Текст книги "Чужъ (СИ)"

Автор книги: Вадим Беликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Добрался до конька. Сел. Свесил ноги. Двор внизу как на ладони. Дверь подо мной. Богатырь внутри, чавкал.

Я вынул серп. Рукоять обмотана зелёной тряпкой, влажная от пота. Лезвие тусклое, в зазубринах. Положил на колени.

Горислав выглянул из конюшни. Сперва голова – грязная, волосы слиплись. Потом плечи. Вышел чуть вперёд. Половина тела в земле – рубаха, порты, сапоги в грязи. Стоял, шатался. Посмотрел на меня.

Я поднял серп. Лезвие блеснуло на солнце.

Он вдохнул глубоко. Глаза сжал. Грудь раздулась. Рот раскрылся.

– Илюша-а-а-а-а-а!

Птицы с деревьев сорвались – чёрной тучей, с криком. Чавканье в доме прекратилось.

– Илюша-а-а-а-а-а!

Шаги пошли подо мной. Частые. Два шага – и снаружи будет. Доски дрожали. Дверной проём потемнел. Спина появилась передо мной – горб, рваная кольчуга, позвонки под кожей. Затылок – грязный, в складках. Шлема нет.

– Ээээээээээээээээээээээээээ!

Я спрыгнул. Ноги обхватили шею. Левой рукой вцепился в кольчугу, пальцы зажали рваные кольца. Правой вонзил серп. Лезвие вошло в кожу сбоку, у самого позвоночника. Глубоко. До рукояти.

Богатырь зарычал. Тело дёрнулось. Закрутился на месте. Палица в руке взлетела, снесла угол дома. Брёвна брызнули щепками. Я держался. Ноги сжали шею крепче.

Я рванул серп на себя. Лезвие вышло из раны с влажным хрустом. Горячая кровь плеснула на пальцы.

Богатырь взревел. Тело качнулось вперёд. Ноги понесли его к конюшне. Палица взлетела. Ударил. Крыша разлетелась в щепки. Доски, кора, труха брызнули в стороны. Горислав выскочил из-под обломков, побежал. Без оглядки.

Илюша повернул голову к нему. Шея хрустнула, натянулась. Серп пошёл легче. Мясо расступалось под лезвием. Кожа натянулась, затрещала. Я выгнул тело, упёрся коленями в горб. Дожал.

Голова покосилась набок. Повисла на лоскуте кожи. Глаза-бельма уставились в небо. Рот раскрылся, слюна потекла по щеке.

Богатырь присел. Мышцы на ногах вздулись. Прыгнул. Мы взлетели. Ветер ударил в лицо. Двор внизу – конюшня, болото, река. Горислав бежал, маленький, как муравей. Туша накрыла его тенью.

Приземлился рядом с десятником. Земля дрогнула. Горислав упал от грохота. Распластался на земле, закрыл голову руками.

Толчок. Я срезал голову. Она отвалилась – повисла на сухой коже, закачалась. Из дыры в шее хлынула кровь. Туша пошатнулась. Колени подломились. Руки упёрлись в землю. Палица выпала. Тело рухнуло на бок.

Я спрыгнул. Отошёл на шаг.

В дыре, из шеи, по рваному позвоночнику уходили жгуты. Белые, прозрачные, в палец толщиной. Они тянулись из глубины, из груди, из живота. Впивались прямо в голову. В мозг. В глазницы.

– Режь белые лоскуты! – крикнул я.

Подбежал. Серп вошёл в шею, срезал часть жгутов. Они завились под кожей, дёрнулись и ушли в дыру на теле. Внутрь. Глубже. Расползались под кожей, как ветви вен. Проступили на плече, на предплечье. Ушли в руку.

Богатырь зашевелился. Пальцы дрогнули. Ладонь упёрлась в землю. Рука подняла тушу. Тело поднималось.

– Почему он жив?! – бросил Горислав.

Я прыгнул к руке. Серп вспорол кожу от плеча до локтя – длинная полоса, края разошлись. Под ней – жгуты. Белые, скользкие, оплетали мышцы, впивались в сухожилия. Я рубанул наискось. Лезвие рассекло их. Из обрубков полилась белая жидкость – густая, как гной. Жгуты дрогнули, ослабли. Ушли из руки. Та рухнула на землю.

Я вскинул голову. Смотрел по телу. Жгуты переливались под кожей, собирались в ногах. В бёдрах. В голенях. Кожа ходила волнами. Я глянул на позвоночник – тот торчал из спины, белый, в трещинах. Вокруг него жгутики свивались в узел.

