще. Тут недалеко.

– Что за пруд?

– Только ночью глубокой открыт. Он к Кощею нас приведёт.

– Ты тоже идёшь?

– Конечно. – Она усмехнулась. – Мне же нужно там быть, чтобы своё забрать.

– Там – это где?

– Увидишь. Только ты… – Мара остановилась, повернулась ко мне. Глаза прищурила, коснулась пальцем лезвия серпа. – Будь готов к бою. Колодец тот водяной сторожит. Просто так не пустит.

– Никогда не встречал водяных.

– Он не просто водяной. Он старый. Очень старый. Сидит на дне и ждёт. Кожа у него как у сома – скользкая, серая, ни чешуи, ни шерсти. Пальцы длинные, с перепонками до самых костяшек. Глаза белые, навыкате, без век, никогда не моргает. Смотрит сквозь воду. Голос у него низкий, как камни под водой перекатываются. Он не говорит – он поёт. И песня его затягивает. Ты слышишь и хочешь шагнуть в воду. Шагнуть, лечь на дно, закрыть глаза. Многие так и сделали. Они до сих пор там – стоят на дне, среди коряг, и смотрят вверх мёртвыми глазами. Справишься?

– Попытаюсь.

Мы шли ещё долго. Лес становился гуще, тропа пропала. Мара вела меня через бурелом, через заросли папоротника, через ручьи, что блестели в лунном свете. Ветки хлестали по лицу, она не останавливалась.

Наконец лес расступился. Мы вышли на поляну – круглую, залитую лунным светом. Посреди неё лежал пруд. Небольшой, шагов двадцать в ширину. Вода была чёрная, неподвижная. По краям торчал камыш, высокий, сухой, он стоял стеной и тихо шелестел. Над водой вились стрекозы – синие, с прозрачными крыльями. Они летали бесшумно, замирали в воздухе и снова срывались с места. Светляки пульсировали в траве зелёными искрами.

Я достал серп. Лезвие блеснуло.

– Я скоро буду. Жди тут.

– Никуда не пропаду. – Мара пропустила меня вперёд.

Я прикрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир выцвел. Пруд, камыш, поляна – всё стало серым, плоским. Красных пятен не было. Ни духа, ни тени. Я открыл глаз и пошёл вперёд, вглядываясь в землю.

Следы. Свежие. Я присел на корточки. Отпечатки сапог – мужские, широкие, глубокие. Человек шёл уверенно. Каблук стоптан наружу. Рядом с отпечатком, на траве, зацепилась нить – шерстяная, грубая, тёмно-синяя. Она тянулась цепочкой, исчезая в камышах.

Я пошёл по следу. Камыш расступился, и я увидел пруд вблизи. Вода была красной от кровяных разводов. Они расходились от центра, смешивались с лунным светом, и казалось, что пруд светится изнутри.

На берегу лежало тело. Части. Крупные куски серой плоти, разбросанные по траве. Я присел. Голова – огромная, круглая, с белыми глазами навыкате. Рот раскрыт, зубы мелкие, частые. Шея перерублена наискось – одним ударом. Чистый срез. Мечом. Очень острым.

Туловище – грузное, бесформенное, кожа серая, скользкая. Конечности – длинные, с перепончатыми пальцами. Одна рука отрублена по локоть, другая – по плечо. Ноги подогнуты неестественно. Внутренности вывалились в траву – сизые, влажные. Всё было порублено.

Я провёл пальцем по траве. Кровь. Густая, холодная. Поднёс к лицу. Запах – сладковатый, с тиной. Лизнул. Вкус – соль, вода, гниль. Ничего человеческого. Только запах крови водяной твари.

Я выпрямился и осмотрелся. Следы уходили в воду – туда, где ещё не разошлись красные разводы. Кто-то вошёл в пруд.

– Он и вправду выглядит так, как я описала. – Мара присела рядом. Опустила ноги в воду, болтала ими, разгоняя красные разводы.

– Судя по всему, его зарезал человек. Один.

– Чем удивляешься?

Я взял отрубленную руку водяного. Поднял, повернул к лунному свету. Срез ровный. Кость перерублена под прямым углом, плотная, твёрдая, как дубовая сердцевина. Лезвие должно быть острое, как бритва.

