Текст книги "Чужъ (СИ)"

Автор книги: Вадим Беликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4. Фартук

Я шёл через лес. Солнце стояло высоко, ветер тянул с востока, сухой. Пахло пылью и нагретой хвоей. Небо белое от зноя, без облаков. Листва на берёзах обвисла, трава у тропы пожухла. Лето перевалило за середину.

Первый силок висел на старой ольхе. Пусто. Петля разболталась, прут выгнут – птица билась и ушла. Я снял бечёвку, смотал в кулак. Пошёл дальше.

Второй – у ручья, на заячьей тропе. Тоже пусто. Земля вокруг истоптана, человечьи следы. Босые, детские. Кто-то прошёл, спугнул дичь. Я выдернул колышек, сунул за пояс.

Ручей обмелел. Вода текла тонко, журчала по камням. Я присел, ополоснул лицо. Холодная, свежая. Покалывало кожу. Вытерся рукавом. Достал из мешка новую бечёвку, прут ивовый, свежий, гнулся хорошо. Выбрал место выше по течению – там, где ольха нависала над водой, а на глине – птичьи крестики. Примял траву, вбил колышек. Петлю насторожил, проверил пальцем – ходит туго. Отряхнул колени.

Дальше по лесу пчёлы вились над дуплом, жужжали низко. Дятел долбил сухостой – стук разносился в голове. Ветер качал верхушки сосен, стволы скрипели. Воздух сухой, горячий, с горчинкой смолы. Под сапогами хрустела хвоя.

Третий силок был цел, но пуст. Четвёртый – сорван, бечёвка болталась на ветру. Я снял и его.

Голову приподнял. Трава мягко стелилась под стопой. Шаг лёгкий, не отсюда.

– Улова сегодня нет? – голос звонкий, с таким оттенком, который ласкает виски.

Я встал, оглянулся через плечо. Мара стояла рядом, руки за спину. Белое платье развивалось в такт движениям узкой талии. Волосы висели прямо, белые, как её чистое лицо.

– Сегодня пусто. – Я опустился к силку.

– Ты любишь охотиться?

– Для еды.

– Глупый вопрос задала. – Она подошла ближе. Босые ноги облепил мох. – Ты не в обиде?

Я подхватил силок подмышку.

– Нет.

Мы смотрели друг на друга. Голову склонила набок, наклонилась чуть ко мне. Улыбка лёгкая. Под глазами синева, будто не спит вовсе.

– Как Зоря поживает?

– Хорошо.

– Не страдает ли?

Я пошёл по тропинке в гущу. Она за мной.

– С чего страдать ей?

– Из-за тебя, наверное. Ты же не знаешь, как это – страдать. Да?

– Наверное, нет. – Сухая ветка хрустнула под сапогом. – Почему думаешь, что ей плохо?

– Ну, знаешь ли. – Она встала спереди, развернулась ко мне лицом, шла задом наперёд. – Вот два дня молчит она. Сон приснился ей ужасный. О тебе.

– Какой?

– А ты у неё спроси. Я забочусь о ней. Когда сон тревожный и беду знаменует, людям тяжело держать в себе. Пусть расскажет – легче станет.

– Я спрошу.

Лес кончился. Впереди полегло поле – стерня жёлтая, сухая, колосья уже сняли. За полем – деревня. Крыши, дымки, частокол. Солнце клонилось к закату, красило небо в рыжее.

Мара осталась у крайнего дерева, в его тени. Ветви играли по её телу – свет, тень, свет, тень.

– Ты переживаешь за неё? – Я прищурился.

– За тебя. Она твоя сестра, хоть и не по крови, но дорога тебе сильнее, чем я. Спроси её. Пусть груз упадёт с её плеч.

– Спасибо, Мара.

Я пошёл через поле. Силки висели на плече – бечёвки, прутья, пустые петли. Ветер дул в спину, гнал по стерне сухие листья. У околицы встретил старуху с вязанкой хвороста. Собака у колодца подняла голову, проводила взглядом.

Дом стоял на отшибе. Из трубы дым. Зоря во дворе развешивала травы на верёвке – пучки мяты, душицы. Увидела меня, подняла руку.

Я сел на корточки у крыльца. Разложил силки – бечёвки спутаны, прутья треснули. Взял один, размотал петлю. Пальцы работали сами: узел развязал, прут выпрямил, бечёвку перетёр меж пальцев – где протёрлась, заменил новой. Второй силок – колышек расщепился. Вырезал новый, заострил ножом. Третий – петля не держала. Подтянул.

– Зоря.

– Мм. – Она перебирала травы на верёвке. Голову не подняла.

– Что снилось тебе?

