Текст книги "Чужъ (СИ)"

Автор книги: Вадим Беликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 26. Откровение

Паук отполз в сторону. Три жилы потянулись за мной – чуть назад. Кощей опустился на одно колено. Пластины доспеха тёрлись друг о друга, скрежетали. Он приблизил лицо.

– Я хочу видеть это. Лицо человека, который никогда не чувствовал всей красоты этого мира и наконец увидел. – Голос звучал с предвкушением. Губы его не двигались, в горле что-то клокотало.

Я провёл пальцем по жиле за спиной. Коснулся. Тело пробило дрожью – от макушки до пят. Перед глазами потемнело. Я повернул голову. Вокруг меня и Кощея были сотни нитей. Они переливались светом изнутри – розовым, алым, золотым. Пульсировали, как вены. Лапа паука легла на них. Ворсинки коснулись моих нитей.

Холод. От стоп до головы накатила плотная, ледяная волна. Затем жар. Он разливался из груди, перебивал выдох. Я чувствовал, как моё лицо меняется. Мышцы дёргались сами – бровь, щека, уголок губ. Глаза перебегали с одного на другое. Кощей – его корона, три зубца, уходящие в темноту, пустые глаза, синие губы, застывшие в одной линии. Доспех, в котором нет щелей. Я смотрел на его железные пальцы, с острыми гранями и чувствовал, как холод сжимает внутренности. Живот свело. Сердце забилось быстрее.

Я перевёл взгляд на паука. Восемь глаз, чёрных, без век. Лапы в три колена, с коготками на концах. Брюхо пульсировало. Он перебирал нити, и я ощущал каждое прикосновение – как дрожь вдоль позвоночника. Плечи сами поднялись к ушам. Дыхание стало частым. Я слышал свой пульс в висках.

Иван стоял наготове. За ним – Слуга. От него веяло чем-то, что давило на затылок и дёргало колени. Я чувствовал его присутствие спиной, даже не глядя.

– Чувствуешь? – спросил Кощей. – Ты выглядишь как испуганный ребёнок. Дальше ещё лучше.

Он склонил голову к пауку. Тот закопошился. Лапы пробежали по жилам. Тело снова пробрало.

Ужас. Что это со мной? Трясёт всего. Тошнит. Какое ужасное место. Зачем я сюда пришёл? Надо было уходить, когда Мара предлагала. Зачем я пошёл сюда? Почему я не могу говорить? Почему я не могу ответить? Язык предательски онемел. Иван, сделай что-нибудь. Не стой.

– Как ощущение? – продолжал Кощей.

– Я… я…

Он расхохотался. Встал во весь рост. Тень накрыла меня.

Он огромен. Какой я глупец. Зачем я вообще пришёл сюда? Вдруг он узнает, что я решил его обмануть? Вдруг поймёт? А может, он уже догадался? Зоря, где же ты? Мара… Почему тебя не послушал? Я же умру после…

В висках защекотало. Перед глазами поплыли образы. Телега. Секач. Глаза кота на дереве. Зеркало. Поле. Младенец. Тварь, нависающая над ним. Отец. Мама. Илья. Его дом. Детская кроватка. Горислав. Взгляд размылся. Слёзы текли по губам – солёные, прохладные. Губы задрожали.

– Как же я тебе завидую. Дальше ещё лучше. – Кощей кивнул пауку.

Паук тронул вторую жилу за спиной.

Весняна, мама, прости меня. Ты дала мне жизнь, а я что? Чем я отплатил тебе? Когда ты умирала, мама, ты любила меня больше, чем Зорю. Ты одна защищала меня.

– Мама… – вырвалось у меня.

– Первое, о чём ты подумал. Хотел бы я помнить свою мать. – Кощей наклонил голову. – Ты чувствуешь любовь к ней?

– Нет… Не чувствую. Я не любил её. – Слова полились из меня. Скулы сводило от горечи. – Она заслуживала любящего, достойного сына. А что я? Всегда ходил с каменным лицом, с каменным сердцем. Не могу ответить. Сестра была права. Я всегда делал ей больно своим существованием. Равнодушием.

– Лукьян! – отозвал меня Иван. Тревога в его голосе. Я не мог остановиться.

– Я мог столько спасти людей.

– Сожаления… Я всегда был лишён их. Это делало сильным и решительным. Но их вкус… – Кощей посмотрел вверх.

Я стоял на коленях. Нити за спиной дрожали. Слёзы текли по лицу, и я чувствовал каждую дорожку – горячую, солёную. Грудь сдавило. Воздух выходил с хрипом. Я говорил и не мог замолчать.