– Смотри. – Я показал Маре место среза. – Кость твёрдая, жёсткая. Меч вошёл под углом, перерубил сустав, рассёк. Это не удар мясника.

Я прошёл по следам. Остановился у камыша, где трава примята.

– Водяной атаковал отсюда. – Я показал на глубокие борозды в глине – следы перепончатых ног. – Он выскочил из воды, попытался схватить. Видишь – пальцы впились в землю, сорвали траву. Но промахнулся.

Я повернулся к центру поляны.

– Тот, кто его убил, ушёл вправо. Один шаг. След узкий, носок развёрнуто. Он перестроился. – Я показал на отпечаток сапога. – Отсюда первый удар – по левой руке. Водяной замахнулся, но не успел. Рука отлетела в траву.

Я шагнул дальше.

– Второй удар – по ноге. Видишь – здесь водяной упал на колено. Глина продавлена глубоко, всем весом. Отсюда третий удар – по шее. Сверху вниз, наискось. Голова покатилась в воду. Всё. Три удара. Три движения. Ни одного лишнего.

Я выпрямился.

– Кто-то вошёл в пруд. Кто-то в кольчуге, с острым мечом. Кто-то, кто убивает одним ударом. Кто-то, кто прошёл здесь до нас и ушёл… под воду…

Я наклонился и поднял нить. Она лежала в траве, тянулась от кромки леса, через поляну, прямо к воде. Шерстяная, грубая. Она была целой. Ровной. Натянутой. Я потянул – нить не поддалась. Она уходила в пруд и исчезала в красной воде.

Я провёл пальцами по нити. Шерсть кололась, цеплялась за мозоли. Пахла овчиной и дымом, золой, старым домом. Я поднёс к глазам. В лунном свете она блестела, будто влажная. Но была сухой.

– Это шерстяная нить. Из клубка. Она ведёт прямо в воду.

– Значит, все дороги ведут в пруд. До встречи на той стороне. Я буду рядом.

Она оттолкнулась руками от берега и соскользнула в воду. Вошла без всплеска, без кругов. Белое платье мелькнуло под поверхностью и исчезло в темноте.

Я бросил нить. Она закачалась на воде и медленно пошла ко дну.

Подошёл к краю. Вода была красная, но прозрачная – лунный свет проникал глубоко, и я видел, как нить исчезает в темноте. Я опустился на колено. Окунул руку. Вода холодная. Пахла тиной и железом. Я повёл пальцами под водой и почувствовал ветер. Слабый, но явственный – он обдувал кожу, шевелил волоски на руке. Под водой дул ветер.

Я прыгнул. Вода сомкнулась над головой – холодная, густая, она давила на уши, на глаза, на грудь. Я не дышал. Открыл глаза. Вода была красной, прозрачной – я видел, как нить уходит вниз, в темноту, и исчезает. А потом меня рвануло вверх, сама вода вытолкнула меня, как пробку. Я вынырнул. Выбрался на берег. И замер.

Ветер ударил в лицо – рывками, сухой, горячий. Он пах пеплом. Я стоял на четвереньках, осматривался. Вокруг были пеньки. Чёрные, мёртвые, обугленные. Они торчали из земли, как гнилые зубы. За ними – пустота. Бескрайняя, серая, уходящая в никуда.

Я выпрямился. Одежда была сухой. Ни капли воды. Только пепел на сапогах, на руках, на лице. Я стряхнул его. Он был мягкий, как мука, и пачкал пальцы серым.

Воздух был красным. Само небо было тёмно-красным, как запёкшаяся кровь. По нему ползли облака – чёрные, тяжёлые, они заслоняли свет, и тени бежали по мёртвой земле. Вдали, у самого горизонта, висело солнце. Алое, размытое. Оно не грело, висело как глаз мертвеца. Пустота. На сколько хватало глаз – ничего. Ни дерева, ни куста, ни травинки. Только пепел. Земля под ногами была серая, спекшаяся, в трещинах. Ветер гнал пепел волнами – он кружился, закручивался воронками, оседал на пеньках. Воздух впивался в кожу, сушил губы, щипал глаза. Я моргнул – веки скрипнули, как наждак.

