Текст книги "Чужъ (СИ)"

Автор книги: Вадим Беликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Живём припеваючи? – Добромир ухмыльнулся, глаза опустил. Повертел кубок в пальцах. – Трижды нам повезло. Первый раз – когда ремесленники из сожжённых городов пришли. Гончары, кузнецы, стеклодувы. Мы их приняли, они нам – товар. Второй раз – когда купец проезжий сбился с пути и у нас застрял. Оказался богатый, заплатил щедро за постой. С тех пор торговый люд через нас идёт – знают, что приютят и накормят. А третий раз… – Он отпил вина, промокнул усы. – Третий раз – это наш уговор с землёй. Она не родит, зато даёт другое. Глину. Железо. Стекло. Мы копаем, льём, куём. И продаём. А хлеб покупаем. Так и живём.

– И всё? – спросил я.

Добромир жевал медленно. Челюсти ходили по кругу – раз, другой. Глаза опустил в тарелку. Жир с поросёнка капал с губ. Он промокнул рукавом. Молчал.

Глава 6. Отражение

Еда была вкусной. Поросёнок – мясо нежное, с хрустящей корочкой, жир таял на языке. Гусь – сладкий от яблок, сок тёк по пальцам. Солёные рыжики хрустели, уксус щипал нёбо. Сыр в меду – солёное и сладкое разом. Хлеб мягкий, масло свежее. Квас ядрёный, с пузырьками, бил в нос.

Боян резал мясо, не поднимая глаз. Хорь жевал, челюсти ходили тяжело. Шлем не снял, бармица колыхалась при каждом движении. Девушка-прислуга стояла у печи, руки сплела на животе, не шевелилась.

Добромир ел мало. Отрезал кусок, жевал нехотя. Кубок с вином держал в левой руке, перебирал. Глаза бегали – то на меня, то в сторону. Поглядывал. Встречался взглядом – улыбался. И снова в тарелку. Тишина в горнице стояла густая, только ножи стучали о дерево да огонь в очаге потрескивал.

Что-то коснулось моей ноги под столом. Я опустил глаза.

Нога Добромира. Полы халата задрались, оголили колено. Деревянная. Голень из тёмного дуба, отполированная до блеска. Кожаные ремни охватывали бедро, уходили под одежду. Староста пошевелился – протез стукнул о ножку стола. Пальцы его опустились под стол, почесали вторую ногу. Ногти шкрябали по ткани, поднимали подол выше. Вторая голень – тоже деревянная. Такая же, с ремнями. Обе ноги по колено – мёртвое дерево.

Добромир глянул на стражников. Боян ковырял мясо, глаза в тарелку. Хорь пережёвывал, челюсти ходили мерно. Никто не смотрел. Добромир поправил халат, прикрыл дерево. Поднял кубок, отпил. Улыбнулся мне – губы дрогнули и замерли. Я отвёл взгляд.

– Значит, стёкла у вас повсюду, – сказал я. – Такого нет ни в одной деревне.

– Да, – выдохнул Добромир.

– Что не так? – спросил Боян.

– Это похвала, – я нарезал кусок мяса.

– Хозяин всегда хотел жить в роскоши, лучше других, а мы только рады, – подхватил Хорь.

– А вы откуда сами? – я повернул голову к стражникам.

– Нанял нас хозяин, – ответил Хорь.

– От кого защищаться здесь, в глуши?

– Живёт богато, вдруг кто придёт богатство отобрать. – Боян пододвинулся чуть ближе. Глаза блеснули в тени бармицы.

– А вы вдвоём защитите, значит, – я выпил кваса. Кислый. – Служили где?

– Не твоё дело. Ты лучше о себе расскажи, откуда мордой такой вышел? – сказал Хорь.

– Негоже стражнику болтать за столом больше хозяина, разве нет? – спросил я.

Боян смотрел на меня, затем на Добромира. Староста смотрел в стол. Пальцы крутили кубок.

Во дворе звон стекла – острый, колкий. Стражники вскочили. Снаружи – женский крик, плач. Боян выбежал наружу. Хорь за ним. Служанка у печи выдохнула, побледнела, вцепилась пальцами в передник.

Добромир схватил меня за руку. Пальцы холодные, влажные.

– Помоги мне. Ты снился, дня три назад. – Пот тёк по его лицу, губы тряслись. – Девушка в белом приходила. Сказала тебя приютить. Поможешь? Спаси нас, молю тебя.

– Эти двое? – спросил я.

– Нет. Не только. В окнах живёт. В зеркалах. Говорит со мной.