– Зоря… Она призналась мне в заброшенном доме. Рассказала, как ненавидела меня. Как желала мне смерти. Как завидовала любви матери. Я выслушал. Не осудил. Но я и не утешил. Не обнял в ответ. Не сказал: «Я тебя люблю». Потому что не умел. Язык не слушался. Я стоял как истукан, пока она плакала. А она ждала. Ждала, что я отвечу. Что я сделаю хоть что-то. И не дождалась. Потому что я – пустота. Я не умею любить. Но теперь я знаю, что она чувствовала. Все эти годы. Каждый день. И я ничего не мог ей дать. Она была рядом, а я был как стена. Она стучала – я не открывал. Не потому что не хотел. А потому что не умел. Прости меня, Зоря. Прости. Те, кого я убил… Я помню их лица. Насильники в поле. Стражники в остроге. Враги в бою. Я резал их без злобы. Без удовольствия. Просто потому что так было нужно. Но сейчас… Сейчас они смотрят на меня. Каждый. И каждый хочет спросить: за что, неужели мы не заслужили шанса, неужели ты имеешь право судить? И я не знаю, что ответить. Я делал то, что должен был. Но легче от этого не становится. Их кровь на моих руках, и она горячая. Я чувствую её. Чувствую каждый порез, который оставил на их тела, бездушный мясник. Они не заслужили смерти. Не все. А я не разбирал. Илья… Богатырь. Я не смог его спасти. Он был обречён задолго до меня, но я всё равно думаю: а мог ли я что-то сделать? Найти способ? Паразит сидел в нём, жрал его изнутри, а он молился. Каждый день молился, стоя на коленях перед иконой. Он жаждал избавления, он понимал что натворил, он убил свою семью собственными руками! А я приговори его, не пытаясь понять. Я никого не пытаюсь понять. Горислав… Я сжёг его. Своими руками. Связал прутьями и бросил в огонь. Он был заражён. Уже не был собой. Но он дышал. Говорил. Он был живой. И я убил его и смотрел как он горел, надо было дать ему шанс, отвести к сестре. Он даже не кричал, он уже все понимал, да… Он понимал когда увидел прутья у костра, и молчал, он знал что я сожгу его, не сказал ни слова чтобы не выдать моё намерение чудовищу. Но настоящее чудовище, сидело напротив. Прости меня, Горислав. Секач… Кот разорвал ему спину, переломал руки, а потом палица опустилась на обоих. Я стоял рядом. Я видел, как это случилось. Мне нужно было чтобы это произошло чтобы спрятаться. Мог ли я спасти его, я знал как опасен кот, знал и использовал его… И душа… Моя душа. Я искал её всю жизнь. Шёл за ней через леса, через деревни, через этот мёртвый мир. И я, возможно, никогда её не верну. Никогда не стану целым. Все эти чувства, которые я испытываю сейчас, – они временные. Чужие. Искусственные. Я знаю это. И от этого ещё больнее. Потому что я хочу быть человеком. Настоящим. Но не могу. Хочу, но… Я лгу, сам себе, я не могу разобраться. Если я верну её, то кем я буду? Я ничтожество, сейчас я боюсь, все тело печёт, мне противно свое существование. Потому что, вернув душу, кем я стану? Я ничего больше не умею… Кощей, ты принёс жертву первенца ради блага, а что если и меня принесли в жертву ради блага? Может я держусь на свое ничтожное существование, нарушив порядок этого мира и только всё порчу.

Лицо было мокрым от слёз.

Телу стало хуже. Меня скрутило – мышцы сжались сами, я упал на колени. Прижал их к груди, лбом упёрся в холодный камень и выл. Внутри всё горело омерзением. Я чувствовал себя грязным. Каждое воспоминание, каждое слово, каждый поступок – всё было неправильным. Я смотрел на свои руки и видел кровь. На каждом пальце. Под каждым ногтем. Она не смывалась. Она была частью меня.

– Ты испытываешь страдания? – Голос Кощея звучал сверху. – Разве в твоей жизни не было того, чем гордиться? Посмотри на себя: твои инстинкты, твой разум, твоё тело – это оружие, не обременённое слабостями.

Пустота после слов заполняется. Я не могу его слушать. Я больше не могу слышать свои мысли. Как же хорошо было без них. Как же хорошо.

– Ещё. – Кощей взглянул на паука. – Что-то не так. Он испытывает только страдания.