Замерла. Губы сжались. Глаза смотрели в лес вдалеке.

– Откуда ты знаешь? – Задрала голову, губы дрогнули. Взгляд скрылся.

– Мара сказала.

– Ну конечно. – Она усмехнулась. – Стоит тебе выйти ненадолго, она тут как тут.

– Она не так плоха, как ты думаешь. – Я стянул узел на последнем силке, отложил в сторону.

– Ты серьёзно? – Зоря посмотрела на меня. Глаза красным налились, влажные. – Она за тобой ходит, Лука. За душой твоей ходит. Думаешь, она друг тебе?

– У меня души нет. Я понимаю тебя: ты думаешь, что когда я верну её, Мара заберёт своё.

– Твоя душа – не её. Она твоя. – Зоря встала. Руки вытерла о край фартука. Пошла в дом.

– Зоря. – Я окликнул. Она встала у проёма. – Расскажи.

Сестра выдохнула. Не обернулась. Покачала головой. Платок перевязала, затянула потуже.

– Часть себя найдёшь ты в деревне гниющей. Бежать оттуда не может тот, кто проклят. Кто душу свою отдал в обмен на счастье, а вернуть не смог.

Я встал. Смотрел ей в спину.

– Душу отдал, а вернуть не смог… – повторил я. – Значит, мне туда.

Зоря подошла ближе. Лицо подняла – глаза серые, мокрые. Смотрела снизу вверх, не мигая. Губы сжаты. Морщинка меж бровей – глубокая.

– Лука…

– Я буду осторожен.

Снял кафтан. Взял доспех с лавки – пластины чешуйчатые, холодные, в заклёпках. Накинул на плечи, застегнул ремни под мышками. Меч ржавый закинул за спину – ножны ударились о позвонки. Серп повесил на пояс. Рукоять легла в ладонь, потом отпустил.

– Ты знаешь, где погост этот?

– Знаю. – Зоря отошла к столу, опёрлась пальцами. – На восток иди, через овраг, за Мёртвый ручей. Там, в низине, у болота. Давно оттуда люди не появлялись. Живут в глуши. Но староста у них богатый, добрый очень. Только не видели его давно.

Я встал у калитки.

– Я вернусь.

– В ночь пойдёшь?

– Да.

– Береги себя, пожалуйста. – Она подошла, обняла. Руки тонкие, но сжали крепко. Платок пах мятой и дымом. – Если найдёшь то, что ищешь… не отдавай никому. Слышишь?

– Не отдам.

Я вытер слезинку с её щеки пальцем. Развернулся. Калитка скрипнула.

Овраг открылся за полем – глубокая рана в земле. Спустился боком, цепляясь за корни. Земля под ногами сухая, в трещинах. Глина спеклась, крошилась, осыпалась вниз мелкими камешками.

Внизу темно. Стены оврага смыкались над головой – высокие, обрывистые. Корни деревьев свисали сверху, как мёртвые змеи. Луна вышла из-за туч. Свет лёг на дно оврага – белый, холодный. Трава на склонах колыхалась без ветра. Серебрилась, переливалась. Стебли высокие, тонкие, гнулись друг к другу, будто шептались.

Я перешагнул через пересохшее русло. Камни под сапогами – гладкие, обкатанные водой, которой давно нет. На том берегу подъём – круче, чем спуск. Полез, хватаясь за пучки травы. Земля осыпалась из-под пальцев. Вылез. Отряхнул колени.

Спустился к ручью. Вода стояла чёрная, маслянистая. Камыши поднимались стеной – сухие, ломкие, выше головы.

Краем глаза заметил. Что-то светлое в камышах. Остановился. Пригляделся. Тело.

Подошёл ближе. Камыши расступились.

Девушка лежала навзничь, наполовину в воде. Голая. Кожа бледная, с синевой – ночь холодная, тело остыло. Молодая. Лет шестнадцать. Волосы русые, спутанные, набились илом и мелкой осокой. Лицо разбито. Губа рассечена, запёкшаяся кровь чёрной коркой. На скуле синяк. Глаза открыты – мутные, белёсые, смотрели в небо.

Руки связаны за спиной. Верёвка пеньковая, грубая, врезалась в запястья до мяса. Пальцы скрючены. Ноги босые, ступни в ссадинах – бежала. На бёдрах синяки от пальцев. На внутренней стороне – кровь, уже сухая, бурая.

Камыши зацепили её за шею. Верёвка, что была на горле, застряла меж стеблей. Тело покачивалось на слабой волне, билось боком о берег – неживое, безвольное.