Я встал на спину Илье. Сапоги упёрлись в горб. Серп занёс над позвоночником. Ударил.

Жгуты расступились. Разошлись в стороны, пропуская лезвие. Серп рассёк воздух. Они текли под кожей, как вода, собирались в другом месте.

– Руби по телу, если увидишь их! – я посмотрел на Горислава.

Он уже рубил мечом по другой руке. Лезвие входило в мясо, в жгуты. Белая жидкость брызгала в лицо. Десятник бил снова и снова.

– Они переливаются по телу! – кричал он. Ударил ещё. Жгуты ушли из-под лезвия, метнулись в грудь. Он бил снова. Снова.

Тело богатыря дёрнулось – как мешок, внутри которого что-то пробудилось. Мышцы запульсировали под кожей, пошли волнами. Кожа на груди натянулась до блеска, проступили бугры – подвижные, перекатывающиеся. Кольчуга зазвенела, кольца посыпались на пол, разорванные изнутри.

Горислав отступил на шаг, побелел.

– Что… что это…

Я отскочил.

Тело выгнулось дугой. Позвоночник хрустнул, выпятился назад. Кожа на спине лопнула – длинная трещина пошла от шеи до поясницы. Из неё хлынула чёрная жижа, а следом – движение. Частое, суетливое, как сотня иголок, перебирающих разом.

Полосы пошли по телу – белые, бледные, как шрамы. Они расходились от центра груди, ветвились, оплетали торс и конечности. Потом стянулись в единый пучок – толстый, дрожащий, пульсирующий. Пучок ушёл вглубь, в гортань, и богатырь замер.

А потом горло богатыря разошлось. Раскрылось, как цветок. Из зияющей дыры вырвалось белое.

Тварь была длинной, в сажень. Тело полупрозрачное, однородное. Сотни мелких лапок перебирали воздух – быстрые, суставчатые, с крошечными коготками. На голове – пучок жгутов, тонких, гибких, они извивались, тянулись вперёд, будто нюхали воздух.

Тварь метнулась к Гориславу быстрее, чем я успел сделать шаг. Жгуты на голове растопырились и впились ему в лицо – в губы, в ноздри, в уголки глаз. Горислав закричал – коротко, глухо, – и рухнул на спину. Тело его забилось в судорогах. Пальцы скребли землю. Каблуки рыли грязь.

Я вскочил, побежал к нему. Тварь становилась тоньше – она втягивалась в него. Жгуты раздвинули ему челюсти, рот раскрылся до хруста. Бледное тело пошло в глотку как змея в нору. Хвост и задние лапки ещё мелькали снаружи – сучили, загребали воздух, отталкивались.

Я упал на колени, схватил за хвост. Ладони скользили – тварь была влажной, в слизи. Пальцы сжимались, срывались. Хвост дёргался, как живой отдельно от тела. Мелкие лапки царапали кожу, оставляли красные полосы. Я тянул изо всех сил. Тварь не поддавалась – она уходила глубже, ввинчивалась. Я упёрся сапогом в плечо Горислава, рванул – хвост выскользнул из пальцев с влажным чмоканьем.

Последний сегмент исчез в глотке. Рот Горислава закрылся с тихим щелчком. Глаза его закатились – одни белки.

Глава 14. Икона

Горислав посмотрел на меня. Сел. Рукой провёл по челюсти – пальцы дрожали, размазали грязь по щеке. Посмотрел на меня.

Я стоял над ним. Лезвие серпа у его виска. Кровь с острия капнула на кожу – тёплая, чужая. Побежала по скуле, к уху.

Десятник побледнел.

– Лука, ты чего?

Я смотрел на его лицо. Кожа серая, в грязи, в мелких царапинах от щепок. Пот прочертил дорожки от висков к бороде. Глаза красные, белки в лопнувших жилках. Зрачки сужены. Губы сухие, потрескавшиеся, нижняя дрожала. На скуле – жёлтое, старый синяк. Под глазами – синева. Всё как обычно.

– Убери это, прошу. – Он коснулся пальцем серпа. Ноготь чиркнул по стали. Затем посмотрел на тело богатыря. – Убил его… Слава Богу. Ты это… Меня что, убить хочешь?

– Ничего не помнишь? – Я придавил лезвием к коже. Сталь вошла в грязь, в пот, в верхний слой. Кровь пошла линией – тонкой, яркой. Он прищурился.