Три лапы паука коснулись третьей жилы. Тело закололо – от затылка до пят, будто тысячи игл вошли под кожу разом. Я выгнулся назад. Рот раскрылся, но звука не вышло. Внутри всё сжалось в точку – чёрную, плотную. Я чувствовал, как она растёт. Как заполняет грудь, горло, голову. Это было невыносимо. Беспросветная уверенность: я не должен быть. Никогда не должен был. Всё, что я делал – неправильно. Всё, что я скажу – неправильно. Моё существование – ошибка. И единственный способ исправить её – перестать существовать. Покой. Вечный. Только там, в темноте, без мыслей, без памяти, без себя – только там будет правильно. Я смотрел в каменный пол и видел выход. Он был близко. Один шаг. Одно движение. И всё кончится. И это будет правильно. Это будет честно. Это будет заслуженно. Я этого хотел. Всем телом. Всей душой – той, которой у меня не было, но которая сейчас кричала во мне: умри.

Я бросил взгляд на жилы в спине Кощея. Встал. Бросился на них. Голая грудь коснулась розовых нитей.

Разряд. Он вошёл в грудь, будто кто-то схватил меня за рёбра изнутри и сжал. Дыхание вышибло. В глазах – белая вспышка. Я перестал чувствовать тело. Ни рук, ни ног, ни спины. Лишь гул в голове и вкус железа на языке.

Чёрная, тёплая темнота пошла от краёв глаз. Она выедала мир. Звуки гасли. Сперва высокие – скрежет нитей, дыхание Кощея. Потом низкие – гул зала, шаги. Потом всё. Тишина. Не чувствовал, бьётся ли сердце. Меня не было. Только мысль – последняя, тонкая, как паутина: «Вот оно». И она порвалась.

А потом снова удар. Грудь разорвало изнутри. Тело вернулось разом – всё, с болью, с хрипом, с воздухом, который рвал горло. Я закашлялся. Перед глазами – красные круги. Ещё удар. Меня выгнуло назад. Ещё. Позвонки хрустнули. Нити пульсировали. Я висел на них и не мог упасть. Тело скрутило с судорогах. Ещё удар, меня откинуло, я упал лицом вниз.

Крик. Кощей кричал на весь зал, стены содрогались. Я лежал лицом вниз, нити вышли из моей спины.

– Лукьян! – Иван появился рядом со мной. – Это оно?!

– Ааааа… – Слова не шли. Челюсть свело.

Паук прыгнул. С балки – на спину Кощея. Тот лежал на земле и ворочался. Жилы за его спиной сходили с ума – дёргались, перекручивались, будто ветер теребил их в разные стороны. Паук вцепился лапами в доспех и начал перекусывать нити. Одна за другой. Жилы лопались с влажным треском. Из обрубков брызгало розовым. Кощей рычал. Тело его билось под пауком.

Слуга опустился рядом. Длинные пальцы тянулись к хозяину. Из горла его выходил гортанный шип. Он пытался удержать нити, но они ускользали.

Кощей поднялся. Схватил паука за лапу, второй рукой за другую. Рванул. Хитин хрустнул. Тело паука разошлось надвое – внутренности вывалились на камень, серые, вязкие. Лапы ещё дёргались. Кощей отшвырнул половины в сторону, они ударились о колонну

– Нет! – визжал Кощей. – Умри! Хватит!

Слуга упал на колени. Поклонился. Лоскуты на лице тряслись.

– Отец, что с тобой? Скажи, что случилось?!

Кощей схватил копьё. Поднял его вверх. Лезвие блеснуло. Он вонзил его себе в грудь. Доспех лязгнул. Копьё вошло глубоко. Он выдернул. Ударил снова. Ещё. Ещё. Чёрная кровь хлынула на камень.

Слуга повернул к нам голову. Лоскуты на лице колыхнулись.

– Вы… – Он встал во весь рост. Четыре человеческих роста. Руки разошлись в стороны, пальцы заскребли по камню.

Иван покрутил меч в руке. Закрыл меня собой. Мои пальцы стали приходить в себя. Левая нога дёрнулась. Правая рука смогла пошевелиться. Я сжал кулак. Мышцы слушались через боль.

Слуга замахнулся. Длинная рука с когтями рассекла воздух. Иван рубанул навстречу. Меч отсёк кисть. Она упала на камень, пальцы ещё скребли.

– Получай, тварь!

Иван побежал на Слугу. Тот упал в сторону – длинное тело рухнуло, голова ударила Ивана в грудь. Парень отскочил, удержался на ногах. Посмотрел на Василису. Она стояла в той же позе – руки на животе, спина прямая. Но в глазах ужас.

– Василиса, иди к выходу! – Он схватил её за руку и поволок. Она отбивалась, сопротивлялась, упиралась ногами в камень.

Слуга поднял в мою сторону голову. Я присел на одно колено. Дрожащими руками достал Серп. Прижался спиной к колонне.