Я присел. Пальцами коснулся щеки. Холод. Окоченение уже прошло – тело снова мягкое, тяжёлое. Сутки. Крови под ногтями нет – не отбивалась. Держали крепко. На запястьях следы двух пар рук. Один за левую, другой за правую. Насиловали по очереди. Сперва один, потом второй. Следы разные – один глубже, другой мельче.

Умерла от верёвки. Горло передавлено – хрящи сломаны, кожа синяя. Задушили в конце.

Я опустился на корточки. Взял её руку – холодную, чужую. Поднёс запястье к губам. Лизнул.

Кровь запеклась, но вкус остался. Соль. Пот. Земля. Под ногтями насильника – сухая глина, чернозём, палая листва…чеснок. Пахарь. Работал с утра. Держал крепко, но не ломал – пальцы короткие, широкие. От мозолей следы на коже.

Вторая рука. Чужие пальцы впились до крови – глубокие борозды от ногтей. Я наклонился, понюхал. Тот же запах. Пахарь. Лизнул. На языке – соль, пот, земля. И ещё что-то. Печёное тесто. Лук. Чеснок. Кислое молоко. Еда, которую готовит женщина. Домашняя. Одинаковая у обоих. Ели одно и то же. Из одной миски или за одним столом.

Родственники.

Третий держал за бёдра. Следы самые крупные – пальцы длинные, сильные. Насиловал последним. Я наклонился, понюхал кожу. Самогон. Кислый, резкий, дешёвый. Пытались ублажить её, один был пьян.

Я отпустил её руку. Поднялся. Ветер шевелил камыши. Девушка смотрела в небо мёртвыми глазами. Я развернулся и пошёл дальше. След вёл от ручья – через камыши, в лес.

Ветер качнул камыши. У самых ног, в двух шагах от тела девушки, земля была взрыта. Свежая горка – невысокая, присыпана хвоей и палой листвой. Наспех. Собачьи лапы торчали из-под земли.

Я опустился на колени. Разгрёб листья, откинул ветки. Земля рыхлая, пальцы ушли легко. Откопал.

Пёс лежал на боку. Крупный, серый, рёбра наружу – старый, худой. Пасть раскрыта, язык вывален, прикушен. Глаза остекленели, мутные. Шерсть на морде слиплась от крови – чёрной, запёкшейся. На боку след от удара – били ногой, сильно. Рёбра прощупывались сквозь шкуру – два сломаны.

Я провёл пальцами по пасти. Собрал сгустки – тёмные, студенистые. Поднёс к лицу. Кровь пса. И ещё чья-то. Пёс рванул нападавшего, вцепился в ногу – под клыками остались волокна портов, кожа, сукровица. Лизнул. Соль. Пот. Тот же, что на запястьях девушки. Пахарь.

Пса забили до смерти. Я присыпал тело обратно – земля, листья, ветки.

Трое босых ног. Пятки глубоко в глине, носки растопырены. Шли быстро, тащили тело. У ручья следы обрывались – здесь её бросили в воду. Дальше – только мужские. Развернулись, пошли обратно.

У кромки леса следы ветками замели, присыпали хвоей. Но край пятки остался – глубокий, с трещиной на мозоли. Я пригнулся, провёл пальцем. Свежий. Ночной.

Вошёл в лес. Темно. Деревья стояли плотно, луна не пробивалась. Я шёл медленно, слушал. Где-то впереди треснул сук.

Потом – свет. Оранжевый, дрожащий. Факел.

Я подошёл ближе. Меж стволов брёл старик. Сухой, дряблый. Спина сгорблена, плечи острые. Одет бедно: рубаха льняная, ветхая, в заплатах. Порты подвязаны бечёвкой. На ногах лапти, разбитые, солома торчит. Волосы седые, редкие, прилипли к черепу. Глаза светлые, выцветшие – видел плохо. Губы сухие, потрескались.

Услышал меня. Обернулся. Факел дрогнул в руке.

– Ты кто? – голос слабый, ломаный.

– Лукьян.

Он смотрел в стороны, щурился. Пытался разглядеть. Возраст брал своё.

– Ты не видел… девочку… невысокого роста… – Голос сорвался. – Светой звать. Пропала она. Внучка. Домой не вернулась вчера.

Я опустил взгляд. В левой руке он сжимал тряпицу. Фартук. Маленький, детский, с вышивкой – синий цветок, кривой, неумелый. От ткани шёл запах. Её запах. Тот же, что на теле у ручья.

– Что у тебя в руке, старик?

– Это… – Он поднял руку. Пальцы дрожали. – Фартук её. Сама шила. Я псу отдал своему, Буяном звать. Понюхать. Он искать пошёл по запаху.

– Почему ты один?

