Текст книги "Чужъ (СИ)"

Автор книги: Вадим Беликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Вы на праздник к нам пришли?

Иван засопел.

– Кощей где?! – Он прокрутил меч в руке, лезвие блеснуло. – Говорите. Не то всех вас вырежу.

По толпе прошёл гул. Женщины отталкивали детей в стороны, прижимали к себе. Мужчины переглядывались. Кто-то попятился.

– Сударь. – Толстяк не двинулся с места. – За что нас бить-то? Мы худо вам не делали. Вы к отцу пришли?

– Да. Нам надо увидеть вашего отца. – Я вышел чуть вперёд. Опустил руку Ивана. Тот бросил на меня взгляд. Капля пота скользила по бледной щеке.

– Ты чего, Лукьян? – прошептал Иван. – Ты что дорогу сюда забыл и деревню спаленную?

Толпа зашевелилась. Люди расступались, отходили в стороны, прижимались к стенам домов, к лоткам, друг к другу. Сквозь живой коридор приближалось нечто.

Ростом в четыре человека. Тонкое, как жердь. Оно шло медленно, плавно, будто не ногами перебирало, а текло сквозь воздух. Руки свисали до земли – костлявые, с длинными, узловатыми пальцами. Ногти были чёрные, обломанные, они чертили за собой две борозды по каменной мостовой. Скрип.

Одета тварь была в тряпки – серые, бурые, наслоённые друг на друга, как саван. Голова обмотана белыми лоскутами – плотно, слоями, рот открыт. Губы чёрные, натянутые в стороны как разрез.

На длинной, тонкой шее висело ожерелье. Тяжёлое, из тёмного металла. Посередине – герб. Что именно не разглядеть. Металл блестел в алом свете, будто влажный.

– Это что ещё? – Иван сжал зубы. Меч в его руке дрогнул.

Я закрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир стал красным. Всё – толпа, дома, мостовая – было залито алым. Каждый урод светился изнутри, как уголёк. Но эта тварь… Она горела ярче всех. Красный цвет пульсировал в ней, бился, разливался по длинному телу. От неё шли волны – горячие, плотные. Голова загудела. Боль пронзила висок. Я открыл глаз. Мир вернулся.

Тварь вышла вперёд. Остановилась перед нами. Губы раздвинулись шире. Из темноты рта вырвался звук.

– Владыка ждёт вас. – Голос был стальной, будто скрежет ножа о точильный камень, высекающий искры. – Я провожу вас.

– Ты кто такой? – спросил я.

Голова слуги сдвинулась чуть вбок. Лоскуты на лице натянулись.

– Я служу бессмертному владыке.

– Значит, твой владыка знает, что мы тут? – Голос Ивана сорвался. – Где Василиса?!

– В покоях хозяина.

– Вот как, значит! – Иван чуть согнул колени. Я положил руку ему на плечо. Он стряхнул её. – Твой хозяин ответит за то, что похитил её! Я весь ваш город огню предам!

– Владыка будет не против. – Слуга чуть развернулся. Чёрные губы натянулись шире. – Если вы позабавите его, он может даже вознаградит вас.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Он вам скажет сам. Я не смею. Прошу, пройдите со мной.

Слуга развернулся и медленно пошёл в сторону дворца. Длинное тело качалось над толпой, пальцы чертили борозды по камню.

– Стой! – крикнул Иван.

– Хватит. – Я развернул его к себе. Он раздул ноздри. – Идём за ним. Прежде чем бросаться в бой, надо понять, кто такой враг. А если мы его не увидим – не узнаем.

– Почему ты так спокоен?! – оскалился Иван.

Слуга встал. Чуть повернул голову.

– По запаху ваш спутник как Бессмертный Владыка. – Язык высунулся из чёрных губ и облизнул их.

Иван посмотрел на него, затем на меня.

– Идём. – Я шагнул вперёд.

Мы двинулись через город. Толпа расступалась перед слугой, люди жались к стенам, прятали лица. Ярмарка осталась позади. Впереди вырастал дворец.

Вблизи он был огромен. Стены из тёмного камня, не отёсанного, а будто выплавленного – гладкие, без швов, с вкраплениями красного, как запёкшаяся кровь. Они поднимались отвесно, уходя в алый свет. Окна были высокие, стрельчатые, забранные тёмным стеклом, в котором отражалось небо. По бокам от главного входа стояли две башни – восьмигранные, с острыми шпилями, похожими на перевёрнутые копья. Шпили венчали спирали.