– Помню, как богатыря рубили, а потом… – Он осёкся. Взгляд ушёл в сторону. – Упал, видать. Плохо стало.

– В тебе сидит паразит. Влез в твоё тело из богатыря.

– Паразит… – Он задумался. Провёл рукой по щеке, размазал кровь. Глаза распахнул. – Точно… Точно… Было что-то. Я а думаю, что это тело ноет. Но… Чувствую себя как обычно.

– Надо убить тебя. – Я махнул рукой.

– Стой, стой! – Он отполз в сторону. Сапоги заскребли по грязи. Спина упёрлась в обломок конюшни. – Постой, прошу тебя. Не убивай. Может… Твоя сестра поможет. Зоря. Изгонит чудище из меня?

Мы смотрели друг на друга. Он – снизу, с земли. Я – сверху, с серпом в руке. Тишина стояла такая, что слышно было, как ветер шевелит солому на крыше.

Глаза Горислава не двигались. Белки в красных прожилках – лопнувшие сосуды, кровь запеклась в уголках. Радужка каряя, мутная, будто подёрнутая плёнкой. Зрачки – точки, сужены до предела. В них отражалось небо, облака, край разрушенной конюшни. И я. Маленький, искажённый. Веки припухшие, ресницы слиплись от пота и грязи. Под нижним веком – дёргалась жилка.

– Мы резали тварь, но она осталась жива, – сказал я. – Возможно, чтобы избавиться от неё, нужно что-то другое.

Я опустил серп. Лезвие ушло от его лица.

– Но я буду следить за тобой. Если что-то почувствуешь – скажи.

– Хорошо. Хорошо. – Он выдохнул. Плечи опустились.

Я схватил его за руку. Рванул вверх. Развернул спиной. Кафтан натянулся между лопаток.

– Ты чего!

Я полоснул серпом по ткани. Шерсть разошлась с треском. Спина открылась – белая, в родинках, в старых шрамах. Лопатки торчали. Позвонки проступали под кожей – ровные, один за другим. Кожа чистая. Ни жгутов. Ни шевеления.

Я провёл пальцем вдоль позвоночника – от шеи до поясницы. Кожа тёплая, влажная от пота. Мышцы напряглись под ней. Ничего.

– Может, ещё не овладела тобой.

– Значит, позже? – обернулся десятник.

– Тварь проникает в костный мозг, в голову, крепится к мышцам, управляет телом. Но богатырь помнил, кто он. По крайней мере, пытался. Я думаю, он даже знал, что заражён.

– С чего взял? – Горислав поправил кафтан, подвязал пояс. Смотрел на мёртвую тушу.

– Молился. Может, пытался изгнать из себя это.

– У меня мурашки по коже. Что нам делать?

– Отнесём голову богатыря князю. Но сначала – отведу тебя к сестре.

– Понял. – Горислав шмыгнул носом. Грязным рукавом вытер лицо – размазал кровь и сопли по щеке.

– Принеси его шлем. – Я кивнул на тело. – Он в доме.

Горислав кивнул и пошёл к хижине Ильи. Шагал медленно. Руки болтались вдоль тела – плети, ненужные. Пальцы тёрлись друг о друга. Голова поникла, подбородок уткнулся в грудь. Плечи опущены. Кафтан рваный, в прорехе на спине белела кожа. Один рукав болтался на нитке. Он запнулся о доску, но не остановился – перешагнул и пошёл дальше. Скрылся в дверном проёме.

Я подошёл к голове. Она лежала на боку, в грязи. Глаза-бельма смотрели в небо. Рот приоткрыт, слюна застыла коркой на губах. Я присел. Взял голову за остатки волос – жёсткие, сальные. Поднял. Тяжёлая. Перевернул лицом к себе.

Трещина шла от макушки к левой брови. Края разошлись – кость сухая, серая. Внутри темнело. Я вставил остриё серпа в щель, надавил. Череп хрустнул. Пластина отошла с треском.

Мозг лежал в чаше – серый, влажный. Весь в дырах. Норы – круглые, ровные, как ходы в колодце. Они пронизывали мозг насквозь, уходили вглубь. В отличие от тела, мозг был не тронут гнилью.

Взял рваный полох у конюшни и свернул голову, связал края между собой и перекинул через плечо.