– Дак не было у неё больше никого. – Старик потёр глаз кулаком. – Рабочие мужики в полях. Она им носила воды, еды. Наверное, поганые уволокли. Дошли до нас.

– Где поле с рабочими?

– Там, за лесом. По тракту на восток, у оврага. Там и работают. С утра до ночи.

Я взял фартук у него из рук. Ткань ветхая, застиранная. Вышивка синей нитью – цветок с пятью лепестками, кривой, детский. По краю – следы пальцев, мелкие, девчачьи. Представил, как она повязывала его утром, как шла по двору, как поправляла на поясе. Как он бился о колени, когда она бежала.

Шею свело. Мышцы дёрнулись сами – раз, другой. Кожа скрутилась, будто чужая рука сжала изнутри. Пот выступил на ладонях. Я приложил ладонь к горлу – под пальцами билось, дрожало, не стояло. На лоб давило. На нос. Воздух стал гуще.

– Поможешь мне? – спросил старик.

– Нет… нет. – Я мотнул головой. Рот открылся сам. Лицо сморщилось. Глаза бегали – от факела к фартуку, от фартука к его лицу, обратно.

Я развернулся. Пошёл. Быстрее. Ещё быстрее. Ветки хлестали по плечам. Старик что-то крикнул вслед – я не слышал. Пальцы сжимали фартук. Горло дёргалось. Шёл, пока факел за спиной не исчез, пока темнота не съела всё.

Вышел к полю. Тело унялось. Горло отпустило. Лоб остыл. Я пощупал шею – ничего. Ладонь сухая. Пальцы больше не дрожали.

Дорога шла вдоль поля – утоптанная, в колеях от телег. Пыль лежала толстым слоем, сапоги вязли по щиколотку. По сторонам – стерня, сухая, колкая. Ветер гнал по ней перекати-поле.

Вдалеке горели огни. Костер. Искры взлетали в чёрное небо, гасли. Слышался смех, споры. Голоса мужские, женские. Кто-то пел – грубо, пьяно.

– Не нужно мне туда. В деревне идти надо, – сказал я.

Ноги шли. Голоса становились яснее. Смех – громче. Хриплый, раскатистый. Женский визг игривый. Звякнула кружка.

– Такое бывает. Есть сильные и слабые. Одинока была, вот и… – Ноги встали. – Вот и вышло так.

Я смотрел на лагерь издалека. Телеги полукругом, шалаши из веток. Кони у коновязи. Люди у костра – десяток, может, больше. Кто-то лежал, завернувшись в ряднину. Кто-то сидел, протянув руки к огню. Пламя плясало на лицах. Тени метались по телегам.

– Никто не виноват, что кто-то слаб, а кто-то силён. Мир никому ничего не должен. Несправедливость – это часть его. Его душа.

Я сжал рукоять серпа. Пошёл через поле. Ноги чувствовали землю – сперва твёрдую, утоптанную, потом мягкую. Пахота. Сапог ушёл глубже, в рыхлое. Пыль сменилась влажной глиной.

– Кто я такой, чтобы судить кого-то? – Нога ушла ещё ниже. Чавкнуло. – У каждого поступка есть причины и следствия. Которые уходят далеко, в самый корень.

Лагерь приблизился. Я встал у крайней телеги. Костер горел в центре круга. Мужики сидели на бревне – четверо. В исподних рубахах, босые. Один точил косу, другой дремал, уронив голову на грудь. Двое играли в кости, ругались вполголоса. Женщина – немолодая, в платке – мешала варево в котле. Другая спала, привалившись к мешку с зерном. Пахло самогоном – кислым, резким. Свежим хлебом. Дымом.

– Путник, ты откуда такой? – подошла женщина. Запах самогона от неё шёл, но не пьяна. Глаза цепкие, усталые.

Все замолкли. Головы повернулись. Костер потрескивал. Искры летели в небо.

– Глянь, какой у него серп на поясе! – брякнул мужик с бородой, что сидел у огня.

– Таким серпом только головы рубить, – посмеялся молодой. Он лежал в обнимку со спящей женщиной, жевал травинку.

– Сядь к нам, выпей, – сказал бородатый.

Я присел у костра. Огонь жёг лицо. Смотрел в пламя.

– Ты доспехи носишь. Ты витязь? – Женщина присела рядом. Щёки покраснели, глаза с пеленой.

– Нет.

– А меч у тебя за спиной. – Другой мужик, тот что точил косу, кивнул на меня. – Для красоты, что ли?

– Ты, может, князю какому служишь? – Женщина наклонилась над ухом. Голову положила мне на плечо. – Заберёшь меня отсюда? В княжество твоё. Лучше уж я буду тебя с войны ждать и горевать, чем с пахоты.

