Текст книги "Чужъ (СИ)"

Автор книги: Вадим Беликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Может, оборотень? – Дружинник двумя руками сжал топор. – Я слыхал о таких. Колдуны, волкодлаки.

– Не похоже. – Я отошёл к ним. – Говорили, тут песни поют. И люди теряются так.

Они кивнули, как один.

– Ладно. Поспим и пойдём дальше.

Я пошёл назад. Горислав взял меня за плечо.

– Стой. – Шептал. – Как это поспим? Сюда приходит кто-то и сидит, с шерстью. Куда спать-то?

– Пока тут никого нет. Если будет что, я дам знать.

Сумерки накрыли лес быстро. Свет погас, поляна погрузилась в синеву. Потом и синева ушла. Стала темень. Ветер стих. Деревья стояли недвижно.

Я сидел у холодного кострища. Не спал.

Горислав ворочался на своей попоне. То на бок, то на спину. Глаза открыты, блестели в темноте. То жмурил насильно, то открывал с выдохом.

Двое дружинников спать отказались сразу. Сели у края поляны, спиной к спине. Один – молодой, с рябым лицом, положил меч на колени. Второй – постарше, с серьгой в ухе, крутил в пальцах оберег – медвежий коготь на шнурке. Глядели в чащу.

Митька храпел у бревна. Грузный спал сидя, привалившись к дереву. Остальные – кто на мху, кто на мешке.

– Слушай, Лукьян, – сказал тихо Горислав. Лежал спиной ко мне. – Ты правда упыря видел?

– Видел.

– Страшный, как говорят?

– А что говорят?

Горислав помолчал. Потом заговорил, всё так же не оборачиваясь:

– Говорят, упырь – он не просто мертвяк. Он сперва своих жрёт. Сперва жену, потом детей, потом родителей. Высасывает кровь по капле, пока те спят. А те не просыпаются – он сон наводит, глубокий, как смерть. Проснутся – а на теле ни ранки, только слабость. И так ночь за ночью, пока не помрут. Тогда он за чужих берётся. Говорят, у него два ряда зубов и язык как у змеи – длинный, раздвоенный. Он им кровь и сосёт. А ещё говорят – он плачет, когда пьёт. Слезами кровавыми. Потому что сам не хочет, а остановиться не может.

Ветер качнул ветви. Листав зелёная упала. Горислав перевернулся на спину.

– Правда? Два ряда? И плачет?

– То, что два ряда, это точно.

Глава 10. Баюн

Холод пошёл по телу – от ступней, от кистей, к груди. Волосы на руках встали дыбом. Правая рука онемела, левая нога – чужие, как брёвна. Глаза открыл. Ночь. Темень. Все спят.

Горислав храпит, запрокинув голову. Дружинники, что сидели на стороже, привалились друг к другу, головы свесили. Сопят. Остальные также.

Издалека, от старого дуба, донёсся звук. Мурчание. Низкое, глубокое, ласкающее кожу. Шло не через уши – через кости. Пальцы расслабились, веки налились тяжестью. Рот раскрылся сам – ни звука. На голову давило сладкое урчание. Сознание ускользало.

Взялся за онемевшую руку. Поднял. По плечо – не моя. Сжал старой рукой. Ногти вошли глубже в кожу. Где-то вдалеке прорвалась боль. Ударил кистью о ствол дерева. Глухо. Ещё раз. Ещё. Бил, пока пальцы не отозвались – искрой, дрожью. Пока не почувствовал каждый сустав.

Ногу оторвал от земли с трудом – будто из глины выдирал. Встал. Покачнулся. Подошёл к Гориславу, взял за плечо, растормошил. Спит. Голова болтается.

– Горислав. – Язык ещё немел, ворочался с трудом. – Горислав!

Пальцами подкатил ему веки. Зрачки бегали из стороны в сторону – как мыши в клетке. Не просыпался.

Мурчание усилилось. Пальцем закрыл молодое ухо. Звук стал ярче – и боль пронзила голову, от виска до затылка. Я упал на колени. Дышать – мелко, часто. Отпустило. Встал. Серп достал.

Молодой глаз закрыл. Старый открылся. Лес стал серым, плоским. На ветви дуба, в той стороне, где висели кости, пульсировало красное пятно. От него сочилась алая дымка, стелилась туманом по земле. Текла меж стволов, огибала корни. Дотянулась до поляны. Обвила спящих. Поднималась выше – по ногам, по рукам, к лицам.

Я пошёл на пятно. Ногу волочил за собой.

Пробрался ближе. Старался тихо – шаг, замираю, шаг. Серп прижат к бедру, чтобы не блеснул на лунном, тусклом свете. Ветки разводил медленно, отпускал без треска.