Кощей заревел. Звук ударил в стены, заметался под сводами. Слуга повернулся к нему. Отвлёкся. Сейчас. Я попытался встать – ноги подкосило. Колено ударилось о камень.

Слуга зашипел. Ударил рукой сверху. Чёрные когти полоснули по колонне. Камень брызнул крошкой. На голову посыпались осколки, пыль забилась в глаза.

Рука застыла над моей головой. Замерла. Шерстяные нити – тёмно-синие, грубые – обвили запястье Слуги. Потом локоть. Потом шею. Они впились в его тело. Затрещали, натянулись. По ним потекла густая, чёрная кровь. Слуга дёрнулся. Нити держали. Он захрипел.

Лоскуты на лице Слуги разошлись. Ткань сползла в стороны, и под ней открылось лицо младенца. Огромное – в полтора человеческих. Щёки пышные, с синевой. Кожа гладкая, без морщин. Глаза чёрные, без белков, без зрачков – сплошная тьма. Губы синие, приоткрыты. Зубов нет. Только тёмный провал рта.

Иван бежал на перевес с мечом. Занёс для удара у шеи Слуги. Кощей махнул копьём. Лезвие срезало колонну – камень хрустнул, разошёлся трещиной. Колонна развалилась надвое. Верхняя половина рухнула, грохот ударил по ушам, а пыль поднялась столбом.

Кощей одной рукой держался за голову. Пальцы вцепились в корону, пытались сорвать её. Зубцы гнулись, но не поддавались. Он махнул копьём второй раз. Ударил в Ивана. Тот перекрыл мечом – искры брызнули. Иван ушёл кувырком по полу, вскочил на ноги, пошатнулся.

– Отец… – прошипел Слуга. Синие губы застыли в немом детском крике. Чёрные глаза смотрели на Кощея.

Ноги напряглись. Пришли в себя. Я встал. Кощей бродил у трона, размахивая копьём. Лезвие крушило воздух.

Я оттолкнулся. Серп пошёл вперёд – едва не вошёл в лоб Слуги. Тень Кощея метнулась по нам. Накрыла на мгновение. Слуга с лицом младенца ушёл в темноту, исчез в его тени. Лезвие прошло по пустоте.

Кощей упал на пол. Ногтями вцепился в свои пластины. Рвал их. Куски тёмной стали падали в стороны с чавканьем, с мокрым звуком, будто отдирали кожу. Под пластинами открывалось серое, иссохшее тело – серое. Ребра торчали наружу. Он рвал и рвал, пальцы ломались, но он не останавливался. Ошмётки металла летели на камень. Он хрипел, выл, катался по полу. Копьё валялось рядом. Корона съехала набок, один зубец обломился.

Он вырвался из моей тени. Когти полоснули по спине. Я упал на колено. Иван рубанул – меч рассёк воздух. Слуга уже ушёл в тень у стены. Обезображенное лицо младенца мелькнуло.

– Он прячется в тенях! – крикнул Иван.

Слуга выскочил из-под обломка колонны. Ударил Ивана в грудь. Тот отлетел, врезался в ступени. Я метнул серп. Лезвие вошло в плечо Слуги. Он зашипел, дёрнулся – и ушёл в тень трона.

– Свет! – Я поднялся. – Надо загнать его на свет!

Иван встал. Кровь текла из рассечённой брови. Он кивнул. Мы разошлись. Я к центру зала, где падал алый свет из окон. Иван – к стене, где теней было больше. Он стучал мечом по камню, дразнил. Слуга выскочил из тени у его ног. Иван отпрыгнул. Слуга промахнулся, врезался в пол. Я ударил сверху. Серп рассёк ему вторую руку. Он взвыл, откатился. Исчез в тени колонны.

– Гони его! – крикнул я.

Иван побежал, рубя воздух. Слуга метался между тенями – от колонны к стене, от стены к обломку. Мы зажимали его. Он выскочил на свет, на миг. Я ударил. Серп вошёл в шею. Он вырвался, ушёл в тень. Кровь капала на камень. Затем чёрные полосы тянулись по полу.

Кощей стоял у трона, вцепившись руками в нити, что выходили из его спины. Тянул их. Рвал. Нити выходили из стен, из потолка – все разом. Они били по нему, обвивали, душили. Разряды проходили сквозь тело. Он дёргался. Кожа дымилась. Доспех раскалился докрасна. Он кричал – долгим, не человеческим криком. Пламя пошло по нитям. Они вспыхивали одна за другой. Он стоял в огне и не падал.

Глава 27. Жизнь

Кощей дрожал. Удары не прекращались. Разряды проходили сквозь него один за другим. Он стоял с раскрытым ртом, но кричать уже не мог. Из горла выходил белый пар. Из глаз – пар. Кожа дымилась, трескалась. Он мычал как раненый бык.