Все засмеялись. Бородатый хлопнул себя по колену. Молодой закашлялся травинкой.

– Настя, Настя. – Бородатый покачал головой и кивнул под телегу. Там, в тени, лежало толстое тело. Храпело, брюхо ходило ходуном. – Твой Ждан увидит, как ты тут лепишься к витязю, – так сразу и тебе, и ему навешает!

Смех закатился. Женщина отодвинулась. У костра стояла корзина – небольшая, плетёная. В ней краюха хлеба, горсть соли в тряпице, кувшин с водой.

Глава 5. Стекло

Ночь лежала над полем глухая, без луны. Звёзды кололись в чёрном небе. Сверчки пели в траве, заливались, смолкали и снова заводили. Костер потрескивал, плевался искрами. Дым тянуло в сторону.

Я сидел на бревне, смотрел в огонь. Пламя лизало сухие ветки, плясало жёлтым и синим. Тени от пахарей ходили по телегам.

Женщина встала. Отряхнула юбку. Подошла к корзине – той, что стояла у края костра. Наклонилась, начала перебирать вещи. Движения резкие, дёрганые. Сгребла краюху хлеба, переложила. Звякнула кувшином. Ложка упала в пыль. Света… сказала же принести, дура малолетняя.

Я поднял голову. Она вытряхнула из корзины тряпицу с солью, бросила обратно. Пнула корзину носком сапога – та отъехала, накренилась. Хлеб вывалился в золу. Женщина цокнула языком, подобрала, отряхнула небрежно и швырнула обратно в корзину. Руки в боки.

Мужик под телегой храпнул так, что бревно дрогнуло. Телега держалась на двух брёвнах – одно целое, второе треснуло вдоль, щепа торчала. Колесо снято, лежало рядом, обод лопнул. Ось просела, врылась в землю. Храп то стихал, то снова набирал – утробный, с присвистом.

Женщина присела мне на колено. Легко, как перо. Лицо круглое, щёки в рытвинах от усталости, но глаза живые, с искрой. Улыбалась – губы сухие, потрескавшиеся, но улыбка мягкая. Волосы русые, выбились из-под платка, упали на лицо. Она их не убрала. Смотрела на меня сквозь пряди.

– Если что… мой муж спит… – Голову склонила набок.

Огонь вспыхнул ярче. Сухая ветка занялась, пламя взметнулось вверх. Свет упал на моё лицо. Женщина отпрыгнула. Схватилась за платье у груди, пальцы сжали ткань. Глаза вытаращила, рот приоткрылся. Всматривалась.

– Что это с тобой? – голос дрогнул. – Что с лицом?

Молодой парень пробежал мимо, не оглядываясь. Наклонился к мужику, что спал в обнимку с женщиной. Поднял его за руку, отвёл в сторону. У парня рука перевязана – тряпица свежая, чистая, но на сгибе проступило красное. Говорил что-то быстро, руки раскинул. Второй чесал голову, оглядывался.

– Эй, ты слышишь меня? – Женщина подошла ближе. Голос тише, но уже без страха. Тянула шею.

Я поднял руку. Закрыл пальцем молодое ухо. Голова загудела – низко, глухо, как колокол в земле. Звуки полезли в другое ухо – резкие, яркие. Сверчки – каждый по отдельности, справа, слева, далеко. Храп под телегой – с хрипом, с бульканьем. Угли в костре – шипели, трещали, каждый щелчок как удар кремня. Дыхание женщины – частое, с присвистом в носу, биение сердца, как пот стекает по груди. Конь у коновязи переступил – копыто ушло в глину, чавкнуло. Где-то далеко мышь скреблась в мешке с зерном.

– …Дед рыщет, – говорил молодой. Голос быстрый, с придыхом. – Говорил, подальше надо было. Тело прибило к камышам. Найдёт ещё к утру.

– Так ты чего её по реке не пустил?

– Ага, сейчас прям. В ночь не коснуться к ней, ещё утащит. Проклятье схвачу. Может, закопать?

Второй опустил голову. Чесал подбородок. Ногти ходили по щетине – шурх, шурх, шурх.

– Дай подумать…

– Ждана буди. Он пьян, пусть со стариком разберётся.

– Ты с ума сошёл?

– А что делать-то? Кто его, дурака старого, хватится?

В ушах писк. Тонкий, высокий. Я убрал палец. Звуки схлопнулись – мир стал прежним. Женщина хотела что-то сказать мне, но её отозвали. Свистнули. Она подошла к мужикам. Те говорили – быстро, вполголоса. Она башкой мотала. Второй взял косу, провёл пальцем по лезвию. Кивнул. Пошли вдвоём к лесу.