– Что с твоими ногами?

Служанка смотрела в окно. Губы шевелились без звука.

– Идут. Добромир, Хорь возвращается.

– Отрезали ноги. Чтобы не убежал.

Дверь распахнулась. Хорь вошёл в дом, сел за стол. Размял шею – хрустнуло. За стенами женский плач стал громче, надрывнее.

– Что случилось? – спросил я.

– Мальчишка разбил окно. Игрался.

– Бывает и такое.

– Наказать надо, староста. – Хорь посмотрел на Добромира. Глаза из-под шлема – тяжёлые.

Добромир сглотнул. Кадык дёрнулся.

– Хорошо. Я накажу. Позже. Как гость уйдёт.

– Не позже. Сейчас.

Староста встал. Голову опустил, закивал – быстро, мелко. В зеркало на стене бросил взгляд.

– Мы… скоро будем, Лукьян. – Голос глухой. – Подожди здесь.

Хорь поднялся. Вдвоём вышли. Дверь закрылась. Боян остался сидеть. Спина прямая, руки на столе.

Я встал. Прошёлся по горнице. На полке – глиняные фигурки: конь, птица, баба с коромыслом. Рядом – книга в кожаном переплёте, закладка – сухой цветок. На стене – зеркало. Мутное, в свинцовом переплёте. Стекло старое, в разводах. Подошёл. Увидел комнату – стол, скатерть, остатки еды. Своё лицо. И спину Бояна. Он сидел неподвижно, смотрел в стену.

– Как наказывать будете? – спросил я.

– По нашим порядкам.

– Могу узнать про них?

– Руки по локоть отрезать. Стекло нынче стоит дорого.

– Справедливо. – Я взял с полки подсвечник. Железный, тяжёлый. Ножка литая, в виде змеи. Воск налип буграми. – Чтобы не повадно было.

– Рад видеть понимающего человека.

Я подошёл к столу. Поставил подсвечник рядом с Бояном. Железо стукнуло о дерево – глухо, увесисто.

– Но какая польза от юнца без рук?

– Таких, как он, много. Одним больше, одним меньше. В назидание.

– Ты прав. Любого можно заменить.

Я схватил его за шлем двумя руками. Рванул на себя – шея Бояна вытянулась, хрустнула. Ударил головой о подсвечник. Железо вошло в висок – глухо, влажно. Служанка взвизгнула, упала на пол, поползла в угол, загребая пятками.

Боян задёргался. Руки упёрлись в стол, пальцы скребли скатерть, сгребали в кулак. Ноги били под столом. Я надавил – голова ушла ниже, железо вошло глубже. Он захрипел, затих. Пальцы разжались. Скатерть сползла, потянула за собой миску. Та упала на пол, разбилась. Тишина. Служанка дышала в углу – часто, с подвыванием.

Зеркало блеснуло за спиной. Муть ходила в нём – как разводы по воде. Я подошёл ближе. Стекло подрагивало в переплёте.

– Не подходите, пожалуйста, – прошептала служанка из угла.

Я сорвал скатерть со стола. Накрыл зеркало. Ткань легла, скрыла муть.

Вышел на крыльцо. Толпа стояла полукругом. Мужики, бабы, дети. Молчали. В центре, у пенька, Хорь придавил мальчишку ногой к земле. Пацан лежал на брюхе, рука вывернута, пальцы царапали грязь. Топор в руке Хоря ходил по кругу – он точил его на весу, о камень. Искры сыпались на траву.

Рядом на коленях стояла женщина. Волосы распущены, платок сбит на плечи. Руки тянула к Добромиру, пальцы дрожали. Плакала без голоса.

Добромир стоял, отвернувшись.

Я прошёл через толпу. У стены дома стояло зеркало – битый кусок, в человеческий рост. Отражало мальчишку, прижатого к пеньку. Хорь кинул на меня взгляд. Замахнулся топором, на меня.

Мой серп срезал ему руку. Кисть упала на землю – пальцы ещё сжимали рукоять. Толпа закричала, брызнула в стороны. Бабы хватали детей, мужики попятились.

Хорь схватился за культю. Кровь хлестала между пальцев – толчками, чёрная на свету. Выл сквозь зубы. Остриё серпа вошло в горло. Рванул. Кадык разошёлся надвое – белое, красное. Он упал на спину. Топор выпал из мёртвой кисти.

Мальчишка вскочил. Подбежал к женщине, уткнулся лицом в подол. Она обхватила его, прижала к груди. Плакала уже в голос – громко, взахлёб. Добромир стоял, где стоял. Смотрел на тело Хоря. На меня.