Я закрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир стал красным. Всё – земля, небо, пеньки, солнце – было пропитано алыми нитями. Они тянулись от горизонта до горизонта, сплетались, дрожали, пульсировали, как вены. Красный цвет заливал всё. Я повернул голову, ища белое пятно – платье Мары.

– Мара? – Тишина. – Мара!

Вдали послышался звук. Так скрипят колёса старой телеги по сухой земле. Я схватился за серп. Вгляделся.

По дороге – единственной дороге среди мёртвых пеньков – катилась телега. Огромная, сколоченная, запряжённая двумя чёрными быками. Рога их были спилены, глаза мутные. На телеге, на ворохе каких-то мешков, сидел мужчина. Увидел меня. Натянул поводья. Быки встали, опустили головы. Он спрыгнул на землю, выхватил из-под мешков молоток, тяжёлый, кузнечный, с длинной рукоятью. И пошёл ко мне. Хромал. Спешил, подволакивая ногу.

Был он невысокого роста, на полголовы ниже меня. Одет как крестьянин: рубаха льняная, порты суконные, сапоги стоптанные. Но тело его было неправильным. Плечи неровные – одно выше другого, спина скручена, будто позвоночник не мог решить, куда расти. Руки короткие, с толстыми запястьями. На левой кисти – шесть пальцев. На правой – четыре. Голова вжата в плечи, шея короткая, незаметная. Уши низко посажены, одно меньше другого. Лоб узкий, покатый, с глубокими складками. Глаза широко расставлены – один выше, другой ниже. Нос приплюснут, ноздри вывернуты. Губы тонкие, слюнявые. Подбородок маленький, скошенный назад.

– Ты кто такой?! – Он сжал молоток двумя руками. Ноги дрожали. Подошёл ближе, остановился в трёх шагах. На виске билась жилка.

– Лукьян.

Мужик напрягся. Бросил взгляд на серп, вытянул голову и прищурил глаза.

– Я тебя не видел. Какой ещё Лукьян?

Он подошёл вплотную. Изо рта несло чесноком – кисло, будто он жевал его с утра. Он опустил молот. Я приготовил лезвие. Он рассматривал мою старую половину лица – морщины, седой глаз, дряблую кожу.

– Ты вроде из наших. Тебя отец Лукьяном назвал?

– Мать.

– Мать? – Он почесал нос пальцами. Затем засмеялся со свистом. Смех выходил из него толчками, будто он давился и радовался одновременно. Потом хлопнул меня по плечу.

– Ты чего тут? Сено косишь? – ткнул пальцем по рукояти серпа. Заливался смехом. – Пошли, довезу! Ты уж прости, Лука, что не узнал тебя. У меня последнее время с головой всё не так.

Он развернулся и побежал к телеге – хромая, припадая на левую ногу. Пнул быка в бок – тот всхрапнул, переступил. Мужик залез на телегу, схватил вожжи и рукой показал мне место рядом с собой, на мешках.

Я забрался. Телега скрипнула. Мешки были набиты чем-то мягким – не то соломой, не то тряпьём. Он дёрнул вожжи, причмокнул. Быки тронулись. Колёса заскрипели, телега покатилась по серой дороге. Ветер дул в лицо, нёс пепел. Вокруг, сколько хватало глаз, тянулись мёртвые пеньки.

– Что везёшь? – спросил я.

– Да товар всякий, на ярмарку. Праздник. Тряпьё везу, одежды для батраков, холстину, нитки, иглы. Всё, что в хозяйстве сгодится. Меня, кстати, Жихарём звать.

– По какому поводу праздник?

– Как по какому? Отец невесту себе нашёл новую. Матерью будет наших братьев и сестёр новых. Ты вот от какой матери рождён? Брат мой.

– Я не знаю её имени.

Он рассмеялся. Закатился так, что отпустил поводья. Быки пошли медленнее.

– Тоже, я тоже не знаю! Ну и вопрос я задал. Они то приходят, то уходят.

Смех оборвался. Он резко выпрямился, привстал с мешков. Лицо его изменилось. Руку поднял к глазам, прикрывая от алого света.

– Это же… О мой отец… Это же Крив и Косой. Батраки мои. Братья. – Голос сорвался. – Кто их так?!

Я посмотрел туда, куда он глядел. У дороги, на серой земле, лежали два тела. Скрюченные. Одно – с горбом, плечи выше головы. Второе – длинное, тощее, с вывернутыми ногами. Оба разрублены недавно. Кровь ещё не впиталась в пепел.