Из дома вышел Горислав. Шлем в руках. Огромный – в две головы шириной. Нёс обеими руками, перед собой, как бочонок. Пальцы едва смыкались на краях. Железо ржавое, погнутое. Бармица свисала до земли, волочилась по грязи. Десятник шагал, расставив ноги, выгнув спину – вес тянул вперёд. Подошёл. Бросил шлем к моим ногам. Тот упал с гулом, бармица звякнула. Горислав выпрямился, дышал тяжело.

– Где был шлем? – спросил я.

– Под иконой Богородицы. – Десятник стоял, ссутулившись.

– Вот как. – Я протянул ему мешок. – Понесёшь.

Он взял мешок. Взвесил в руке. Пнул шлем – тот откатился, бармица звякнула.

– Этот тоже берём?

– Нет.

Горислав закинул мешок на плечо. Ткань натянулась, голова внутри перекатилась, упёрлась в лопатку. Он поправил лямку, переступил с ноги на ногу.

– Ну, веди. – Глаза прищурил. Пот блестел на лице, стекал по вискам.

– На лодке поплывём. Так быстрее.

– Хорошо.

Он пошёл первым. К реке. Шаг широкий, одна нога загребала внутрь, носок цеплял землю. Колени полусогнуты, будто шёл в гору. Ступни ставил плоско. Спина прямая, но плечи перекошены: правое выше, под мешком. Левая рука отставала, болталась вдоль тела.

Я шёл за ним. Смотрел на его затылок. На позвонки, что проступали под кожей. На капли пота, что скатывались по шее и исчезали за воротом.

Закрыл молодой глаз. Мир выцвел. Старый глаз открылся. Красная линия проходила вдоль позвоночника Горислава – тонкая, едва уловимая. От затылка до поясницы.

Лодка стояла у берега, втоптанная в глину. Долблёная, из цельного дуба, старая. Нос треснул, щепа торчала вдоль борта. Корма оббита, сиденье поперечное лопнуло пополам – одна половина лежала на дне. Уключины ржавые. Дно целое, без пробоин. Вёсла лежали внутри – одно целое, второе с трещиной у лопасти.

Вокруг лодки, на глине, валялись прутья железные. Тонкие, кованые, в локоть длиной. Ржавые, но крепкие. Такими скрепляют доски на стругах – крючья с заострёнными концами. Видать, Илья чинил лодку, да бросил.

Река бурлила. Вода тёмная, торфяная, с белыми бурунами на перекатах. Течение быстрое – несло ветки, листья, пену. Пахло рекой, илом, свежестью. Солнце стояло высоко, облака шли полосами, тени бежали по воде. Рыба прыгала – плотва или язь, била хвостом, сверкала чешуёй. Круги расходились и гасли.

Я присел у борта. Вставил прут в трещину на носу, загнул концы, прибил камнем. Второй – поперёк сиденья, связал края обрывком верёвки. Третий укрепил уключину. Железо скрипело, но держало. Горислав держал лодку за борт, пока я работал. Руки его дрожали от напряжения, жилы на шее вздулись. Лодка качалась на воде, билась о берег.

Спустили на воду. Нос задрался, корма осела. Я сел на вёсла. Горислав – на корму, мешок с головой под ноги. Оттолкнулись от берега. Течение подхватило, понесло. Я налёг на вёсла – дерево скрипнуло, уключины запели. Лодка пошла ходко, вдоль берега, вниз по течению.

Горислав взглянул на меня.

– Ты глаз совсем с меня не сводишь?

– Стараюсь.

– Думаешь, кинусь?

– Думаю, как убить тебя верным способом. Не тебя, конечно… Но ты понял.

– Так вместе со мной же убивать будешь. – Он усмехнулся, посмотрел по сторонам, на деревья. – Ты-то хоть знаешь, куда плыть?

– По запаху. Кот рыбу ел у дерева – значит, там река проходила. Текла сверху вниз, весь путь мы поднимались. Сторона, судя по всему, нужная. Пешком легко заблудиться было, если дорогу не знать. Могли не успеть до твоего…

– Да я понял, понял. – Горислав рявкнул. Рукой поводил по воде, смотрел в своё отражение. – Ну так что, решил, как убить меня лучше?

– Да. Но сначала Зоря. Молись, чтобы успели.

Река несла нас. Берега то сжимались, то расходились. Слева – обрыв, глина с корнями, ласточкины норы. Справа – пологий луг, залитый солнцем. Трава по пояс, цветы жёлтые и синие. Дальше – лес. Дубы и вязы стояли у самой воды, ветви свешивались, чертили по течению. Листья кружились на поверхности, уплывали назад.