Дуб стоял надо мной. Черепа застыли. На той ветви, где я нашёл шерсть, сидело нечто. Спиной ко мне. Тёмное. Голову опустило, руки перебирали что-то на коленях.

Тело в мой рост. Пушистое – шерсть густая, чёрная, местами слиплась в колтуны, торчала в стороны. Хвост свисал с ветки, вился судорожно. Одна лапа качалась в воздухе. Кошачья. Пальцы с подушечками, когти втянуты. Мурчание шло от него – низкое, грудное, как котёл на слабом огне.

Чёрная голова приподнялась. Уши вытянулись – острые, с кисточками. Одно повернулось в мою сторону.

– Чего не спишь? – заговорил он. Голос певучий, но хриплый и ломаный.

Я остановился.

– Ты кто?

– Это ты в гости пришёл, тебе и отвечать. – Лапы продолжали копашиться на коленях.

– Лукьян.

Я подошёл ближе. Услышал шкрябание.

Он резко повернул голову. Морда кошачья, шерсть густая, засмоктанная, в слюне. Рот с белыми клыками – верхние торчали вниз, нижние вверх. Нос влажный, чёрный. Усы длинные, подрагивали. Только глаза – навыкате, как у рыбы, вышли из орбит. Смотрели в стороны, горели ярко, отражали лунный свет. Облизнулся – язык шершавый, розовый.

– Так ты почему не спишь, Лукьян? – повторил он.

– Нужно, чтобы спал?

Кот чуть голову склонил, дёрнул ухом.

– Вы за Илюшкой пришли?

– Богатырь?

– Да, ещё какой. Сил немерено. Рычит так, что шишки падают. Не боишься его?

– Знаешь, где он?

– Знаю. Только вы не найдёте его.

– Почему?

Кот обернулся ко мне. Лапой взялся за верёвку, пододвинулся ближе к краю ветви. Достал голову. Рыжая, конопатая. Митька. Кровь капала на землю с шеи, тёмная, густая. Глаза смотрели вверх, рот раззявлен.

Я серп выхватил. Кот закинул голову на ветвь, покрутил по оси.

– Спиртом от него. Так и прёт.

Я бросился вперёд, к его свисающей ноге. Лезвие серпа блеснуло – мимо. Кот дёрнулся, и я рассёк воздух.

Голову поднял – никого. Только ветка качнулась. Шуршание наверху, в кроне. Лапой ударил по одной ветви, зацокотали черепа. По другой – затрещали, забились друг о друга. Звук плясал со всех сторон.

Я смотрел по сторонам. Дуб обошёл медленно. Серп у груди. Ноги перебирал осторожно – сучья, корни. Черепа стучали. То слева, то справа. Кот мелькал в кроне текучей тенью.

Слева. Повернулся. Из куста в кусты пробежал кот. Но не как животное – будто человек, что встал на четвереньки. Перебирался ловко, оттопырив горб.

Шелест сзади. Обернулся. В спину вонзились когти. Запекло. Вошли глубоко, под лопатки. Четыре лапы – все впились. Дыхание в затылок, вонючее. Туша тяжёлая, придавила.

Рванулся назад. Ударил тварь о ствол дуба, прижал своим телом. Кот извернулся, когти прошли по коже, вспороли. Я закричал. Он оттолкнул лапами – я развернулся быстро, рубанул. Серп черканул по коре, срезал полосу.

Хвост обмотал мне ногу – крепко, как жгут. Рванул в сторону. Я упал лицом в мох. Кот прыгнул сверху, когти вырвались из подушек. Зарычал мерзко, протяжно. Я выставил серп вперёд. Лезвие чиркнуло по лапам – кровь брызнула мне в лицо, горячая, густая. Кот покатился кувырком. Сел на две ноги. Смотрел на лапы, облизывал окровавленные подушечки. Зубы сцепил.

– Головой твоей любоваться буду, – прошипел он.

Встал на четвереньки. Одну лапу держал на весу. Кровь капала на мох. Ходил из стороны в сторону – плавно, пружинисто, горб ходил вверх-вниз. Глаза дёргались, горели ярким – рыбьи.

Усы его подрагивали. Кончики загибались вперёд, к земле, потом расходились в стороны, потом снова вперёд. Не как у зверя, что чует добычу. Иначе. Когда он шёл влево – усы шли вправо. Когда вправо – усы влево. Раньше движения – раньше шага.

Он двинулся вперёд. Скачками. Я серп держал перед собой. Кот раскачивал меня – бросок влево, бросок вправо. Я повернулся – он уже рядом. Вцепился в левый бок. Обвил меня. Голова вниз, когти в ногу. Хвост обмотал шею. Стянул.