Тело распалось на половину. Верхняя часть ещё держалась на позвоночнике, нижняя осела на пол. Ноги подломились. Он рухнул на колени. Держался на одних нитях. Дымился.

– Он не умирает. – Иван осматривал каждую тень.

– Выходит, и правда бессмертный.

Из тени камня выскочило. Рука. Длинная, чёрная. Она вырвалась из пятна у моих ног. Шерстяные нити схватили пальцы – обмотали, стянули. Тварь ушла под землю. За ней – нить. Она потянулась под поверхностью пола, как жук, что бежит по воде. Камень вспучивался, трескался. След уходил к чёрному углу.

– Иван. Бей в голову.

– Какую?

Я побежал за нитью. Она шла в угол. Как только вошла в темноту – тьма забурлила. Я в падении вонзил серп в пол. Туда, где проходила шерстяная нить. Визг. Резкий, высокий. Часть тела показалась наполовину из-под земли. Половина головы. Лицо младенца. Оно вылезло из камня, как утопленник изо льда.

Иван вонзил меч точно в голову. Лезвие вошло со скрипом кости – через лоб, через череп, прямо в пол. Слуга застыл как статуя. Глаза смотрели туда же, куда и до гибели. Рука, наполовину ушедшая в камень, замерла.

Иван сплюнул на голову Слуги. Вытащил меч. Лезвие было в чёрной, смолянистой жиже. Он стряхнул ошмётки на пол.

– Наконец-то зарубили урода.

Мы подошли к Кощею. Иван прикрывая нос осматривал тело.

– Не знаю, что ты сделал, но, кажется, мы победили.

– Да.

– То, что ты говорил о себе… Это как-то связано?

– Да.

– Но он не умирает. Как уничтожить его навсегда? – Иван взял с пола расплавленный кусок железа с прилипшим мясом.

– Этого не потребуется. Поверь, то, что он испытывает сейчас, – хуже смерти.

– Ты думаешь, он ещё мыслит?

– Не сказал бы. – Я посмотрел на лицо Кощея. Безликая тёмно-красная форма дрожала. – Он так глубоко застрял в прошлом, в своих деяниях, что не может отвернуться от них. Он так жаждал чувства полной жизни, что теперь у него нет даже времени пожалеть об этом.

– Он заслужил это. – Иван сплюнул.

Девушка закричала. Василиса упала у входа, держась за живот.

– Василиса! – Иван побежал к ней, взял за руку. – Что с тобой? Где болит?

Под её ногами разливалась лужа крови. Я опустился перед ней. Лицо потное, бледное. Дышала часто, постанывала.

– Она рожает.

– Рожает… От этого…

– Нет времени. Надо отнести её к знахарке. Может, тут есть такие?

– Что?! – Он посмотрел на меня. Глаза набухли от злости. – Я этих тварей к ней не подпущу! У нас есть время вытащить её отсюда!

– Вытащим – и что дальше? Мы вошли в этот мир через пруд, зарытый в лесу. Там не будет знахарки. – Я встал, вышел на ступени.

Перед входом во дворец стояла толпа уродов. Ни оружия, ни криков.

– Дай им помочь. Думаю, они не откажут.

– Нет! Они будут мстить за своего отца. Пусть эти мерзкие твари не смеют подходить! – Иван вынул меч. – Уходим…

– Хорошо. Идём к колодцу. Там выход.

Василиса стонала громче, срывалась в крик. Лицо залито потом. Волосы прилипли к лицу. Ноги подгибались. Живот под платьем ходил волнами. Она хваталась за поясницу, за подол, за руку Ивана. Дыхание рваное.

Иван поднял её на руки. Она вскрикнула. Запрокинула голову. Живот напрягся, стал большим на глазах. Под тканью проступали очертания.

– Терпи, милая, терпи. – Иван шёл через толпу. Василиса упиралась лбом в его шею, хваталась за кольчугу.

– Разойдитесь! – рявкнул он. – Прочь с дороги!

Уроды расступались. Без слов. Дети вжимались в подолы. Бабы прикрывали рты. Мужики снимали шапки. Глаза – косые, разные, на разных уровнях, взгляды тянулись за нами как нити.

Я шёл рядом. Серп наготове. Колодец был впереди. Чёрный сруб. Ржавая цепь. Алый свет падал на камень.

Живот Василисы напрягся снова. Она закричала – протяжно, на одной ноте. Иван ускорил шаг. Из-под платья по ногам потекла тёмная жидкость.