Женщина осмотрелась. Платье одёрнула, волосы закинула за плечи. Подбежала ко мне, пригнулась. Глаза карие, глубокие, с золотой искрой от костра. В них плясало пламя. Зрачки широкие, влажные. Смотрела снизу вверх – не моргала.

– Ладно, не красавчик ты, конечно, но и я не княжна. – Взгляд кинула на спящего мужа под телегой. Потом пальцем указала на дальнее дерево – старый вяз, одинокий, утонувший в высокой траве. – Там буду ждать. Приди, как услышишь свист соловьиный. Это мой. Я так умею. Не придёшь – ох, многое потеряешь…

Я посмотрел на вяз. Ствол толстый, кора потрескалась, ветви низко, до земли. Трава вокруг – в пояс, седая от ночной росы. Луны нет, но ствол белел в темноте, как кость.

Женщина пошла. Трава сомкнулась за ней – только макушки колыхались. Из темноты мелькнуло белое. Она оглянулась. Улыбка – широкая, зубы блеснули. Пальцы стянули край платья с плеча – кожа бледная, гладкая. Ещё чуть – и ткань сползла ниже, оголила плечи. Потом повернулась и исчезла в траве.

Я встал. Подошёл к телеге. Мужик ворочался, голова высунулась из-под края – волосы в пыли, щека примята. Две доски торчали из-под оси, держали край. Я размахнулся, выбил одну. Отлетела в сторону. Телега покосилась на один бок. Мужик прищурился, пытался разлепить глаза. Вторую доску выбил. Край телеги рухнул ему на горло.

Глаза растопырил. Рот раскрыл. Руки и ноги задёргались под телегой. Глаза налились красным, жилы на лбу вздулись. Смотрел на меня. Я на него. Хрипел. Пальцы скребли землю.

Женщина, что спала рядом, всполошилась. Встала, увидела – и взвизгнула. Поползла в траву, пятками загребала. Я ногой надавил на доску. Лицо мужика покраснело, посинело. Изо рта пахнуло чесноком, самогоном, луком. Затих. Кровь пошла через нос, через рот – тёмная, густая. Капала в пыль. Глаза остановились. Открытые. Красные.

Я вынул меч из ножен за спиной. Сталь тусклая, рыжая от ржавчины. Лезвие в зазубринах. Рукоять обмотана старой кожей, потрескалась, липла к ладони.

Пошёл к лесу. Ноги несли. У кромки пригнулся. Следы – две пары сапог, свежие, глубокие. Один след шире, грузный. Второй уже, легче. Молодой. Трава примята, роса сбита. Здесь прошли. Только что.

Ускорил шаг. Ветки хлестали по лицу. Корни под ногами – перешагивал, не глядя. Где-то впереди треснул сук. Потом голос – молодой, звонкий, сорванный.

Я шёл. Ветки расступались. Впереди – два силуэта на поляне. Один поднял косу вверх, примерялся к ветке – хотел срезать или просто держал. Второй стоял рядом, руки в боки.

Я вышел из-за деревьев. Оба обернулись.

– Эй. Ты же…

Тупой клинок вошёл в горло. Хруст. Кадык мужика вмялся внутрь, кожа лопнула. Я отвёл меч. Он шевелил губами – кровавые пузыри. Коса выпала из рук, зацепилась лезвием за ветви, повисла. Он осел на колени, потом лицом в землю.

Второй побледнел. Глаза круглые, рот открыт. Дёрнулся – и дал дёру через поляну. Я провернул меч в руке, поднял над плечом и бросил. Клинок перевернулся в воздухе – глухой удар. Рукоятью по затылку. Парень рухнул лицом вниз. Руки болтались по земле, ноги скребли траву. Я подошёл. Встал над ним. Потом наклонился, выдернул меч из грязи.

Голова его ходила ходуном. Шею кривило вбок. Глаза открыты, мутные, белые. Я наклонился, взял за ногу и поволок. Тело шуршало по траве, оставляло примятый след. Подтащил ко второму. Бросил рядом. Оба лежали – один лицом в землю, другой смотрел в небо мутными глазами. Кровь из горла первого пропитала траву, чёрная в темноте.

Позади хрустнули сухие ветви. Свет озарил поляну – оранжевый, дрожащий. Тени от тел метнулись по траве.

Я обернулся. Старик стоял у кромки леса с факелом в руке. Смотрел. Глаза щурил, всматривался.

– Ты же… убил их… эти… я знаю их. – Голос дрожал. Старик отступил на шаг назад. Факел качнулся.

Я подошёл ближе.