Жихарь спрыгнул с телеги, не глядя под ноги. Подвернул больную ногу. Захромал к телам, размахивая руками. Из горла его вырывался то ли вой, то ли хрип.

Я услышал шорох. Пепел зашевелился у самых ног Жихаря. Горстка взметнулась серым облачком. И из-под земли, из пепла, вырвался мужчина.

Он возник стремительно – как змея, что пряталась в норе. В руке его блеснул меч. Длинный. Острый, с золотым оттенком который просачивался в воздух.

Жихарь даже не успел обернуться. Меч пошёл по дуге – сверху вниз, наискось. Лезвие вошло в макушку, раскололо череп. Треск. Кровь брызнула на серую землю. Жихарь захрипел, колени подломились. Тело его начало оседать, но меч уже шёл дальше – клинок рассёк шею, грудь, живот. Один удар. Тело развалилось на две половины. Они упали на пепел с глухим стуком. Внутренности вывалились наружу. Кровь хлынула лужей. Пепел вокруг стал чёрным.

Мужчина выпрямился. Стряхнул кровь с меча одним движением. И посмотрел на меня.

Я спрыгнул с телеги. Сапоги ушли в пепел. Мужчина стоял в десяти шагах. Лицо его было в серой пыли, но злость проступала сквозь грязь – ноздри раздуты, губы сжаты. Он был молод. Волосы стрижены под котелок, цвета солнца. Брови такие же светлые, едва заметные на грязном лице. Кольчуга до середины бедра, поверх неё нагрудник с железными бляхами. Наплечники кованые, наручи с гравировкой. Сапоги высокие, на шнуровке. В руке – меч. Лезвие жёлтое, в серебряной стали, и с него капала кровь Жихаря.

Он рванулся на меня. Меч описал дугу – сверху вниз, наискось. Я встретил его серпом. Сталь ударила о сталь. Искры сверкнули в красном воздухе, осыпались на пепел. Его брови подкинулись вверх. Рот чуть приоткрылся. Он нажал сильнее, мышцы на предплечье вздулись. Я выкрутил лезвие, уводя его меч в сторону, и ударил ногой по его стопе. Сапог врезался в подъём. Он охнул, потерял равновесие, но успел схватить меня за ремень доспеха и перебросил через себя. Земля ударила в спину. Он навалился сверху, занёс меч и остриём ударил мне в лицо. Я увёл голову вправо. Лезвие вошло в пепел у самого уха – холодом обожгло кожу. Я махнул серпом ему в висок. Он дёрнулся назад, зрачки расширились. Отскочил. Потерял равновесие, попытался встать, но упал на колено. Я вскочил. Серп пошёл к его шее. Он не успевал уйти.

Но я не сделал последний шаг.

Ноги были сцеплены. Я рухнул лицом в пепел. Шерстяные нити – тёмно-синие, грубые – обвивали мои голени до самых колен. Они сжимались, ползли вверх. Я рванулся – они держали.

Он встал. Я рубанул серпом по нитям – они лопнули с сухим треском. Мы ударили одновременно. Меч и серп встретились. Искры брызнули в стороны, осыпались. Разошлись. Он выставил меч вперёд, ноги на ширине плеч. Ладони сжимали рукоять. Дышал громко.

– Ты кто такой? – спросил он. Голос звонкий, приподнятый.

– Лукьян… Это ты убил водяного.

– Откуда знаешь? Ты с той стороны? – Он расслабился. Опустил меч. – Но ты тоже… урод.

– Урод.

– Меня Иван зовут.

Глава 22. Ярмарка

Красная пыль поднялась в воздух. Ветер гнал её по опустевшей земле, закручивал воронками, швырял в пеньки. Она оседала на трупах – на разваленном теле Жихаря, на скрюченных батраках. Теребила клочья волос, прилипшие к запёкшейся крови. Ветер выл низко и пыль скрипела на зубах.

Иван убрал меч в ножны и стряхнул пепел с наплечника. Посмотрел на меня.

– Зачем ты пришёл сюда? И как нашёл путь?

– Мой друг подсказал. Я ищу Кощея. Мне нужно убить его.