Крыша дворца уходила ввысь шатром – острым, как наконечни. Каменные рёбра сходились к вершине, и там, на самом острие, пульсировал красный огонь. Карнизы были украшены резьбой узоров. Ломаные линии, спирали, зигзаги. Ни одного плавного изгиба. Всё здание казалось не построенным, а выточенным из единого куска тьмы.

Ступени вели к главному входу – широкие, низкие, стёртые тысячами ног. Слуга поднимался медленно. Его длинные пальцы волочились по камню, высекая искры. Мы шли за ним. Двери были открыты – чёрный проём, из которого не доносилось ни звука.

Глава 23. Бессмертный

Двери сомкнулись за спиной. Звук был глухой, тяжёлый, камень о камень. Мы оказались в зале.

Огромном. Пустом. Столбы поднимались до самого потолка – толстые, квадратные. Они стояли рядами, уходили в темноту. Потолок терялся в вышине во тьме. Простор давил. Воздух был спёртый, сухой, пах пылью и старым железом.

Под ногами хрустело. Обломки мечей – ржавые, с зазубринами. Кости – рёбра, фаланги, расколотые черепа. Части доспехов – наручи, наплечники, погнутые нагрудники. Кольца из-под кольчуги – рваные, рассыпанные, как чешуя мёртвой рыбы. Всё это застилало пол слоями. Мы шли по этому крошеву, и оно скрипело под сапогами.

В конце зала поднимались ступени. Широкие, низкие, стёртые. Они вели к трону. Трон был высокий, из тёмного металла. Спинка уходила вверх острыми зубцами. Подлокотники заканчивались когтями.

На троне сидел силуэт. Высокий. Тощий. На голову выше меня, даже сидя. Тень скрывала половину тела. Видны были только ноги – длинные, закованные в железные доспехи. Пластины лежали плотно, с острыми гранями. Стопы упирались в ступень. Над тенью, над головой, возвышалась корона. Три зубца – длинных, тонких. Они уходили вверх, в темноту, и концы их терялись.

Пыль висела в воздухе. Она застыла, мерцала. Лучи алого света проходили сквозь неё, и казалось, что воздух пронизан тысячами тонких нитей.

Слуга остался у входа. Он чуть склонил туловище в нашу сторону. Медленно, с хрустом, протянул длинную руку. Палец указал на трон.

Мы пошли вперёд. Под ногами хрустело – кости, железо, кольца. Сухой треск разносился по залу, отражался от стен.

В левом углу, под потолком, что-то сменило положение. Не разглядеть. Только тень, гуще прочих, перетекла с балки на балку. Я проводил её взглядом. Ничего.

Мы прошли половину пути. За спиной силуэта сверкнуло. Отблеск. Он прошёл по стене, ушёл вверх, разветвился. Ещё один – в другом углу. Блестело отовсюду – за троном, над троном, под сводами. Будто сотни тонких зеркал разом поймали алый свет и передали дальше.

– Ты Кощей? – Иван взялся за рукоять. Мы встали.

– Да. – Голос с тяжестью. Старый.

– Где Василиса? – Иван со скрипом вытащил меч наполовину. Лезвие его меча стало самым светлым предметом в зале.

– В моих покоях. – Кощей не шевельнулся. – Её нельзя тревожить.

– Ты знаешь, кто я?! – Иван сделал шаг вперёд.

Стальные пластины затрещали. Кощей поднял руку. Поднёс к лицу – тень скрывала. Движение было медленным, как под водой.

– Тшшшш. – Он поднёс палец к невидимым губам. Затем развернул кисть и указал на меня. – Ты… Кто такой?

– Лукьян.

Иван вскинул брови. Посмотрел на меня.

Палец Кощея замер.

– Где твоя душа?

– Я ищу её.

– О чём он? – Иван чуть наклонился ко мне.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – голос Кощея стал тише, но тяжесть не ушла.

– То, что должен, – нет.

Кощей медленно убрал руку. Положил на подлокотник. Пластины доспеха напряглись, заскрежетали. Он встал. Во весь рост.

Высокий. Тощий. Плечи широкие, но тело под доспехом – как скелет, обтянутый кожей. Пластины лежали слоями: нагрудник из тёмного железа, наплечники широкие, наручи с острыми гранями. Всё в заклёпках, в царапинах, в старой крови, что въелась в металл. Он возвышался над нами – на три головы выше меня. Корона с тремя зубьями уходила в темноту.