Одна лапа схватила предплечье – туда, где серп. Растягивала руку, выламывала. Я начал крутиться вокруг оси. Голова кота болталась на весу. Подошёл к дереву, ударил мордой о ствол. Хватка ослабла. Вырвал руку с серпом. Схватил за хвост.

Кот сделал кувырок, пытался вырваться. Морда возле моего лица. Пасть раскрыл – зубы блеснули, целил в руку. Я выпустил хвост в последний миг. Пасть щёлкнула вхолостую. Я пальцами схватил за усы. Рубанул лезвием по ним. Обрезал.

Кот оттолкнулся. Сбил меня с ног. Сам упал на землю. Прыгнул на лапы – повело в стороны. Ноги разъезжались. Пытался закрепиться когтями в земле. Передние лапы поднял, смотрел на меня, рычал. Пена капала с пасти. Когти выпустил на задних, вцепились в мох. Сделал шаг ко мне – повело вправо. Упал. Снова встал – повело назад. Закричал как человек. И скрылся в чаще.

Я упал на спину. Спина вся влажная от крови. Земля холодная, унимала боль. Луна скрылась за облаками – темень, только звёзды кололись.

Оперся на серп. Встал. Влажные дорожки сочились по телу – грудь, бок, нога. Шёл медленно. Ветки ломались под сапогами. Дышал глубоко.

В руке усы. Длинные, чёрные. Дёргались как черви, скручивались, распрямлялись. Я повернул голову в чащу. Закрыл молодой глаз. Дымка – красная точка вдали. Металась туда-сюда.

Крик. Мужики закричали. Я ускорил шаг.

На поляне все уже проснулись. Стояли кругом. За оружие похватались – кто меч, кто топор. Смотрели вниз.

Тело Митьки лежало у бревна. Руки раскинуты, ноги скрючены. Одежда пропиталась кровью – чёрной, уже густеющей. Головы не было. Только рваный край шеи – кожа лоскутами, позвонки белели. Кровь залила мох, пропитала землю.

Горислав подошёл ко мне. Бледный, губы тряслись.

– Что было здесь?!

– Кот. – Я протянул ладонь. На ней дёргались усы.

– Кот?

– Я слышал… мурчание перед сном, – сказал дружинник с серьгой. Глаза бегали.

– Говорили, что тут кот-баюн бродит. Людей ест. – Грузный обнял тело Митьки, прижал к груди. – Никто не верил.

– Неужто он напал…кот? – Горислав сел на бревно. Руками схватился за голову. Качался.

– Ты убил его? – спросил грузный.

– Нет. Сбежал. Но пока не опасен. Если усы не умеет отращивать.

– Надо Митьку похоронить…

Утро показалось над лесом – серое, тихое. Птицы не пели. Свет пробился сквозь кроны, лёг на поляну косыми полосами.

Могилу копали саблями. Земля мягкая, податливая – мох сняли, рыли по очереди. Яму вырыли неглубокую, но широкую. Тело уложили на плащ. Руки сложили на груди. Сверху тело прикрыли плащом. Грузный прочитал молитву – тихо, запинаясь. Каждый бросил горсть земли. Горислав – первый. Я – последний. Земля падала на плащ, на ряднину.

Насыпали холмик. Сверху положили камни. Грузный воткнул в землю две ветки крестом.

– Во сне убил. Мог всех нас так перебить. – Грузный сплюнул. – Как идти-то нам дальше, если тот рыскает тут? Баюн. Горислав?

Десятник вытер пот со лба. Посмотрел на меня.

– Ты нас… защитить от него сможешь?

– Видать, он меня тоже усыпил. На время.

– То есть в следующую ночь опять могут? – Дружинник упал на землю, схватился за голову.

– Уходить отсюда надо. Мы уходим! – сказал другой.

Двое других встали рядом с ним.

– Вы чего это? Вам за что князь платит? – сказал грузный.

– Уж точно не за то, чтобы с таким ворогом драться! – ответил тот.

Горислав поднял палец. Показал в сторону, наверх. Застыл. Все обернулись.

– С… смотрите…

На верхушке сосны сидела чёрная, грузная туша. Глаза блестели вдалеке. Лапами ствол обнял. Хвост бился о воздух.

– Это он?!

– Да, – ответил я.

Трое дружинников переглянулись. Похватали вещи. Дали дёру по лесу.

– Эй, вы! Стоять! – крикнул им грузный. – Горислав, какого чёрта ты молчишь!

Десятник не сводил с сосны глаз. Хотя наверху уже никого не было. Бледный. Губы синие.

– Он перебьёт их. – Я кивнул в сторону, куда убежали дружинники. – Не даст выйти из леса.

Грузный упал на землю.