– Господи, помоги нам, – Добромир упал на колени. Руки сцепил. Пальцы белые, тряслись.

Тучи сгустились над погостом. Капли упали с неба – редкие, тяжёлые, шлёпали по пыли. Воздух стал серым, потемнело, будто вечер наступил разом. Вдалеке, над полями, светилась ясность, но здесь, в деревне, тьма легла плотно.

– Что это? – спросил я.

Зеркало блеснуло. В мутной глубине что-то мелькнуло – из стороны в сторону. Задрожало. Рёв раздался по округе – низкий, утробный, из земли. Окна в домах замигали, зеркала, что лежали у стен, задрожали. Отражения в лужах поплыли рывками.

Я подошёл к зеркалу – здоровенному куску, что стоял у стены.

– Лукьян, не подходи! – крикнул Добромир.

Из стекла выплыло лицо. Огромное, во весь рост. Кожа, натянутая. Срослась в шею – длинную, как червь. Ни глаз, ни носа. Только зубы навыкат. Ровные, как у лошади, крупные, без губ. Тварь шевелила головой медленно – вправо, влево. Исчезла.

Рёв ударил снова. Из обломка вылетела рука – размером с бревно, без кисти, культя, обтянутая кожей. Врезалась мне в грудь. Боль – тупая, глубокая, как удар тараном. Выдох выбило. Хруст – внутри, в рёбрах. Серп вылетел из руки. Меня откинуло в стену дома. Доски треснули, посыпались на голову, на плечи. Длинная культя втянулась обратно в зеркало. В стекле зарябило. Тишина. Только дождь застучал сильнее.

Рык надо мной. Я поднял глаза. Из окна дома две длинные культи упёрлись в стены, тянули себя наружу. Доски трещали. Добромир упал на землю, тело затряслось в судорогах. Мужик, что нёс ребёнка через двор, подкосился, рухнул – оба покатились в пыль.

Голова твари вытянулась из окна. Длинная шея. Безглазое нечто смотрело на меня – и две огромные лапы ударили в землю, где я только что лежал. Я откатился. Удары глухие, как топот коня. Земля вздрагивала.

Вскочил на ноги – прямо в лужу. Тварь влезла обратно в окно. Под ногами мелькнуло. Опустил глаза. Отражение – моё лицо, и рядом её голова. Смотрела снизу, из воды. Культя ударила из лужи – в ногу. Меня подкинуло в воздух. Полёт – короткий, слепой. Спиной проломил крышу сарая. Солома, доски, труха. Тело завалилось внутрь, в бадью с водой. Брызги в стороны. Свиньи завизжали, разбежались по углам. Затоптали по мне – копыта скользили по доспеху, по рёбрам. Визг, хрюканье, пыль. Я лежал в воде, смотрел в проломленную крышу.

Выбрался из обломков. Сарай осел, балки торчали в небо. Серп лежал на земле, в грязи. Кувыркнулся за ним, подхватил, встал в стойку.

Огляделся. Деревня пуста. Ни души на улице. Окна переливались в серости – мутные. В каждом – движение. Дождь барабанил по крышам, по лужам. Староста лежал у крыльца, скрючившись, обхватив голову. Ещё двое – в пыли, не двигались.

Рёв разнёсся снова – отовсюду. Я крутанулся, осмотрел спину. Окон сзади нет. С боков – тоже. Присел на корточки, чтобы не попадать в отражение луж. Дождь хлестал по спине.

– Я найду тебя, – сказал я.

Молодой глаз закрыл. Мир побелел. Дома, земля, небо – всё ушло в белёсую муть. Затем проступило красное. Дымка. Густая, плотная. Залила каждый дом, каждый угол. Всю деревню. За ней не разглядеть ни стен, ни окон.

– Везде?

Окна дома напротив рванули. Стёкла брызнули во все стороны – звон, хруст. Два этажа, пять окон. Стёкла рухнули, доски сложились в единый осколок, огромный. Отражал меня – маленькую фигуру посреди пустой улицы. Я вздохнул. Рёв отразился в костях. Топот копыт – будто табун.

Из отражения выскочила тварь. Ростом в дом. Голова и шея – единое целое, безглазое. Четыре конечности, на концах – ровные культи. Топтали землю, пыль взметнулась столбом. Лапы как у животного, длинные, суставчатые. Туловище короткое, обтянутое кожей, рёбра проступали. Белые зубы навыкат.