Василиса вырвалась из рук Ивана. Упала на камень. Тело забилось, изогнулось. Она завизжала, а пальцы скребли мостовую. Ноги сучили по красной пыли.

– Лукьян! – Иван упал рядом. Потянулся к ней. Она отбила его руку. – Сделай что-нибудь!

Я наклонился. Живот рос разорвав платье. Он надувался, как мех. Кожа натягивалась до предела, белела, потом синела. По ней пошли трещины, разрывы. Из них сочилась кровь, смешанная с мочой. Василиса смотрела на свой живот, глаза вылезали из орбит. Кричала. Кричала без остановки.

Я приподнял подол. Из-под платья уже торчала огромная голова. Кожа серая, в складках. Глаз ещё не было – только впадины. Рот разинут. Дёсны чёрные. Голова выталкивалась наружу, раздирая плоть. Ноги Василисы расходились в стороны. В паху трещало. Мелкие когтистые руки – длинные, тощие – прорывались сквозь её тело. Они цеплялись за край раны, тянули. Разрывали плоть, чтобы выбраться. Кровь хлестала толчками. Василиса выгнулась дугой. Из горла вырвался хрип и она затихла.

Иван застыл. Не мигая. Смотрел на неё. Потом рухнул на колени, прижался к Василисе грудью. Прижался к её лицу. Губами к щеке. К виску. К мокрым волосам.

– Василиса… Василиса… – шептал он. Слёзы текли по его лицу. Он вытирал её кровь ладонями. Размазывал. Прижимался лбом. – Не уходи. Слышишь? Не уходи. Я здесь. Я рядом. Всё будет… всё будет…

Тварь полезла. Она вытягивалась из разорванного тела – длинная, серая, в крови и слизи. Руки-лапки цеплялись за камень. Тело дрожало. Она подвизгивала тонко, пронзительно, как поросёнок. Голова качнулась. Пасть открылась. Из горла – скулёж. Она поползла. Оставляла за собой мокрый след. Пуповина тянулась за ней, как змея.

Иван поднял голову. Посмотрел на тварь. Завыл смешавшись с криком. Он вскочил. Меч вышел из ножен. Удар. Голова чудища отлетела. Тело забилось, лапы заскребли. Кровь брызнула на камень. Иван ударил ещё. Ещё. Рубил, пока тварь не перестала шевелиться. Потом упал на колени у тела Василисы. Прижался к её груди и зарыдал.

– Иван. – Я протянул руку. Он на взмахе отбил её.

Выпучил глаза. Зубами прикусил губу до крови. Лицо перекосило.

– Это всё твари… Это всё эти твари… – Шёпот переходил в тяжесть. – Всё из-за них. Они похитили её, притащили сюда. Все они. Они. Они. Они…

Он вскочил. Меч в руке. Бросился на толпу.

Первого зарубил с размаху – лезвие вошло в шею, голова запрокинулась. Второго по спине. Тот упал, не успев повернуться. Третьего – в грудь. Хруст рёбер. Тело рухнуло в пыль.

– Всех убью вас! Выродки!

Ещё двое бросились бежать. Он догнал женщину – удар в спину. Она упала. Мужик попытался прикрыть её собой. Иван махнул мечом и срезал ему руку. Мужик заорал. Иван заколол его. Схватил третьего за шею. Замахнулся.

Я поймал его за локоть. Оттянул назад. Он обернулся. Лицо белое, глаза бешеные. Из прокушенной губы текла кровь. Ноздри раздувались. Брови сведены. Зубы оскалены.

– Хватит.

– Пошёл прочь, урод! – Он махнул рукой. Лезвие чиркнуло по моим пластинам на груди. Я успел оскочить.

– Они не заслужили это.

– Кто будет решать, заслужили или нет?! Ты?! Видишь в них родственную душу?

Он ударил в шею. Вложил весь вес. Я отвёл удар серпом. Сталь зазвенела. Искры брызнули на камень. Он нажал. Я выкрутил лезвие, толкнул его плечом. Он отшатнулся, но удержался.

Мы кружили между домами. Узкая улица. Косые тени. Пыль под ногами. Иван рубил сверху, сбоку, снизу. Я уклонялся, отводил, отскакивал. Удары сыпались, как град. Я поймал его запястье, ударил коленом в бедро. Он захрипел, не упал. Толкнул меня в стену. Пластины лязгнули. Из груди вышибло воздух. Я махнул серпом – он отбил древком. Наши лица в двух пальцах. Дыхание – вперемешку. Пот, пыль, кровь.

Он ударил ногой. Я отступил. Он снова. Я поймал его за ворот, рванул на себя. Мы сцепились. Покатились по камню. Меч выпал. Серп выпал. Стук, лязг. Мы остановились у деревянной стены. Пыль оседала на лицах.