– Чёрт…мать их…

– Ладно. – Я вышел вперёд. Спина горела, кровь сочилась сквозь повязку. – Надо вывести вас к богатырю.

– Ты с ума сошёл? – Горислав уставился на меня. – Нам бы живыми отсюда выйти. Как же…

– Кот пока займётся теми, кто бежал. У нас есть время, чтобы выйти на богатыря. – Я выставил ногу вперёд. – Идёте?

Грузный встал. Головой помотал.

– Займётся ими… ты так просто это говоришь… Горислав… идём?

– Идём, Секач. – Десятник смотрел по сторонам. Глаза бегали по верхушкам деревьев.

Пошли дальше. Лес становился гуще. Стволы теснились, ветви переплетались над головой – света почти не осталось. Под ногами корни, камни. Шли молча. Секач впереди, Горислав за ним, я позади.

Деревья расступились. Впереди открылось место. И посреди него – деревня. Мёртвая, старая. Дома вросли в землю, крыши провалились, брёвна почернели, поросли мхом и грибами. Улицы заросли бурьяном в человеческий рост. Плетни завалились.

Посреди деревни, на взгорке, стоял идол. Деревянный, высокий, в два человеческих роста. Фигура грубая – голова с усами, руки вдоль туловища, на поясе что-то вроде меча. Краска давно сошла, дерево потрескалось, мох забился в щели.

Секач подошёл, задрал голову.

– Перун. Идол Перунов. – Он перекрестился. – Старый. Давно тут. Ещё до князя Владимира, может.

Я обошёл деревню по краю. Дома – одни остовы. Внутри пусто, темно. Ни костей, ни утвари.

За крайним домом увидел. Могилы. Разрытые. Десятка два – холмики, кресты, камни. Все раскопаны. Ямы зияли чёрным. Земля вокруг сухая, спекшаяся. Из одной торчала кость – берцовая, человечья. Рядом – череп, укатившийся в бурьян.

Я подошёл к идолу. Ещё раз осмотрел. Наклонился, взял горсть земли. Топтанная. Свежая. Среди комьев – часть травинки, влипла в землю. Поднёс к носу. Запах сладкий, влажный. Осока. Растёт только у воды – у ручья, у болота. Здесь такой нет.

Поднял голову на идола. Дерево гладкое. Будто чищенное. Ни сучка, ни зазубрины. Рукой провёл – ладонь скользит. Не погода сгладила. Человек тёр. Позади идола – зола. Старая, серая, втоптанная. Костёр жгли. Давно, но в этом году.

– Кто-то приходил сюда. Наверное, богатырь.

Горислав и Секач подошли ближе.

– Потому что земля мята? – Секач придавил сапогом ком.

Достал ус кота из-за пояса. К носу приложил. Вдохнул глубоко. Потом к губам. Лизнул.

– Ты что делаешь? – Горислав отступил на шаг.

На языке – соль. Рыба. Речная, с тиной. Запах воды, застарелый, но острый.

– Тут есть река, – сказал я. – Надо идти к ней.

– Река? – Секач почесал голову. – Не слышал тут о реки.

– То есть богатырь у реки той? – спросил Горислав.

– Скорее всего. – Я спрятал ус обратно за пояс. – Кот рыбой кормился недавно. Судя по его передвиженям…

Что-то тяжёлое упало в кусты. Ветки дрогнули, листья посыпались. Мы достали оружие. Кусты шевелились.

– Спина к спине, – сказал я. Шёл впереди. Горислав и Секач развернулись, двинулись за мной, прикрывая бока.

Подошёл к кустам. Серпом убрал ветви – раз, другой. Открылось.

Тело. Дружинник, что бежал с теми двумя. Без головы. Лежал на боку, руки подогнуты. Кольчуга сорвана клочьями – звенья разбросаны вокруг, вдавлены в землю. Кафтан разодран. На теле – следы. Когти, глубокие, длинные – рёбра проступали сквозь мясо. На плече – укус. Зубы вошли до кости, раздробили ключицу.

Оба увидели. Побледнели.

– Господи помилуй. – Секач сглотнул, лицо налилось кровью. Вышел вперёд. – Ты, тварь лохматая! А ну выходи сюда! Выходи биться!

Горислав замер над телом. Стошнило – упал на колени, выплеснул на мох.

Я головой покрутил. Молодой глаз прикрыл. Красная дымка прыгала от одного дерева к другому. Смотрела на нас. Близко. На верхушке ели.

– Иди сюда! – кричал Секач.

– Тише. Он и так слышит, – сказал я.

– Почему не идёт? Почему прячется?!

– Ночь ждёт.