За его спиной блеснуло. Розовые, влажные нити выходили из его спины. Они тянулись от позвоночника, от лопаток, от поясницы. Пульсировали. Уходили в стены, в потолок, в каждый угол зала. Они покрывали всё позади него – сплетались, ветвились натянуто. Некоторые были толстыми, как канаты. Другие – тонкие, как жилы.

Что-то в углу снова сменило расположение. Нить дёрнулась. Ещё одна натянулась. Где-то наверху, под самым сводом, качнулась тень.

– Кто забрал её у тебя? – Кощей сделал шаг вниз по ступени.

– Не знаю. Но я ищу колдуна с красным лицом и чёрными глазами, чтобы получить ответ.

Кощей остановился.

– Вот как. Его здесь нет.

– Я знаю.

– Твой серп. – Он чуть кивнул. – Мара прислала тебя?

– Хватит болтать! – Иван вытащил меч. – Если ты не отдашь Василису, я убью тебя.

– Меня нельзя убить.

– Разрежу на куски, пока ты назад не слепишься обратно, я уже уйду отсюда!

Кощей сделал ещё три шага вниз. Свет упал на его лицо.

Бледное. Кожа как старая кость, без румянца. Морщины застыли, глубокие борозды, будто вырезанные ножом на глине. Под глазами кожа свисала складками, тянула нижние веки вниз, открывая влажную красноту. Губы тонкие, едва заметные, застыли в одной линии, как у мертвеца. Синие. Скулы выступали резко, обтянутые кожей. Лицо было длинным, узким, как лезвие.

Нити из спины переливались на свету. Они тянулись за ним, не провисая.

– Я прошу вас только об одном. Заставьте меня чувствовать. – Кощей протянул руку в сторону.

Слуга уже стоял сбоку, в поклоне. Его длинная рука поднялась, пальцы сомкнулись на древке. Он протянул Кощею копьё. Длинное – в три моих роста. С двумя лезвиями – одно на конце, другое у основания. Чёрная сталь. Ни блеска, ни отражения.

Я осмотрел его снизу вверх. Железные сапоги, с шипами на носках, пластины заходят одна на другую. Цельные поножи, без ремней, будто впаяны. Острые набедренники, с гребнями. Гладкий нагрудник, без единой вмятины, без стыка. Наплечники перекрывали шею снизу. Длинные наручи, до костяшек. Кованные перчатки, пальцы собраны из мелких пластин. Ни щели, ни зазора, ни пряжки. Всё сидело, как влитое. Лицо открытое. Но корона шапкой прилегала к голове – три зубца уходили вверх, а основание опускалось до бровей, закрывая лоб и виски.

Кощей поставил копьё в пол. Звонкий гул прокатился по залу. Жилы за его спиной натянулись. Розовые нити дрогнули, по ним прошла волна. Пальцы Кощея задрожали. Копьё заходило в руке едва заметно. В чёрном углу, под потолком, что-то натянуло одну жилу. Она загудела, как струна.

– Вот оно. – Кощея трясло сильнее. Голос его стал громче. – Предвкушение битвы. Страх, который расходится тревожным жаром по всему телу…

– Иван. – Я не сводил глаз с копья. – Подержишь его немного?

– Да!

Кощей спрыгнул со ступеней. Доспех лязгнул, но движение было лёгким, не по весу. Он приземлился на каменный пол, и плита под ним треснула. Копьё прокрутилось в руке со свистом. Два лезвия рассекли воздух, оставляя чёрный след. Кощей встал в стойку. Губы его не дрогнули. Но пальцы на древке ещё подрагивали.

– Лукьян. – Его зрачок метнулся в мою сторону. – Тебе не страшно?

Я смотрел на нити за его спиной. Они замерли в одном положении – все, кроме двух. Те поменялись местами. Перекрестились. Снова замерли.

Кощей хмыкнул.

Взмахнул копьём. Воздух рассекся, ветер ударил по залу, загудели балки. Удар. Лезвие обрушилось на Ивана. Тот закрылся мечом – искры брызнули веером. Ивана сорвало с места и откинуло в сторону, как тряпичную куклу. Он врезался спиной в столб. Камень треснул. Иван сполз на пол, мотнул головой.

– Силён. – Кощей повернулся к нему.

Я прыгнул вперёд. Целил в жилы за спиной. Серп вошёл в розовую нить. Лезвие натянуло её, но не срезало – она была упругой, как сухожилие. По нити прошла волна. Меня ударило изнутри. Мышцы свело разом, от пальцев до плеч. Челюсть сжалась до хруста. Сердце пропустило удар, потом забилось часто, с перебоями. Перед глазами – белое. Я отлетел назад, сапоги проскребли по камню. Рука онемела. Пальцы ещё сжимали рукоять, но я их не чувствовал.