Иван забрался сверху. Коленями придавил мои руки к земле. Ладони сомкнулись на горле. Пальцы – жёсткие, ледяные. Он давил, не моргая, глаза выкатились. Смотрел мне в глаза.

Я не мог вдохнуть. Вены на висках вздулись. Перед глазами – красные круги. Он наклонился ниже. Пальцы впились под кадык. Горло трещало. Я слышал его дыхание через сцепленные зубы.

Нащупал его мизинец. Отжал в сторону. Рывок. Хруст. Кость сломалась, как сухая ветка. Иван закричал. Хватка ослабла. Я сбросил его. Нащупал камень. Ударил в висок. Он рухнул набок и тут же встал.

Подобрал свой меч. Указал остриём в мою сторону. Рука дрожала, но лезвие не опускалось.

– Это ничего не изменит. – Я поднялся.

Серп лежал у ног Ивана. Он пнул его. Тот отлетел в сторону и звякнул о камень. Я бросил взгляд на дверной проем, дверь выломана.

– Изменит. – Он сжал меч двумя руками. Шаг. Размашистый удар.

Я пригнулся. Пропустил лезвие над головой. Врезался в его ноги. Руками поджал его под колени. Поднял на плечо. Он развернулся в воздухе, выгнулся. Остриё коснулось моей шеи. Кожа лопнула. Горячее потекло за ворот.

У дверного проёма торчал деревянный осколок. Я упал вместе с ним. Всей массой – на него. Глухой удар. Затылок Ивана насадился на осколок. Лицо его смотрело в красное небо. Меч выпал из рук, а пальцы не спеша разжались.

Он лежал на камне. Лицо молодое, светлое, в застывшей пыли. Волосы цвета солнца, в крови. Рот приоткрыт. На виске багровая рана.

– Сударь! Вы нас защитили! – Голос старика. Я повернулся. Он шёл ко мне, держал на руках мёртвую супругу. Руки колыхались с каждым шагом. Деревянные ноги стучали по камню.

Я встал. Размял шею. Хрустнуло. Опустился к земле. Из красной пыли подобрал серп. Пластины на груди были исцарапаны. Я протёр лезвие пальцами, от пяты к острию. Они потемнело.

– Вы не ранены? – спросил один из толпы. Они окружали меня со всех сторон.

– Нет.

Я посмотрел на колодец. Мара сидела на краю. Плечи чуть приподняты. Голова вжата. Босые ноги поочерёдно перебирали воздух – одна вверх, другая вниз. Белое платье лежало на чёрном срубе.

Обвёл толпу глазами. Уроды стояли. Не шевелились. Смотрели в ответ – косые глаза, разные лица, головы, руки, ноги.

Пошёл к колодцу. Они расступались. Позади кто-то плакал. Кто-то сидел у мёртвого тела и гладил его по голове. Кого-то волокли по земле, как мешок.

– Я верно поступил? – спросил я Мару.

– У тебя был выбор? – Она наклонила голову набок.

– Не было.

– У тебя сомнения? – Прищурила глаза.

Я погладил свои ладони.

– Может, я ещё не отошёл от нитей Кощея.

Мара встала. Зашла мне за спину. Подняла доспех. Ткань заскрипела.

– У тебя позвоночник видно.

– Паук плохо залатал.

– Вроде не кровит.

– Это хорошо.

Она села на край колодца. Качнулась назад. И ушла вниз. Белое платье мелькнуло и исчезло в темноте.

Я сел на край. Осмотрел дворец. Острые шпили, чёрный камень, красные прожилки. Толпа уродов внизу маленькая толпа, серая, неподвижная. Тела Ивана и Василисы лишь два пятна. Дым над крышами. Алый свет без теней. Город стоял, как мёртвый улей.

Опустился в колодец. Холодная вода обжала лицо, грудь, ноги. Давление в ушах. Потом – рывок вверх. Свет.

Вынырнул в лесу. Утренний, свежий, влажный воздух ударил в лицо, пахло мокрой хвоей и грибами. Солнце било сквозь деревья, слепило. Я зажмурился. Лёгкие обожгло. Я выбрался на берег. Одежда и тело сухие. С деревьев капали недавние капли дождя, а птицы орали. Мир был зелёный.

Мара сидела рядом на траве, под берёзой. Развязанный узелок Зори лежал перед ней. Холстина расправлена, как скатерть. Внутри – хлеб, вяленое мясо, сушёные яблоки. Мазь от ран в глиняной плошке. Бинты чистые, свёрнутые. Соль в тряпице.