Облака шли медленно – серые, тяжёлые. Солнце уже не пробивалось. Лес погружался в сумерки. Тени удлинялись, расползались. Верхушки сосен ещё горели рыжим, но внизу уже сгущалась темнота. Вечер спускался на лес – тихий, душный.

Разожгли костёр. Секач высек искру, долго дул на трут – руки тряслись, пальцы не слушались. Занялось. Пламя затрещало. Свет лёг на лица – серые, впалые. Горислав сидел, обхватив колени, смотрел в огонь не мигая. Секач подбросил ещё хвороста, вытер нос рукавом. Оба вымотанные – плечи опущены, спины сгорблены. Никто не говорил.

Ели молча. Хлеб чёрствый, ломали руками. Вяленое мясо – жёсткое, солёное. Воду пили по глотку, передавали бурдюк. Капли падали на угли, шипели.

Я прислонился спиной к дереву. Зажгло страшно – царапины от когтей не давали замереть в одном положении. Шевельнулся – новая вспышка. Пальцы дрожали, кожа побелела на костяшках. Холодный пот выступал с каждым приступом боли. Дышал часто, мелко.

В руках держал серп. Рукоять скользкая от пота. Глаза поднял – дымка красная вдали, у кромки леса. Не шевелилась. Свернулась калачиком.

– Боюсь, ночь не переживём, – помотал головой Горислав.

– Попробуем не спать. Но в прошлый раз было так же, – зевнул Секач. – Тело предаст.

Я поднял глаза. Спину чуть оторвал от ствола.

– Если только… – Они посмотрели на меня. – Возьмите тряпки, засуньте в рот. И повернитесь ко мне голыми спинами.

– Что? – переглянулись они.

– Выжить хотите? Делайте, что говорю.

Стянули рубахи. Кольчуги скинули – железо лязгнуло о землю. Тряпьё в рот засунули, смотрели из-за плеча. Мычали.

– Если закричите сейчас – мы трупы.

Я сунул серп в костёр. Лезвие грелось, краснело. Достал. Пошёл к Гориславу первому. Лезвие легло на спину. Кожа зашипела, побелела по краям. Он замычал, забился – Секач держал его за плечи. Я вёл серпом – полоса, вторая. Кровь не шла – прижигало сразу.

Секач сел следующим. Зажал тряпку зубами, аж скулы затрещали. Серп лёг на широкую спину. Шипело. Он мычал глухо, как бык. Я резал – ровно, глубоко. Кожа расходилась, пахло палёным мясом. Три полосы. Четыре. Он упал на колени, но не кричал.

Глава 11. Хижина

Урчание обволакивало кожу. Расслабляло мышцы. Я прижался спиной к шершавому стволу. Кора впивалась в раны – болью возвращала. Дышал через нос.

Горислав и Секач лежали, стиснув зубы. Сопели.

Ветер дул слабый. Шевелил пепел в кострище. Костёр перегорал. Тени от стволов качались. Урчание висело в воздухе – густое, как мёд.

Я слышал его. Кот перебирал ногами вдалеке. Шаг широкий, мягкий. Лапы ставил плавно.

Двинулся влево. Потом вправо. Остановился. Снова влево – быстрее. Перебегал от дерева к дереву. Потом тишина. И глухой треск – лапы вонзились в кору. Полез вверх. Тихо. Посидел.

Я чувствовал спиной его взгляд между лопаток.

Он спустился. Мягко. Обошёл нас на четвереньках. Листья тихо шуршали под лапами. По кругу. Раз. Другой. Запах мокрой кошатины стал ближе.

Мурчание содрогало воздух, било по вискам. Ветка у моих ног чуть приподнялась – кот наступил на неё. Когти вышли из подушек.

Я вскочил. Махнул серпом. Тварь обернулась, оскалилась. Лезвие вошло в хвост, пронзило и прибило к земле. Кот бросился в сторону – кожа на хвосте разошлась сильнее. Секач навалился на него сверху, бросился на спину. Кот брыкался. Секач держал его под собой, рычал. Горислав упал на них сверху. Ком тел – руки, лапы, ноги. Кто-то перебирал сапогами по земле.

– А-а-а-а! – закричал Секач. – Когтями впился в пузо!

Чудище вырывалось. Я схватил его за хвост, поднял серп.

– Сейчас перестанет, – сказал я.

– Стойте! Стойте! – зашипел кот. – Хвост не руби! Я вас к богатырю приведу! К Илюшке!

Моя рука застыла. Тварь перестала брыкаться.

– Убей его скорее, Лукьян! – поднял голову Горислав. Руками держал кота за локти.

– Вытащи когти из пуза! – прохрипел Секач.

Секач закричал. Кот вытащил лапы из-под него. Когти вышли с влажным звуком.