– Я не сделал ничего… не трогай меня, пожалуйста. Я внучку ищу. Не говори только… – Он сжался, плечи ушли вверх.

– Отдай мне фартук. – Я протянул руку.

Старик шагнул ко мне. Пальцы дрожали – фартук ходил в них, как лист на ветру. Протянул.

– Вот… вот… я старик, не трогай меня… мне ещё внучку поднимать на ноги… ты ведь…

Я взял фартук. Сложил вдвое, закинул за пазуху. Повернулся и пошёл в лес. В другую сторону – не туда, откуда пришёл. Подальше от поля, от костра, от телег. Ветки смыкались за спиной. Свет факела дрожал ещё какое-то время, потом исчез.

Утро пробилось сквозь кроны – серое, тихое. Птицы завели осторожно, вполголоса. Хвоя под деревьями отсырела от росы, пахло грибами.

Сел на землю, спиной к сосне. Достал фартук из-за пазухи. Разложил на коленях.

Ткань льняная, грубая, застиранная до мягкости. По подолу – вышивка синей нитью. Цветок. Пять лепестков, неровных, один больше других. Стебель кривой, с двумя листиками – один жёлтый, другой зелёный. Нитки местами порвались, узелки торчали.

Поднёс к лицу. Понюхал. Запах слабый, но ещё держался. Дым от печи. Кислое молоко. И ещё – варёное тесто. Крапива. Она готовила накануне. Щи из молодой крапивы – весенние, постные. Крошила листья, заливала водой, солила той солью, что в тряпице. Варила для деда. Себе оставила край. Последнее, что сделала в доме. Перед тем как идти в поле.

Голову поднял. Мара сидела напротив, на поваленной сосне. Босые ноги висели над землёй – она играла ими в воздухе: носок вверх, носок вниз, пятки вместе, врозь. Белое платье свисало неподвижно. Волосы лежали на плечах. Смотрела на меня.

Я снял фартук с колен. Поднялся. Два пальца приложил к запястью – туда, где жила бьётся под кожей. Тук. Тук. Тук. Ровно.

Пошёл дальше по тропе. Хвоя пружинила под сапогами. Ветки раздвигал, отпускал – они смыкались за спиной. У поворота обернулся.

Поваленная сосна пуста. Только солнечное пятно на коре.

Дорога изменилась. Из лесной тропы стала накатанной – колеи глубокие, в два ряда. Пыль лежала серым одеялом, без следов. Ни телеги, ни копыта.

Поля перед погостом лежали мёртвые. Стерня чёрная, гнилая, будто жгли, да не дожгли. Колосьев нет – только сорняк. Ромашка и та бурая, скрюченная. Земля в трещинах, сухая, как старый пергамент.

Ветви деревьев гнулись вниз, к земле. Изогнутые, как старческие пальцы. Кора серая, в наростах. Листья висели безжизненно, не шевелились. Ветра не было.

Тропа под ногами. Земля стала мягкой, податливой – не глина, не песок. Как зола пополам с мукой. Сапоги уходили глубже, чем надо.

Погост лежал впереди. Частокол низкий, почерневший. Крыши вросли в землю. Из труб дым не шёл. Тишина стояла плотная, как вода. Стая галок поднялась над лесом, долетела до края поля и свернула, рассыпалась с криком.

Вошёл в ворота. Створки открыты, петли не скрипнули – смазаны.

Улица широкая, утоптанная. Мужик катил бочку, баба развешивала бельё, двое ребятишек гоняли обруч палкой. В кузне стучал молот – мерно, звонко. Откуда-то тянуло свежим хлебом. Вдалеке, за околицей, палили скотину – запах жжёной шерсти и мяса долетал с ветром.

Одеты были лучше, чем обычные деревенские. У мужиков рубахи целые, без заплат, подпоясаны кожаными ремнями. У баб платки новые, яркие, сарафаны с вышивкой. У детей сапоги – не лапти. На шее у одной – бусы.

Я шёл медленно, по середине улицы. Под ногами хлюпало. Лужи стояли широкие, неглубокие – вода прозрачная, чистая. Хотя дождя не было давно. Над полем сушь, пыль, а тут – влага. Земля тёмная, жирная, пропитанная, будто ключ подземный бил прямо под улицей.

Баба с бельём замерла на миг и проводила меня взглядом. Кузнец оторвался от наковальни, посмотрел, молот застыл в воздухе. Ребятишки остановили обруч.

Дома стояли добротные. Рубленые, конопаченные, крытые тёсом. У каждого оконце – и не бычий пузырь, а стекло. Мутное, в разводах, но стекло. Свинцовый переплёт, мелкие ромбы. Такое не в каждой волости увидишь. У одного дома ставни резные – птицы, цветы. У другого – крыльцо высокое, с точёными балясинами.