– Убить… Кощея? – Он нахмурился. Брови сошлись над переносицей. Затем голова опрокинулась назад, и он засмеялся звонко. – Он же бессмертный. Как ты его убивать собрался?

– Сначала надо увидеть его. И смотря, что считать бессмертием. – Я убрал серп за пояс.

– Почему ты хочешь убить его?

– Я кое-кого ищу.

– Невесту? Жену? – Иван расставил руки в стороны. Вены на висках набухли. Он протянул руку вперёд и сжал кулак. – Он забрал мою Василису. Я намерен вернуть её. Вырвать из его проклятых рук.

– Ты что-нибудь знаешь о Кощее? – спросил я.

Из-за пенька выкатился клубок. Шерстяной, тёмно-синий, он проскакал по пеплу, подпрыгнул на кочке и остановился у ноги Ивана. Нить тянулась за ним.

– Только то, что он похищает женщин. Делает из них пленниц и сношает. Они рожают от него… этих. – Иван показал пальцем на тела уродов, разбросанные по дороге.

– Слышал об этом месте?

– Нет. – Иван вышел на дорогу, всматривался через пыль, которая застилала дальний вид. – Плевать мне на него. Только добраться бы до Кощея. Порублю его на куски, заберу любимую и найду выход обратно.

Он взял в руки клубок. Погладил окровавленными пальцами по шерстяным нитям. Кровь впиталась в шерсть, оставила тёмные пятна.

– Он выведет меня отсюда. Так что, как там тебя, Лукьян… Если хочешь убить его – держись рядом. Или не мешайся.

Иван присел на колено. Разжал пальцы. Клубок покатился – сперва по кругу, будто принюхиваясь, потом рванул вперёд. Быстро. Нить ложилась у ног Ивана ровной линией. Клубок удалялся, подпрыгивая на трещинах, и скрылся в алой пелене.

Иван поправил меч на поясе. Проверил, легко ли выходит из ножен. И пошёл вперёд. Я за ним.

Мы шли по дороге. Пепел хрустел под сапогами. Вокруг не было ничего – только пеньки, серые, обугленные. Ветер гнал пыль волнами, закручивал её, швырял в лицо. Алое солнце висело на месте. Нить тянулась впереди, указывая путь.

– А ты почему такой… уродливый? – спросил Иван, не оборачиваясь.

– Родился таким.

– А сражаться где так научился?

– Инстинкт.

– Врёшь. Я в бою всё на твой меч посматривал за твоей спиной. Думал – когда же ты его вытащишь. Ты не вытащил. Бился серпом. Я такого не видел никогда. Это неудобно. – Он перепрыгнул через кочку. Сапоги ушли в пепел на половину.

Я остановился. Ветер дунул в лицо и принёс запах. Дым. Свежий, едкий, с привкусом горелого мяса и смолы. Я всматривался в пеньки. За бугром, в низине, темнели обугленные доски. Они торчали из пепла, как рёбра мёртвого зверя.

Иван остановился.

– Ты чего встал?

– Там что-то горело. – Я вдохнул глубже. Запах досок, соломы, глины. И ещё – горелые трупы. Тлеющие уже несколько дней. Сладковатый смрад разложения, смешанный с дымом. – Деревня.

– Я ничего не чувствую. – Иван вынул меч. Подошёл ко мне. – Проверить надо.

– Да.

Мы вышли за бугор. Внизу, в низине, лежала деревня. Спаленная дотла. Десяток домов, дворы, загоны – всё чёрное… Крыши провалились, стены рухнули. Пепел ещё не осел, ветер гнал его по улице, смешивая с красной пылью. Тела лежали повсюду. Все уродливые. Скрюченные, неправильные. Мы пошли по тому, что было улицей.

Первое тело – мужчина с горбом. Руки связаны за спиной. Горло перерезано. Он лежал лицом в пепел, ноги подогнуты, он умер на коленях. Второе – женщина. Череп размозжён. Рядом с ней – младенец, прибитый к земле колом. Третий – старик. Его привязали к колесу телеги и подожгли. Кожа сползла лоскутами, обнажила кости. Пальцы скрючены. Рот раскрыт. Четвёртый – подросток. Разрублен пополам. Внутренности вывалились в пепел. Пятый – двое мужчин. Они сцепились друг с другом. У одного в руке ещё зажат топор. У другого – вилы, вошедшие в грудь первому. Они убили друг друга. Так и застыли – один на коленях, второй на боку, оба мёртвые. Шестой – молодая женщина. Её прижали к земле и забили камнями. Камни до сих пор лежали вокруг – серые, в бурой крови.