– Вот. Вытащил. – Покрутил лапой. – Свяжите меня. Отведу.

– Ты нас убить хотел! – крикнул Горислав.

– Хотел. Пока вы меня не схватили.

– Руби его, Лукьян! Дай серпом по шее! Он наших убил…

– Убил. Да. – Кот облизнулся. – Вы на мою территорию зашли.

– Где богатырь? – спросил я.

– Далеко он. Далеко-о-о, – протянул кот. – Без меня не найти…

– Лукьян, ты что, поверил ему? – Горислав держал его за запястье, но кот уже расслабил тело.

– Нет.

– Давайте сговоримся сразу. Я отведу вас к богатырю. Но убить вас я хочу больше. Мне не нужно доверять. Знайте: при удобном случае я съем ваши головы. Я знаю, вы два труса. Колеблетесь. Боитесь, это лучший комплимент моему существованию. Правильно делаете. Но вот этот, – он кивнул на меня, – понимает, что я дело говорю.

Горислав сглотнул. Посмотрел на меня. Потом на кота. Тот шевелил выпученными, влажными глазами.

Я посмотрел на усы. С одной стороны пробились новые отростки – тонкие, другого цвета.

– Хорошо. Ты проведёшь нас, – сказал я.

– Нельзя верить ему, Лукьян!

– Зарубим его!

Я опустился к коту. Взял за ухо, морду потянул к себе. Серп лёг на шею.

– Где живёт богатырь?

– Отведу – тогда узнаешь.

– Опиши место.

– У реки дом. На холме. Сам построил. Довольно странный, – ответил кот.

– Часто там бывал?

– Пару раз. До него… Такие, как вы, уже доходили. Он их зашибал. А я потом…

– Падальщик, – сплюнул Секач.

– Хорошо. Я тебе верю. Ты был там. – сказал я.

Горислав помотал головой, уставился вдаль.

Я поставил колено коту на грудь.

– Вяжите его.

Секач взял верёвку. Связал передние лапы – туго, крест-накрест. Потом задние. Кот лежал, не дрыгался. Я подсказывал: выше, туже, на узел. Секач затянул так, что верёвка впилась в шерсть.

Я взялся за пушистую шею. Лезвие чикнуло по усам – срезал с обеих сторон.

– Тварь! – Кот забрыкался, зашипел. Кувырком покатился по земле. Глаза уставились на меня. Пена изо рта выступила. – Убью вас всех! А твою голову до блеска начищу!

– Секач, держи его под руку. Его будет вести в разные стороны. К обеду, как солнце встанет, усы снова срежем.

Вышли. Впереди – Секач и кот. Кот на двух ногах, задние лапы связаны коротко – шаг мелкий, семенящий. Передние скручены за спиной – верёвка от запястий к локтям, туго, до хруста суставов. Шерсть вокруг узлов свалялась, кожа взопрела. Хвост волочился по земле – обрубок перевязан тряпицей, кровь уже не шла.

Вело его. Без усов он тыкался мордой в воздух. Шаг влево – ноги заплелись, чуть не упал. Секач дёрнул за верёвку, выровнял. Шаг вправо – кот завалился на бок, встал на четвереньки, хоть и связанные. Секач поднял его рывком, поставил. Кот шипел, плевался, но шёл. Голова крутилась – глаза-пузыри вертелись в орбитах. Он вёл нюхом. Ноздри раздувались, втягивали воздух. Шаг. Ещё шаг. Снова в сторону.

– Ты всех убил, да? – спросил Секач.

– Тех, трусоватых? – Кот дёрнул ухом.

– Они не трусы. Я с ними давно уже служу, – Секач сплюнул. – Три года вместе. Степь прошли, засады, голод. Лучшие были. А ты… ты за это ответишь, тварь.

– Храбрецы не мочатся, – протянул кот. – А эти… все трое писались. Когда я рвал им животы. Все друг друга бросили. На одного напал – остальные наутёк. Первого я завалил быстро. Он бежал и оглядывался, а я уже ждал. Я люблю, когда оглядываются. Шея открыта, жилка бьётся – тук-тук-тук. Я её зубами. Он упал, задёргался. Я ему брюхо вспорол, а он смотрит и шепчет чего-то. Я наклонился – послушать. А он уже не дышит. Второй полез на дерево. Я за ним. Не спеша. Коготь за когтем. Он наверху сидит, трясётся. Молится. Я рядом сел. Смотрю. Он глаза зажмурил – думает, исчезну. Я его лапой тронул за плечо. Он как заорёт! И прыгнул вниз. Ногу сломал. Лежит, воет. Я спустился. Сел рядом. Гладил его по голове, пока плакал. Потом наскучило. Разорвал горло. Голову на ветку надел. Пусть смотрит. Третий под корни забился. Ноги торчат. Я его за ногу – а он цепляется, ногти срывает, орёт: «Не надо, не надо, не надо!» Я тяну потихоньку. Он пальцы в землю врывает, а я тяну. Как репку. Вытащил. Перевернул. Он обмочился. Тёплое по лапам потекло. Я ему сказал: «Смотри на меня». А он глаза зажмурил. Я ему веки поднял – когтем, аккуратно. Вот теперь смотри. Смотрел, пока я ему горло не вскрыл.