Вода была тёмная, но чистая. Просвечивало дно – песок, камни, коряги. Рыба ходила под лодкой – тени, быстрые, серебристые. Над водой вились стрекозы – синие, с прозрачными крыльями.

Река завернула. Течение подхватило сильнее. Лодка пошла быстрее. Вёсла ушли в воду глубже. Брызги летели в лицо. Берег поплыл – деревья замелькали, слились в зелёную полосу. Я налёг на вёсла, выравнивая нос по течению. Горислав вцепился в борта, мешок с головой поджал ногами.

Вечер спускался на лес. Солнце уходило за верхушки сосен. Тени вытягивались, ползли по воде. Воздух остывал, тянул сыростью с реки. Где-то в чаще заухал филин.

Впереди показался камень. Большой, замшелый, врос в берег. На нём – рыбья чешуя, сухая, серебристая, прилипла к камню слоями. Рядом – кости. Рыбьи головы, хребты.

Над камнем, на ветке старой ивы, висел череп. Волчий. На верёвке. Качался от ветра, стукался о ствол.

Я направил лодку к берегу. Нос ткнулся в глину. Горислав вылез первым – сапоги ушли в грязь. Взял мешок с головой, потащил за собой. Я вышел следом, прихватил прутья железные со дна лодки.

Пошли в лес. Под ногами мох, хвоя. Сосны высокие. Место ровное, сухое. У старой сосны, поваленной ветром, остановились.

– Тут ночь переждём, – сказал я. Бросил прутья на землю. – Надо дров собрать.

Горислав положил мешок к стволу сосны. Вытер рукой влагу со лба. Огляделся.

Разошлись. Я достал серп. Лезвие ходило по сухостою – срезал ветви, тонкие стволы, валежник. Дерево сухое, звонкое. Охапка росла. Ещё одна. Горислав таскал хворост, ломал о колено, складывал в кучу. Ветки трещали, сыпалась кора. Скоро куча выросла выше пояса.

– Многовато на одну ночь, – сказал Горислав. Отряхнул руки.

– Пусть ярче горит.

Я присел у кучи. Достал кресало, кремень. Трут – сухой мох, нащипанный с сосны. Удар. Искра. Ещё удар. Мох занялся, задымил. Я подул и пламя разгорелось. Затрещало. Костер разгорался быстро – сухие дрова вспыхнули разом. Огонь поднялся высоко, осветил поляну, стволы сосен, наши лица.

– Ты меня это… За Зорю прости, что обидел. – Горислав перебирал в руке ветку. Пальцы обдирали кору, крошили в труху. – Я ведь любил её. Сильно.

Он замолчал. Ветка хрустнула, переломилась.

– Я тогда молодой был, дурной. Пришёл к её дому с цветами. Ромашки нарвал на лугу, целую охапку. Думал – ну всё, женюсь. Зоря моя будет. А Весняна, мать её, вышла на крыльцо. Посмотрела на меня, на цветы эти. И говорит: «Не ходи сюда больше. Не пара ты ей». И дверь закрыла.

Он бросил обломки ветки в костёр. Огонь съел их, вспыхнул ярче.

– Я стоял как дурак. С ромашками этими. Потом пошёл, сел у реки и сидел до темноты. В груди жгло – думал, помру. Сердце разбилось в клочья. С тех пор злоба во мне и сидела. На неё. На Весняну. На весь их род.

Он усмехнулся горько, потёр ладонью затылок.

– Когда тебя взяли, я рад был. Думал – вот, насолил. Хоть чем-то. А теперь гляжу на тебя и думаю: дурак я. Мстил непонятно кому, непонятно за что. А ты мне жизнь спас. Дважды.

– Зачем ты говоришь мне это? – Я встал. Взял прутья в руки, разогнул один. Железо скрипнуло.

– Сердце просит сказать тебе. Тяжело внутри. Не хочу, чтобы обиду держал. Видел меня как человека. Живого.

– Я не держу обиду. – Я повернулся к нему. – На ночь свяжу тебя. Сон у меня крепкий. Полежишь у дерева.

– Верёвок нет? – спросил десятник.

– Прутья крепче.

– Думаешь, великаном сразу стану?

– Не сегодня.

Горислав встал. Отряхнул колени. Протянул руки – ладони вместе, пальцы выпрямил. Я обхватил запястья прутом, сжал. Железо впилось в кожу. Загнул туго концы. Повёл его к сосне. Ноги вытянул – я примотал прут за прутом. Колени тоже. Он сидел, как кукла – руки прижаты к груди, ноги вросли в землю.