Иван закрыл пальцами нос.

– Кто их так?

– Судя по всему, на них напали такие же. – Я указал на два тела у забора. Оба – с дубинами. Один лежал с проломленной головой. Второй – с ножом в спине. Рядом с ними – тело третьего, без оружия. Он пытался бежать. Его догнали и зарубили топором.

– Они же братья и сёстры друг другу. – Иван опустил руку. – Зачем напали?

Я подошёл к амбару. Крыша обвалилась, но стены уцелели. Внутри – мешки. Я разорвал один. Не зерно. Клубни. Мелкие, сморщенные, тёмно-фиолетовые, почти чёрные. Кожура тонкая, под ней – мякоть цвета свёклы. Я поднёс к лицу. Пахло землёй и сладким, как гнилая слива.

Вышел. У загона лежали быки. Пять ног. Шестая – обрубок. Заколоты, но не разделаны. Кровь запеклась на шкурах.

Откусил клубень. Мякоть хрустнула. Вкус был странный – не то репа, не то яблоко. Сперва сладкий, потом с горчинкой. И ещё холодное, как мята, но без запаха. Язык онемел на миг и отпустило.

– Что это? – Иван потрогал пальцем клубень.

– Видимо, выращивают такое в своей земле.

– На солдат не похожи. – Иван сморщился, сплюнул в пепел. – Пошли уже. От этого вида и запаха… тошно. С ума бы тут не сойти.

Мы вышли на дорогу. Клубок покатился вперёд, нить натянулась. Мы двинулись следом.

Шли долго. Время не двигалось. Алый свет не мерк, не разгорался. Солнце висело на том же месте. Ни вечера, ни утра.

Наконец впереди что-то показалось. Тёмное. Неровное. Оно тянулось по обе стороны дороги, уходило в алую дымку.

– Смотри. – Иван остановился. Показал пальцем.

– Вижу.

Мы подошли ближе. Тела. Десятки тел. Они были повешены по обе стороны дороги – уроды всех видов. Кто-то прибит к столбам кривыми гвоздями – руки раскинуты в стороны, ладони пробиты насквозь. Кто-то подвешен на цепях – обмотанный, сдавленный, звенья впились в плоть. Кто-то висел на верёвках – шеи вытянуты, головы свесились набок. Все полубоком, будто встречали приходящих.

Мы вошли в этот проход. Ноги мертвецов свисали над головами – почерневшие, раздутые, почти касались наших плеч. Они покачивались от ветра. Проход был узкий – Иван откидывал тела руками, они качались, стукались друг о друга. Гнилая кожа шуршала, как старая береста. Где-то капало и скрипела цепь.

Я посмотрел под ноги. Следы. Свежие. Колёса телег, копыта быков. Недавние.

Одно тело висело на деревянном колесе. Огромном, от телеги. Оно было прибито к ободу гвоздями – руки, ноги, грудь. Ветер крутил колесо, и труп вращался – медленно, со скрипом. Как монета, закрученная на столе, но медленней. Лицо то появлялось, то уходило в тень.

Иван откинул ещё одно тело. Проход стал уже.

– Он думает, что это нас напугает? Как бы не так! – усмехнулся он.

– Похоже на развлечение.

– С чего ты взял?

– Они не убиты в бою. – Я кивнул на ближайшее тело. – Видишь – руки пробиты аккуратно. Гвозди ровно. Их не забивали наспех, не швыряли. Их выставляли. Как украшения. Каждого вешали отдельно, кто как лучше смотрится.

Мы шли дальше. Тела не кончались. Они стояли по обе стороны дороги – через каждые десять шагов новые. Кто-то был прибит к столбу за ребро, и тело обвисло, как тряпка. Кто-то висел вниз головой – волосы касались земли, пальцы почернели. У одного не было глаз – глазницы залиты смолой. У другого рот был зашит – теми самыми нитками, грубыми, чёрными

Дорога расширилась. И вдруг тела кончились. Алая мгла расступилась.

Впереди стоял город.