Секач выхватил меч. Резко, с рыком. Ударил по коту – лезвие рассекло воздух. Кот вильнул ловко в сторону. Секач промахнулся, не удержал тело – рухнул лицом в мох. Меч вылетел из руки. Кот стоял над ним, шатался. Связанные лапы не держали, но морда скалилась.

– И тебя, дурной, задавлю, – прошипел он.

Я подошёл сзади. Рукоять серпа – со всей дури. Щелчок по затылку. Кот рухнул как мешок с костями.

Горислав подбежал, помог Секачу встать. Тот дышал тяжело, ртом. Глаза мокрые, красные. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались.

– Ловко он увернулся. – Я повернул кошачью голову к себе. Усы торчали уже на треть. Срезал снова. – Быстро растут.

– Давай зарежем его, Лукьян. – Секач встал на ноги, отряхнулся. – Чудище безумное. В ловушку ведёт, наверное.

– Он описал дом богатыря. Возле реки. Скорее всего, ведёт туда. В любом случае – ветерок свежий дуть в лицо стал. Но в какой стороне – не пойму.

Горислав принюхался. Плечами пожал.

– Он что-то задумал. Ты послушай, как говорит.

– Он уверен, что богатырь зашибёт нас. – Я взял кота, закинул тушу на плечо. – Секач. Убьёшь его – и блуждать тут долго будем.

– Понял…

Сели на поваленный ствол. Лес вокруг поредел – дальше виднелся просвет. Ветер тянул свежестью, и тиной.

Горислав и Секач перевязывали друг друга. Сняли рубахи. Спины в красных полосах – там, где прошёлся серп, и свежие царапины от когтей. Секач рвал чистую ряднину на лоскуты, передавал Гориславу. Тот обматывал ему плечи – туго, морщась от боли. Менялись.

Я сидел в стороне. Пил воду из бурдюка – тёплую, с привкусом кожи. Глоталось тяжело.

Кот лежал на земле, спиной ко мне. Связанный. Без сознания. Шерсть свалялась в колтуны.

– Князь сказал – найти богатыря надо. И всё, – Горислав хлебнул воды.

– Да. Дружины нет его брать. Если он такой же будет… – Секач кивнул на пленника. – Проклятый.

– Слышишь, Лукьян. Дорогу найдём – я… зарисую её по памяти. От дерева того, с черепами, на северо-запад пошли. Шагов триста до оврага. Овраг – налево. Потом бурелом, обошли справа. От бурелома – прямо, пока дуб с идолом не показался. От идола – снова на северо-запад. Ветер в лицо держали. Если река – значит, верно шли.

Секач усмехнулся, покачал головой.

– Ты гляди. Всё запомнил.

– Боюсь, богатырь нас не отпустит, – ответил я.

– Мы приближаться не будем. – Горислав продолжил чертить прутиком по земле. – Увидим хижину, как эта тварь сказала, издалека – и обратно повернём. Кота там же зарубим. Только сразу. Снесёшь ему голову… хорошо?

Хвост пленника вздрогнул.

– Нам ещё через болото идти. Это тоже запомнить попробуй, – пробормотал кот.

– Заткнись, чудище. Болото обойти можно. – Секач пнул его по лапе.

– Не обойти. Ильюша такое место нарочно выбрал. – Кот повернул морду к нам. Шея провернулась назад, до упора. Хрустнули позвонки. Глаза-пузыри уставились на меня. – Болото повсюду. Окружило его дом. Он всё продумал.

– Откуда знаешь его имя? – спросил я.

– Мы с ним дружили. Он очень добрый. Сговорчивый. Чаем угощает. Любит гостей.

Секач и Горислав переглянулись. Дружинник вскочил на ноги.

– Ты что мелешь, чудище? Он всех, кого за ним посылали, зашиб. Ты сам за ним подъедал.

– Ну, бывает. Злят его. А так он… приветливый очень.

– Лукьян, вдарь ему в темечко. От его рожи воротит. – Секач встал, собрал мясо в мешок, подтянул бурдюк с водой.

– Ты знаешь, как через болото перейти? – спросил я.

– Конечно. Поэтому и согласился с вами пойти. Помочь. – Кот растянул пасть в улыбке.