– Их… не срезать. – Я вытер рот рукой. Слюна висела на подбородке к груди.

Иван поднялся со смехом. Держался за грудь, глаза горели.

– Лукьян!

– Понял.

Мы ударили разом. Я слева, Иван справа. Серп целил под колено – туда, где пластины расходились на сгибе. Меч Ивана пошёл сверху, наискось, метя в шею. Кощей развернулся на пятке. Копьё пошло по кругу – нижнее лезвие отбило серп, верхнее приняло меч. Искры брызнули на пол. Звон.

Он крутил копьё, как веретено. Древко ходило в пальцах. Лезвия мелькали, свистели, оставляли в воздухе чёрные дуги. Я нырнул под древко. Рубанул по стопе. Серп чиркнул по железу – без толку. Кощей сместил вес, ударил пяткой назад. Шип на сапоге вошёл мне в бедро. Боль – острая, рваная. Я откатился.

Иван насел. Меч ходил короткими взмахами – колол, рубил, резал. Он бил в лицо, в грудь, в пах. Кощей отступал на полшага, отбивал, уводил лезвие в сторону. Жилы за его спиной натянулись. Иван ударил в этот миг. Меч вошёл в плечо – туда, где наплечник стыковался с нагрудником. Железо взвизгнуло. Лезвие застряло. Кощей рванул плечом, вывернул меч из рук Ивана. Тот отшатнулся.

Я снова в спину. Копьё пошло наотмашь. Я пригнулся. Лезвие прошло над головой, срезало прядь волос.

– На свой век видывал я бойцов и получше. – Кощей перехватил копьё.

Я разбежался. Он ударил в грудь – я пригнулся, ушёл под древко. Проскользил на боку по каменной крошке. Врезал серпом по сухожилиям, прикрытым латами. Стык чуть отошёл. Лезвие прочесало – крови не было. Только сухожилие откололось, как камень, и прилипло к стыку. Не к ноге, а к железу.

Пяткой другой ноги он дёрнул. Ударил в живот. Воздух вышел с хрипом. Тело откинуло к ступеням. Я врезался спиной в камень. Выдох – и тишина в груди.

Иван накинулся. Меч ходил коротко, колол в лицо. Кощей сбивал удары древком – раз, два, три. Потом второй рукой схватил Ивана за предплечья. Поднял. Ударил головой в лицо. Хруст. Кровь хлынула из носа, залила рот, подбородок. Иван обмяк. Кощей отбросил его на землю – тело ударилось о плиты.

Я встал. Иван пытался подняться – его мотнуло в сторону, колено подломилось, он рухнул на одно, упёрся мечом в пол. Кощей сделал шаг к нему.

Я наконец увидел его спину.

Позвоночник проступал под доспехом – каждый позвонок, как камень под тонкой тканью. От них уходили нити. Сотни розовых жил. Они тянулись к стенам, к потолку, в каждый угол зала. Подрагивали. Переливались. Одни были тугие, натянутые до звона. Другие – мягкие, провисшие. Все они сходились к нему. Слепое пятно в центре – там, где нити врастали в кость. Я на цыпочках оттолкнулся к ним, чтобы вонзить серп в позвонок.

Две нити перестроились.

Кощей резко обернулся. Лезвие копья рассекло воздух – едва не разрубило меня надвое. Я выставил лезвие. Удар. Меня отбросило в колонну. Плечо врезалось в камень.

Он пошёл на меня. Рука поднялась для броска. Копьё метнулось. Я оттолкнулся руками от колонны. Лезвие пролетело над макушкой – воздух обжёг затылок. Копьё вонзилось в стену, звук оглушил. Трещина разошлась от лезвия вверх, до самого свода.

Безоружен. Я приблизился. Ударил по руке наискось. Серп с искрами прошипел по наручам и зацепился о плотный стык рукояти. Я рванул на себя. Стык отогнулся. Под ним – кость. Она лежала в стороне от кисти. Разошлась. Кисть обвисла.

Он ударил второй рукой наотмашь. Стальной наруч врезался точно в щёку. Молодая кожа лопнула. Я покатился по полу. Кровь из брови, носа и губы очертила на камне длинный влажный след.

Иван стоял на ногах. Расставил ноги шире, чтобы держать равновесие. Кровь с подбородка капала на кольчугу. Посмотрел на меня. Я сцепил зубы, опёрся о колено. Поднялся.

Кощей подошёл к колонне. Схватился за древко. Рванул. Копьё вышло из камня с хрустом. Трещина разошлась шире – через всю колонну, до самого пола.