Он вырастал из пепла, как чёрный зуб. Стены были высокие, в десять саженей. Сложены из тёмного камня, грубо отёсанного, подогнанного плотно, без зазоров. Кое-где кладка шла уступами. По верху тянулись зубцы – острые, треугольные, как волчьи клыки. Над воротами поднималась надвратная башня – приземистая, квадратная, с бойницами. Ворота были открыты настежь. Створки – тяжёлые, обитые железом, с коваными полосами крест-накрест. Они ушли в стены, в глубокие пазы.

За стенами, в глубине города, возвышался дворец. Он стоял на холме, выше всех крыш. Стены его были черны, окна узки. Крыша уходила в небо острым шпилем – длинным, тонким, как наконечник копья. Она пронзала алый свет, и облака закручивались вокруг неё, как дым.

У обочины лежал клубок. Он крутился на одном месте, быстро-быстро, собирая шерстяную нить обратно. Нить скользила по пеплу, стягивалась, исчезала в нём.

– Ладно. – Иван достал меч из ножен. Сталь зазвенела, жёлтое лезвие блеснуло в алом свете. – Стражи нигде нет. Это странно. Но ты будь готов к бою.

– Хорошо.

– Иди за мной.

Он пошёл к воротам. Я за ним. Створки были в три человеческих роста, обитые железными полосами, с коваными узорами. Узоры резкие, угловатые – шипы, зигзаги, ломаные линии.

Мы вошли в город. Улицы мощёные. Серый камень, плотно подогнанный, с тёмными прожилками. Дома стояли плотно, высокие, в два-три жилья, с острыми крышами. Углы заострены, как лезвия. Карнизы выступали далеко вперёд, заканчиваясь шипами. Окна узкие, забранные слюдой, тёмной, в свинцовых переплётах. Над каждой дверью кованый козырёк с неровными краями. Строений было много, целые улицы уходили вглубь, к подножию дворца.

И людей было много. Все уродливые. Мужчины с неровными плечами, с лишними пальцами, с глазами на разных уровнях. Женщины с перекошенными лицами, с горбами, с руками разной длины. Дети маленькие, скрюченные, с неправильными чертами, но живые, бегающие меж взрослых.

Ярмарка. Рынок раскинулся вдоль главной улицы, ряды лотков, навесы из грубой ткани. Торговали одеждами из грубого сукна, с вышивкой. Вышивка старательная: геометрические узоры, зигзаги, спирали. Продавцы кричали, зазывали, спорили с покупателями. Мужчина с тремя пальцами торговался с женщиной, у которой не было носа, за отрез ткани. Она щупала сукно, качала головой. Рядом старуха с выпученными глазами продавала горшки – кривые, но расписанные красным по серому.

Музыкант сидел на бочке. В руках держал инструмент – нечто похожее на гусли с трубкой: кожаный мех, костяные трубки, струны, натянутые на кривую деку. Он дул в трубку, пальцы бегали по струнам, и инструмент издавал звук – протяжный, скрипучий, с подвыванием. Мелодия была отвратительной: она не держала ритма, срывалась на визг. Уроды слушали. Кто-то даже притопывал ногой.

Пол под ногами был вымощен камнем – тёмным, с красными прожилками. Он был холодным даже здесь, в вечном алом свете.

Несколько голов обернулись. Сперва мужчина с лицом, стянутым набок. Потом женщина с бельмом на пол-лица. Потом ребёнок. Потом ещё. И ещё. Музыка стихла. Иван застыл. Меч чуть выдвинул вперёд. Бросал глаза на всех. Толпа стояла и шепталась. Сотни уродливых глаз смотрели на нас.

– Здравствуйте! – бросил кто-то из толпы.

Старик выбился вперёд, растолкав соседей. Толстый, грузный. Одет в долгополый кафтан тёмного сукна, подпоясанный верёвкой. Лицо круглое, лоснящееся, с одним глазом – второй заменяла впадина, затянутая кожей. Губы пухлые, влажные, растянуты в улыбке. Вместо ног, от колен, уходили вниз деревянные палки – обструганные, примотанные ремнями к бёдрам. Он опирался на них, как на ходули, и возвышался над толпой на голову. Руки растопырил в приветственном жесте – пальцы короткие, с буграми на суставах.