Пошли дальше. Вглубь леса. Кот впереди – на двух ногах, семенящих, лапы связаны, но шаг ровнее. Один обрубок уса подрагивал, ловил воздух. Шёл уверенно – знал дорогу.

За ним – я. Серп в руке. За мной – Секач, тяжёлый шаг, дыхание с хрипом. Последним – Горислав. Останавливался, оглядывался – помечал деревья зарубками, шептал под нос: «От кривой сосны – сорок шагов на полночь».

Лес редел. Пахло водой. Не ручьём – стоячей, зацветшей. Под ногами захлюпало. Мох сменился осокой. Впереди, за стволами, открылась серая гладь. Болото.

Болото лежало перед нами – серое, бескрайнее, в редких островках сухой травы. Кочки торчали, как спины утопленников. Вода стояла чёрная, маслянистая, в радужных разводах. Пузыри поднимались со дна, лопались без звука. Запах тины впивался в глаза, от чего те слезились.

Деревья по краям стояли мёртвые – голые стволы, белые как кости. Мох свисал с ветвей. Ветра не было. Комариный звон над водой, да тучки. Болото уходило далеко – до самого горизонта, где маячил тёмный холм.

– Как через это перейти? – Горислав упёр руки в бока. – Тут утопнешь сразу.

– По кочкам, – ответил кот. – Тут везде кочки. Они дно имеют. На них и прыгать.

– Прыгать? – Секач сплюнул. – Я не кузнечик. Весу во мне – как в трёх.

– Прыгать умеешь? – Кот склонил голову набок. Глаз выпучился. – Или только мечом махать?

– Я тебе сейчас махну, – Секач потянулся к поясу.

– Стой, – сказал я. – Показывай дорогу, кот.

Кот шагнул на первую кочку. Связанные лапы не мешали – он перепрыгивал легко, по-кошачьи. Хвост мотался, держал равновесие. Мы – за ним. Я первым. Потом Секач. Горислав замыкал.

Прыгали. Кочка – присесть, толчок – перелёт. Под сапогами чавкало, мох проваливался. Вода подступала близко – чёрная, густая. Один неверный шаг и утянет.

– А тут глубоко? – спросил Горислав. Он тяжело дышал, отставал.

– Не знаю, – ответил кот. – Не мерил.

Прыжок. Ещё прыжок. Кот обернулся, глянул на Горислава. Ухо дёрнулось.

– Вот на эту кочку, десятник. На эту. Она самая крепкая.

Горислав прыгнул. Кочка ушла из-под ног – не кочка, комок тины. Сапог провалился по колено. Горислав вскрикнул, замахал руками, начал заваливаться вбок – в чёрную воду.

Секач схватил его за ворот. Рванул на себя. Вытащил. Горислав упал на соседнюю кочку, мокрый по пояс, дышал часто.

– Ой, – сказал кот. – Ошибся. Бывает.

– Ты, тварь… – прохрипел Горислав. Руки тряслись. – Ты нарочно…

– Я же сказал: убить вас хочу. Но не сейчас. Сейчас я веду. – Кот смотрел на него, не моргая. – А кочка правда крепкая была. Может, ты просто тяжёлый?

Я перепрыгнул к коту. Взял его за загривок, приподнял. Глаза-пузыри уставились на меня.

– Ещё раз, – сказал я. – И я тебя здесь оставлю. Без хвоста. Без лап. На самой гнилой кочке.

– Не искренне ты угрожаешь, двулицый. Ни злобы, ни ярости, ни страха. Даже во время схватки нашей. Любой другой бы от ужаса застыл… но…Я понял тебя, – ответил кот. – Я же помочь хочу.

Я отпустил. Кот встряхнулся шерстью, пошёл дальше. Прыгал ровно, без фокусов. Мы – за ним. Горислав шёл последним, мокрый. За спиной у него чавкнуло. Пузырь лопнул на воде.

Шли долго. Кочки становились реже. Впереди уже поднимался холм – тёмный, заросший осокой. На верхушке дом.

– Оно это? – спросил Секач. – Выглядит…

Дом стоял на холме. Огромный, рубленый из цельных брёвен – каждое в три обхвата. Но рубленый криво. Углы не сходились – где торчали концы, где зияли щели в локоть шириной, заткнутые мхом и тряпьём. Крыша высокая, двускатная, но один скат длиннее другого, и конёк заваливался вбок, будто дом хотел сползти с холма и замер на полпути.

Окна – разного размера. Одно крошечное, под самой крышей, как бойница. Другое – широкое, в половину стены, забранное не стеклом – бычьим пузырём, мутным, в подтёках. Третье – дыра, заткнутая досками крест-накрест.