– Иван. – Я кивнул на трещину.

– Давай! – закричал он. Эхо разнеслось по залу, заметалось меж столбов.

Мы накинулись вдвоём. Я слева, Иван справа. Серп бил по ногам, меч – в голову. Кощей отступал. Мы гнали его к треснутой колонне. Он ударил копьём – я ушёл вбок. Лезвие вонзилось в камень. Трещина поползла дальше.

Иван рубанул по плечу. Кощей развернулся, отбил древком. Я снова зашёл слева, полоснул по боку. Искры. Он махнул копьём – я пригнулся. Лезвие прошло над головой и врезалось в колонну. Камень треснул сильнее.

– Ещё! – крикнул Иван.

Я налетал, бил и отскакивал. Иван колол в лицо, заставляя уклоняться. Кощей рычал. Удары его становились чаще, тяжелее. Он бил наотмашь – мы уклонялись. Копьё крушило колонну. Трещина ширилась, расходилась ветвями. Пыль сыпалась с потолка.

Хруст. Глубинный. Колонна накренилась.

Мы отпрыгнули. Кощей остался под ней. Колонна повалилась – огромная каменная глыба. Она рухнула ему на голову. Нити за его спиной дёрнулись – четыре, пять. Он поднял руку. Упёрся ладонью в падающий камень. Колонна не согнулась. Он держал её. Нити натянулись до предела. И он откинул колонну в сторону. Камень грохнулся на пол, раскололся надвое. Плиты под ним треснули. Пыль поднялась столбом.

Моё дыхание сбилось. Иван раскрыл глаза – лицо, залитое кровью, белки выделялись, как у загнанного коня.

– Иван. – Я взял его за плечо. – Надо уходить.

– Что?! – Он посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но только сцепил зубы. Перевёл взгляд на Кощея.

– Уже? – Кощей перекрутил копьё в руке. – Может, вам не хватает огня в груди?

Он посмотрел на трон. Слуга стоял в тени. Кощей кивнул ему. Слуга скрылся в поклоне.

Я потянул Ивана за руку к выходу. Он упирался, но шёл. Кощей стоял на том же месте и смотрел на нас.

– Ты прав. Мы его так не убьём. – Иван выдавил слова сквозь зубы.

Дверь около ступеней трона открылась. В стене… Слуга вёл за руку девушку.

Рыжая. Волосы – как огонь в алом свете, рассыпаны по плечам, по спине. Платье пышное, тёмно-красное, расшитое золотой нитью, с высоким воротом, с длинными рукавами. Ткань облегала большой живот. Беременная. Слуга держал её за руку с почтением – пальцы его, длинные и костлявые, едва касались её запястья.

Она смотрела на Ивана пьяными глазами. Зрачки расширены, губы приоткрыты. Потом моргнула. Узнала.

Иван открыл рот. Застыл. Меч выпал из рук, лязгнул о камень. Он упал на колени. Закричал – долгий, рваный крик. Пальцы вцепились в лицо, ногти оставили полосы на щеках.

Нити Кощея натянулись сильнее. В дальнем углу что-то переползло. На него упал свет. Паук. Огромный, с длинными лапами. Он перебрался с балки на балку, одной лапой всколыхнув жилу. Сменил местами.

Иван схватил меч. Прыгнул вперёд.

– Василиса!

– Ваня… – выдавила она со всхлипом. Слёзы блестели на её щеках.

Я рванул его к выходу. Он пытался вырваться. Я ударил рукоятью серпа ему в висок. Обмяк. Я взвалил его тело на плечо и вышел наружу.

Я тащил его по улице. Тело Ивана давило на плечо – голова моталась, руки волочились по камням. Серп я выставил перед собой. Лезвие блестело в алом свете.

Уроды смотрели. Мужчины, женщины, дети – все, кто был на ярмарке. Они стояли вдоль улицы, у лотков, у дверей. Не нападали. Однорукий старик прижался к стене. Женщина с бельмом прикрыла рот ладонью. Ребёнок с шестью пальцами спрятался за её юбку.

Прошёл рынок. Вышел на дорогу. За спиной остался дворец, впереди. Ноги заплетались. Грудь горела. Кровь с рассечённой щеки капала на плечо Ивана.

Я споткнулся. Тело рухнуло на землю – глухо, мешком. Я упал рядом. Упёрся ладонями в пепел. Дышал. Воздух рвал горло. Сердце колотилось в висках. Пот заливал глаза.