– Путник!

На крыльцо вышел мужчина. Высокий, плечистый. Кафтан синий, суконный, с серебряными пуговицами. Пояс кожаный, с бляхой. На руках – перстни: один с камнем красным, другой с печаткой. Лицо свежее, гладкое, без морщин. Усы русые, подкручены вверх. Борода короткая, ровная. Глаза светлые, с прищуром. Улыбался. Ноги передвигается рублено, заваливается бок.

За ним вышли двое. Первый в шлеме – островерхий, с бармицей. Доспех чешуйчатый, до колен. Меч на поясе. Второй – мужик попроще, без шлема, но в доброй кольчуге, с мечом в ножнах. Оба встали по бокам от хозяина. Сопровождали.

– Давненько у нас гостей не было. – Мужчина спустился с крыльца. Остановился напротив. – Ты чей будешь?

– Лукьян.

– Оружие для чего тебе, Лукьян? – спросил тот, что позади. Голос низкий, грудной. Плечи широкие, руки как кувалды. Крепкий.

– Меч тупой и ржавый. Для устрашения. Серп для жатвы.

В стороне что-то свернуло. Будто солнечный луч прошёлся по щеке. Кожу опалило на мгновение, до боли. Я повернул голову. Только отражение в окне – мутное, моё. Правая половина молодая, левая в морщинах. И что-то ещё мелькнуло в стекле, или разводы переливались.

– Что ж, меня зовут Добромир. Я староста Благого погоста. – Он огладил бороду. – А эти двое – моя охрана: Боян и Хорь.

Боян – тот, что в шлеме, – кивнул. Хорь, крепыш в кольчуге, стоял молча, руки на поясе.

– Так ты мимо проходил? Или решил зайти к нам? – спросил Добромир.

– Я устал с дороги. Ноги сами сюда пришли.

– Сами… – Староста сглотнул. Глаза забегали по сторонам.

– А что с лицом у тебя? – спросил Хорь.

– Ну-ну, где твои манеры. – Добромир улыбнулся. – Пойдём, Лукьян, за стол. Там и поговорим.

– Ты не знаешь меня и зовёшь за стол?

– К нам редко кто заходит. – Он уже шёл к дому. Спина прямая, перстни блестели на солнце. Боян и Хорь двинулись следом, по бокам от меня.

Дом старосты стоял на взгорке, выше прочих. Рубленый в два жилья, с высоким крыльцом. Внутри пахло мёдом. Полы дощатые, гладкие, устланы шкурами – медвежья у печи, волчья у порога, лисья на лавке. На стенах – оружие: два меча скрещены над очагом, рогатина у двери.

Добромир хлопнул в ладоши. Из боковой двери выбежала девушка – молодая, в чистом переднике, коса до пояса. Глаза опустила.

– Стол накрой. Гость у нас.

Она закивала и заметалась по горнице. Гремела посудой, стелила скатерть – белую, льняную, с красной каймой.

– Сюда садись, Лукьян. – Староста указал на лавку во главе стола. Сам сел напротив. Ждан и Хорь устроились по бокам. Ждан шлем снял – волосы русые, взмокшие. Хорь даже не тронул свой – островерхий, с бармицей. Так и сидел, только меч переложил на колени.

Стол был дубовый, тяжёлый, на резных ножках. По краю – узор: листья, жёлуди. Скатерть чистая, без пятен. Подсвечник серебряный, свеча горела, хоть и день за окном.

Девушка носила блюда. Сперва – хлеб. Пшеничный, высокий, корочка блестела. Масло в глиняной плошке, жёлтое, пахло сливками. Потом – мясо. Запечённый поросёнок, ещё горячий, с хрустящей корочкой. Рядом – гусь в яблоках, разрезанный на куски, сок тёк на блюдо. Солёные грибы – рыжики, белые. Огурцы в укропе. Сыр в меду. В жбане – квас, тёмный, ядрёный. В кувшине – вино, красное, густое.

Добромир разлил по кубкам. Себе – вино. Мне – квас. Стражникам – тоже вино. Девушка всё подносила и подносила – студень с хреном, пироги с рыбой, каша с тыквой. Стол ломился.

– Живёшь как князь, староста, – сказал я.

– Ты на что-то намекаешь, гость? – выдавил Хорь, пальцы сжали кубок. – Староста честный человек.

– Хорь, ну-ка не бурчи. – Добромир поднял ладонь. – Мы вообще-то живём получше многих. Может я, даже как князь.

– Как так вышло? – Я отломил край хлеба. – Поля мёртвые, а вы…