– Ты забыл его здесь. – Она смотрела на меня. Платье её было сухое, ни капли не налипло.

Я сел рядом. Трава была мокрая. Солнце падало сквозь листву.

Взял хлеб, отломил. Корочка хрустнула. Мякоть была мягкая, тёплая от солнца. Вкус ржаной, с кислинкой. Жевал не спеша.

Потом мясо. Вяленое, тёмное. Жёсткое. Соль выступила на языке, мясо пахло дымом. Я отрывал зубами, оно жгло губы. Хотелось ещё.

Сушёное яблоко. Сморщенное, липкое. Сладкое, с терпкостью. Откусил – оно прилипло к зубам. Вкус был яркий, солнечный. Я закрыл глаза на миг.

Мара взяла мазь. Села позади. Стянула с меня одежду. Пластины легли на траву. Рубаха сошла с плеч. Прохладный воздух коснулся спины.

Она нанесла мазь на пальцы и втирала. Пальцы были прохладные, тонкие. Мазь пахла волчеягодником – терпко, остро. Кожу сначала защипало, потом пошло тепло. Оно разливалось по спине, по лопаткам, по позвоночнику. Пальцы Мары ходили кругами, вдавливали мазь в свежую рану. Я чувствовал каждое прикосновение. Каждую трещинку кожи. Боль от ран отступала. Оставалось тепло. Её дыхание – у затылка.

– Куда дальше? – Голос её мягкий, у самого уха.

– Домой. К сестре.

– А затем?

– Торопец.

– Думаешь, та безумная женщина и есть твоя мать?

– Скорее всего.

– Интересно, жива она ещё?

– А ты не знаешь?

– Знаю.

– И?

– Не хочу делать тебе больно.

– Не сделаешь.

– Тогда не ищи её.

– А что отец?

– Возможно, встретишь его.

Мара убрала мазь. Протёрла пальцы о подол платья. Поднялась и взяла мою рубаху, встряхнула. Ткань расправилась, ещё влажная от пота. Она опустила её мне на плечи. Рукава пошли по рукам. Я сунул руки. Рубаха легла на спину, прилипла к мази. Тёплая.

Она подняла доспех, пластины зазвенели. Поднесла сзади. Я вдел руки в лямки. Она накинула доспех на плечи, поправила края, чтобы сидел ровно. Потом зашла спереди. Пальцы застегнули ремень под левой рукой до щелчка. Под правой – так же. Одернула пластины. Провела ладонью по груди и подтянула поясной ремень. Серп сунула мне в петлю на поясе.

– Наелся?

– Да.

Она свернула узелок в тряпку. Туго, уголок к уголку. Присела, поддела край моего ремня. Сунула узелок под него, у бедра.

Мы шли через лес. Солнце стояло высоко. Свет падал косо, прорезал кроны. Листва на берёзах дрожала, белые стволы блестели. Под ногами папоротник, мокрый мох. Птицы пели без устали. Ветер тёплый, слабый. Он шевелил волосы, нёс запах реки.

Мара шла рядом. Босиком, по мху. Платье цеплялось за ветки.

– Лука, после того, что ты испытал во дворце у Кощея, скажи: ты всё ещё хочешь вернуть душу?

– Да.

– Ты же понимаешь, что вся жизнь – это череда чувств, сомнений и страхов. Ты никогда не смог бы делать то, что ты делаешь. Вкус смертной жизни не так уж хорош…

– Почему тогда Кощей жаждал его? Однажды испытав жизнь, он не хотел уходить в небытие. Хотя я… почувствовал его, когда…

– Умер. Неужели это не освободило тебя от страданий?

– Нет. Было чувство, что я расстался с чем-то важным. С тем, что у меня никогда не будет.

Лес кончился. Мелкий, тёплый дождь снова заморосил. Капли висели в воздухе, оседали на лице, на одежде. Небо было серым. Берёзы по краю опушки уже начинали рыжеть. Листья сохли по краям, скручивались, срывались. Осины стояли красные, влажные. Рябина налилась ягодами.

За полем, на взгорке, жали рожь. Мужики шли рядом и взмахивали серпами. Бабы вязали снопы. Дети таскали их к телегам. Лошадь стояла у межи, фыркала. Дым от костра тянулся вверх, варили кашу в котелке. Ветер принёс запах соломы и сырой земли. У дороги, под старой ивой, пастух стерёг овец. Овцы лезли в крапиву и трясли мокрыми мордами. Собака сидела у ног пастуха, зевала. Пастух глядел на меня из-под ладони. Дождь капал с ивы ему за ворот. Он вытер лицо рукавом и отвернулся. Мы остановились у опушки. Мара проводила меня взглядом, едва высунувшись за листву.