Уроды подошли. Трое. Медленно. Остановились у тела. Наклонились. Подняли Ивана – один взял за плечи, второй за ноги, третий поддерживал голову.

Я выставил серп. Лезвие указало на них.

– Оставьте.

– Сударь, мы поможем вам. – Один из них, старик с деревянными ногами, повернул ко мне своё одноглазое лицо. – Скажите, куда дотащить вашего друга?

– Я… я не знаю.

– Тогда идите за мной. Вы, наверное, голодны и очень устали. – Старик кивнул своим. Те подняли Ивана повыше.

Я шёл за ними. Серп не убирал.

Дома теснились вдоль улиц, высокие, в два-три жилья, с острыми крышами. Стены из тёмного камня, грубо отёсанного, пригнанного плотно. Обернулся. Никто не преследовал.

Глава 24. Чувства

Я сидел в лачуге. Спина прижата к холодным, влажным брёвнам. Воняло кислым потом, и гнилыми яблоками. Комнатушка была тесная. Потолок низкий, над головой – балки, чёрные от сажи. Оконце одно, затянутое мутным бычьим пузырём. Света почти не давало. Печь подкидывала красные блики на стены.

На лежанке сидела женщина. Голова вжата в плечи, шеи нет. Лицо круглое, толстое, нос приплюснут, рот маленький, губы тонкие, слюнявые. Волосы редкие, седые. Она держала на руках младенца.

Тот лежал на спине. Две ручки подняты вверх – пальчики мелкие. Тремя ногами он перебирал – одна длиннее двух других, и она дёргалась быстрее, будто пыталась идти сама по себе. Голова младенца была велика для тела. Глаза смотрели в потолок.

Старик суетился у стола. Деревянные ноги стучали по полу. Он ставил на стол миски. В одной – тёмные клубни, те самые, что я видел в сожжённой деревне. В другой – серая каша, без запаха, студенистая, она подрагивала при каждом шаге старика. В третьей – мясо. Тёмное, сухое. Не курица и не говядина. Он положил рядом ломоть хлеба – чёрного, плотного, с вкраплениями красных зёрен.

– Угощайтесь, сударь. – Он подвинул миску ближе. Пальцы у него были короткие, с буграми на суставах. – Вы, поди, и не ели ничего в наших краях. Ничего, это добрая еда. От живота помогает и от усталости.

Иван лежал на лавке у стены. Голова свесилась набок, рот открыт, сопел. Лицо в застывшей крови – бурая корка на щеках, на подбородке, в уголках губ. Ресницы слиплись. Одна рука свисала к полу, пальцы чуть подрагивали во сне.

– Почему ты принял нас? – спросил я у старика.

– Дак вы же гости. Отец вас к себе звал. Уважать надо. – Он вытер руки о рубаху. Взял со стола кувшин, наклонил. Жёлтая жижа полилась в глиняный стакан – густая, тягучая, как смола. Пахло кислым молоком. Он подвинул стакан ко мне.

– Он нас чуть не убил.

– Не убил же. Выпустил. Обычно от него не уходят так. – Старик подпёр рукой подбородок. Глядел, как я мешаю ложкой кашу. Глаз его блестел в полутьме.

Живот сводило. Я попробовал. Горячая склизкая каша попала в рот. Вкуса не было. Оущение – как будто зачерпнул стоячей воды из бочки, смешанной с грязью. Она обволокла язык, прилипла к нёбу. Зубы вязли.

– Ужасная еда. – Я проглотил.

– Чем богаты. Как по мне, очень сытно. Бывает, поешь так тарелки три – и уже есть не хочется полдня.

– Полдня… – Я глотнул ещё, каша обожгла грудь и провалилась. – Старик. У твоего отца часто бывают гости?

– Нет… Нет… Не часто. В основном невесты его. А вот такие, как вы, приходят редко.

– Откуда он берёт невест?

– Говорят, с какой-то той стороны. Ты бы видел, какие они красивые. А последняя такая – волосы рыжие, лицо как у… Как у… – он посмотрел на жену, пригнул голову, – даже не верится, что мы все рождены от таких. Вы тоже оттуда, да?

– Да. – Я съел ещё две ложки. Рот перекосило. Запил жёлтым настоем – стало хуже. Кислота обожгла горло, ударила в нос. – Значит, ты рождён от такой же.

– Мы все.

Старик полез за пазуху. Достал трубку – длинную, из тёмного дерева, обкуренную по краям. С полки взял пучок сухой травы – серо-зелёной, с резким запахом. Пальцами раскрошил в труху, набил в чашу. Поднёс к печи, вытащил уголёк щипцами. Прижал к траве. Зашипело. Дым пошёл – густой, сизый, сладковатый. Он затянулся. Трубка засветилась красным.