Костёр разгорался. Пламя взметнулось в рост человека, осветило поляну до краёв. Искры уносились в чёрное небо, гасли на лету. Жар волнами шёл в лицо, в грудь, в связанные руки Горислава.

– Не туго? – спросил я.

– Туго. – Он просипел. Грудь вздымалась часто. На лбу блестел пот.

– Это хорошо.

Я взял его за шиворот. Поднял. Шагнул к костру и бросил его в огонь.

Он закричал. Пламя охватило тело разом – волосы, кафтан, кожу. Затрещало. Он задёргался, кричал неразборчиво. Я серп приготовил, подошёл ближе. Он пытался выкатиться из огня – я остановил тело ногой, толкнул обратно. Ветки под ним просели, искры взметнулись столбом.

Крик сменился на визг. Резкий, тонкий – пробил слух, отдался в зубах. Туловище выгнулось наоборот – спина дугой, грудь вверх. Кости трещали. Из ушных щелей появились белые лоскуты. Огонь охватил их – они капали слизью в пламя, шипели. Разжиживались на глазах, текли, пузырились. Горислав замолк. Рот раскрыл – без звука. Жгуты судорожно рвали наружу, сокращались. Рывками пытались выползти из ноздрей, из глаз, из-под языка. Но таяли, едва появившись.

Под кожей, по всему телу, жгуты задвигались. Загорались изнутри – кожа вспыхивала, лопалась, выпускала белое пламя. Он горел. Кожа сползала лоскутами. Мясо обугливалось.

Я сел напротив, у дерева. Спина прижалась к коре. Серп положил на колени. Смотрел в огонь.

Воняло гнилью и горелым мясом. Сладковатый смрад оседал на языке, на губах, на одежде. Костер догорал. Пламя опадало, угли краснели, подёргивались пеплом.

Ноги поджал к груди. Ладони положил на лицо, вдавил в глаза. Так и сидел.

Рассвет пришёл. Туман стелился по земле, цеплялся за корни. Птицы запели – сперва одна, потом другая. Я встал. Серп на пояс. Мешок за плечо. Пошёл.

Лес просыпался. Роса блестела на паутине. Дятел застучал где-то слева. Под сапогами хрустела хвоя. Шёл не спеша.

Впереди показался дуб. Тот самый. Ветви увешаны черепами – волчьи, собачьи. Кость белела в утреннем свете. Ветер качнул их – стукнули друг о друга, глухо, как колокольцы. Под дубом – следы. Засохшая кровь на мху, бурая, втоптанная.

Дальше – тропа. Еле заметная, но наша. Примятая трава, сломанная ветка, зарубка на сосне – Горислав метил. Я пошёл по ней.

Лес редел. Дубы сменились берёзами, берёзы – ольшаником. Земля стала мягче, под ногами захлюпало. Ручей. Перешагнул. Дальше – овраг. Спустился, поднялся. Наверху остановился, вытер лоб.

Волчий лес кончился. Позади – стена деревьев, тёмная, молчаливая. Впереди – поле. Овраги уходили вдаль, заросли кустарником. Небо высокое, чистое. Ветер дул в лицо, нёс запах дыма и реки.

Пошёл через поле. Стерня под ногами сухая, колкая. Жаворонок висел в небе, трещал без умолку. Солнце поднялось выше, припекало спину. Мешок с головой давил на плечо, но я не останавливался.

Вдали показался город. Велиж. Стены дубовые, башни с бойницами. Над воротами – надвратная церковь, купол крыт лемехом, крест блестел на солнце. Дымы из труб поднимались столбами. Река блестела за стенами.

К городу стекались люди. Купцы на телегах – скрипели колёса, ржали кони. Селяне с корзинами – грибы, ягода, яйца. Баба гнала гусей – птицы гоготали, растопыривали крылья. Двое мужиков катили бочку. Мальчишка бежал с удочкой через плечо. У ворот стража – проверяли возы, ругались, пропускали.

Я вошёл в ворота. Тень надвратной башни накрыла, отступила. Улица гудела. Пахло дымом, хлебом, рыбой. Кузня стучала молотом. Где-то лаяла собака. Где-то баба кричала на детишек.

Поднял голову. Княжий терем стоял на холме – высокий, рубленый, со стягом на крыше. Пошёл к нему.