Дым поплыл по комнате. Ребёнок закашлял – надрывно, с хрипом. Мать прижала его к груди, отвернулась к стене.

– Ты травишь своего ребёнка.

– Это внук наш. – Старик затянулся глубже. Трубка тлела, красный огонёк пульсировал. Дым слоился под потолком.

– Где его родители?

– Убиты.

– Кем?

– Братьями и сёстрами. – Он протянул трубку мне. Я отодвинул её рукой. Он не обиделся. Снова затянулся.

– Вы убиваете друг друга?

– Если отец скажет. Мы идём на другие селения и сражаемся насмерть.

– Для чего?

– Отец иногда устраивает бойни, чтобы не заскучать. И наблюдает за ними. Слуга говорил, он радуется, когда мы убиваем друг друга.

– Много таких селений?

– Да столько, что я и не вспомню все.

– Твой отец… Он не выходит из дворца, верно?

– Да. Я его никогда не видел. За него Слуга говорит. Он и наказывает, и задания раздаёт.

Иван заворочался на лавке. Голова мотнулась, пальцы сжались в кулак. Он открыл красные глаза. Вскочил. Меч вышел из ножен с лязгом.

Старик выронил трубку. Она покатилась по полу, рассыпая искры. Он прижался к стене, вжал голову в плечи. Женщина взвизгнула, закрыла младенца собой. Тот зашёлся в плаче.

– Иван. – Я встал. Положил руку поверх его пальцев, сжимавших рукоять.

Он посмотрел на меня. Зубы сжаты, рука тряслась. Под нижним веком выступила слеза.

– Опусти.

– Лукьян… – Губы его затряслись. Голос сорвался. – Где мы?

– Дома у старика. Сядь. Поешь.

– Где Кощей?

– Во дворце.

– Как мы ушли?

– Он отпустил.

Иван медленно убрал меч. Лезвие вошло в ножны с глухим стуком. Он помотал головой, глаза прищурил.

– Почему?

Я присел на стул, взял кусок чёрного хлеба и откусил. Красные зёрна хрустели на зубах, отдавали горьким.

– Скоро узнаем.

Иван посмотрел в угол. Поднял голову вверх, уставился в потолок.

– Василиса… Это ведь она была… Что он сделал с ней, чудовище. – Он сел за стол. Руками сжал голову, пальцы вцепились в волосы. – Надо спасти её. Убить Кощея. Выбраться отсюда… Что теперь с ней будет? Как она дальше будет жить после этого… Как я буду жить?

– Поешь. – Я подвинул ему кашу. Половина ещё была в тарелке.

– Простите, сударь, что вмешиваюсь. – Старик прохрипел, откашлялся. – Жену отца Василисой звать? Какое красивое имя.

– Жену? – Иван посмотрел на него. Старик побледнел, отступил на шаг.

– У нас мало времени. – Я отодвинул тарелку. – Надо понять, как убить его до следующей нашей встречи.

– Простите, сударь, но отца нельзя убить. – Старик подвинул кашу Ивану. Тот продолжал резать его взглядом.

– Если он бессмертный, то почему носит доспехи? – усмехнулся Иван.

– Они держат его тело. – Я почесал подбородок. – Пластины лежат плотно, чтобы оно не рассыпалось. Я заметил это после ударов по стыкам.

– Значит, он уже давно разваливается…

– Верно.

– Тогда начнём бить строго по стыкам. Разобьём его на части. Только… у него будто глаза на спине. Я видел, как ты напал сзади, но он был готов. – Иван попробовал кашу. Выплюнул содержимое рта обратно. Вытер губы. – Ужас. Что это…

– Простите, но другого у нас нет. – Старик развёл руками.

Младенец на руках женщины заревел. Старик бросился к ним, достал ведро с жёлтой жидкостью, напоминающей молоко.

– Не думаю, что мы сможем разбить его на части. – Я смотрел на огонь в печи.

– Почему?

– Он слишком силён. Ты видел, как он остановил глыбу одной рукой. Это значит, что, сражаясь с нами, он не вкладывался в каждый удар.

– Ты прав. – Иван отпил из кружки. Скривился, сплюнул на пол. – Тогда что делать?

– Нити за его спиной. Он не выходит из дворца, прикован к одному месту. Они важны. В углу зала, у потолка, было существо, похожее на паука. Оно плело эти жилы, как паутину. До него не достать, и сами сети не срезать.

Ребёнок кричал всё сильнее. Иван что-то сказал, но крик, похожий на поросячий визг, накрыл дом.

– Да заткните вы уже эту тварь! – Иван вскочил. Сжал челюсть. Смотрел на уродов. Те застыли. Старик пытался кормить младенца.

– Твари! Это вы – его дети, да?! Лукьян, давай вырежем их под чистую, отомстим за его злодеяния! – Он вытащил меч наполовину.

– Кощею на них плевать.

– Тогда зачем он их держит?!

– Думаю, как домашних зверей.

Стук в дверь. Я вскочил, вынул серп. Иван приготовился, встал у стены. Знакомый голос раздался снаружи – стальной, скрежещущий.

– Гости, отец желает видеть одного из вас у себя на ужине.

Мы переглянулись. Старик прошептал, прижался к жене:

– Это Слуга…

– На ужине? Это ловушка. – Иван сжал меч.

– Простите, Владыка искреннен и честен. Он хочет видеть на своём ужине Лукьяна. Сейчас.

– Что ещё за бред! – крикнул Иван. – Хочешь нас достать – заходи сюда, чудище! Только засунь свою огромную голову в дверь!

– Хорошо. – Я убрал серп за пояс. – Я пойду.

– Ты что, совсем? – Иван схватил меня за руку.

– Надо понять, как убить его. Будь тут и не чуди.

Дверь скрипнула за спиной. Слуга стоял передо мной, длинный, тощий, в четыре человеческих роста. Белые лоскуты на лице не шевелились. Чёрные губы натянуты в разрез. Балахон развевался на ветру.

Он слегка поклонился. Позвонки на длинной шее хрустнули по очереди, сверху вниз. Рука поднялась, указала в сторону дворца. Пальцы чертили по камню.

– Прошу за мной.

Он развернулся и поплыл вперёд. Я пошёл следом. Копыта дворца вырастали впереди, закрывая полнеба.

Уроды расступались. Мужчины отходили к стенам, прижимали к себе инструменты. Женщины уводили детей за подолы.

У кузни горбун с тремя пальцами на левой руке ковал что-то – молот бил по железу, но звук был глухой, будто он колотил по глине. У его ног лежала заготовка – кривая, с лишними углами, не похожая ни на меч, ни на плуг. Он поднял голову, проводил меня взглядом и снова опустил молот.

У колодца женщина с лицом, стянутым набок, набирала воду. Ведро было дырявое, вода лилась сквозь щели. Рядом стояла девочка, одна рука росла из плеча, другая из груди. Она держала второе ведро, целое, и ждала, пока мать нальёт.

У дома напротив два старика играли в кости. Они спорили хриплыми голосами. Один тыкал пальцем в узор, другой мотал головой. На кону лежала горсть красных зёрен.

У лотка сидел продавец. Перед ним стояли миски с той самой серой кашей. Он зачерпывал её ложкой и накладывал в плошки прохожим. Прохожие ели стоят на том же месте. Каша дрожала в мисках.

Ребёнок с шестью пальцами на одной руке и двумя на другой тащил за собой мёртвую кошку. Кошка была без шерсти, кожа серая, в складках. Ребёнок волок её за хвост, она подпрыгивала на камнях.

Слуга скользил вперёд.

Мы поднялись по ступеням. Ворота стояли настежь. От чёрного проёма холодило.

Зал был тот же, но одна колонна исчезла. Та самая, что рухнула в бою. На её месте теперь была груда.

Возле трона стоял длинный стол. Из чёрного камня, вычищенный до блеска. Поверхность отражала алый свет, как зеркало. На нём – ни скатерти, ни приборов. Во главе стола, спиной к трону, сидел Кощей. Доспех блестел. Корона уходила зубьями в темноту. Розовые нити за спиной переливались, пульсировали.

Паук метнулся из угла в угол. Лапы его пробежали по нитям.

– Лукьян. Спасибо, что пришёл. – Голос Кощея бился эхом о стены.

Я подошёл к столу. Слуга указал длинным пальцем на место напротив Кощея – дальний конец стола. Я сел. Камень был холодный.

Кощей хлопнул дважды. Одна кисть ещё слушалась с трудом – пальцы едва разошлись и сомкнулись с сухим щелчком.

Из боковой двери, вышли четыре женщины. Все беременные. Все в роскошных платьях – тёмно-красных, расшитых золотом. Животы большие, округлые, ткань облегала их плотно. Одна с рыжими волосами. Василиса. Она не подняла глаз.