Летела на меня. Я бросился в сторону. Лапы монстра вошли в дома за мной – выбили стены, проломили крыши. Тварь влетела в дом, исчезла в темноте проёма. Тишина. Пыль оседала.

– Лукьян! – крикнул Добромир. Стоял на ногах, шатался. – Скорее в подвал, пока оно не набралось сил!

Побежал к своему дому. Люди, что лежали на земле, вскочили, бросились по дворам.

Я за ним. Вбежали в дом. Добромир схватил служанку за руку, потащил за собой. В сенях – люк. Откинул. Лестница вниз, в темноту. Спустились быстро. Подвал тесный, земляной. Стены в корнях, потолок низкий – я пригнулся. Ничего нет. Только голые доски на полу. Воздух спёртый, пахло сырой глиной и плесенью. Служанка забилась в угол, обхватила колени. Добромир опустился на доски, дышал ртом. Я стоял у лестницы, слушал. Наверху – тишина.

– Посидим тут, – выдохнул Добромир. Привалился спиной к земляной стене. – Тут ни стёкол, ни бутылок. Ничего, что отражает.

Я стянул доспех. Пластины лязгнули, легли на доски. Задрал рубаху. Два ребра с левой стороны – синюшные, кожа над ними вздулась. При каждом вдохе – боль.

Служанка подползла ближе. В руках – полоса чистой ряднины, оторванная от подола.

– Давай… обмотаю, – голос дрожал. – Рёбра сломаны.

– Как тебя зовут?

– Милава.

Она стала обматывать. Пальцы холодные, мелко дрожали. Ткань пошла вокруг груди – туго, плотно. Замерла. Глаза уставились на левый бок – туда, где кожа старая, в морщинах. Рёбра под ней сухие, проступали острее, чем справа. Будто тело старика, пришитое к молодому. Милава выдохнула, перекрестилась.

– Говоришь, сил набирается?

– Да. – Добромир выдохнул, голову запрокинул к стене. Глаза закрыл.

– Что это такое?

– Лихо это. – Он взялся за свои колени, пальцы сжали ткань.

– Откуда оно взялось?

Староста смотрел себе под ноги. Голову опустил низко. Руками зачерпнул землю с пола. Пропускал сквозь пальцы.

– Пришло ко мне, когда молод был. Беден я был. Босяк. Дочь моя с голоду умирала – маленькая совсем, пять годков. Жинка ещё раньше померла, родами. Остались мы вдвоём. Деревня наша выживала с трудом – поля не родят, скотина дохнет, люди пухли от голода. А дочь моя… – Голос дрогнул. Он сжал землю в кулаке. – Горела вся. Жар, кашель, губы чёрные. Я её на руках носил, молока просил у соседей – никто не дал. У самих ничего.

Добромир разжал кулак. Земля посыпалась.

– Сижу ночью у неё, плачу. А на стене зеркальце висело – маленькое, мутное, от мамки ещё осталось. Глянул в него – а там не я. Там я сижу в доме богатом, едой завален. Стол ломится. Деревня вокруг цветёт, люди мне кланяются, любят меня. И голос из зеркала: «Отдай дочь. Я сделаю тебя богатым. Деревню твоей. Никто голодать не будет». Я согласился. С отчаяния. Дочь умерла к утру.

В подвале тихо, только дыхание Милавы да капли дождя где-то наверху.

– А потом дела пошли. Сперва купец забрёл, заплатил щедро. Потом гончары пришли, кузнецы – деревня поднялась. Я богатеть стал. Дома отстроил. Жить стали хорошо. Все вокруг голодали – а мы нет. Торговцы сами шли, богачи заезжали. Только уехать я не мог. Пробовал – ноги отнялись. Отрезали. Лихо не пускает. Пока я тут – деревня живёт. Уйду – всё рухнет. Так и сижу. Двадцать лет. С деревянными ногами. С зеркалами по всей деревне.

– Оно тебе сказало окна повсюду поставить и зеркала?

– Да.

– Раз всё хорошо, то зачем тебе избавляться от него?

– Ты посмотри. – Добромир ухмыльнулся, задрал халат выше колен. Деревяшки стукнули о доски. – Это же не только я такой. Всем, кто хоть раз пытался уйти из деревни, ноги отрезали. И руки. Сколько уже сгубилось людей. А новые приходят – им нравится тут. Сытно, тепло, работа есть. Женятся, детей рожают. А как только за околицу шаг – всё. Убежать пытались. Наши, деревенские, в лесу находили их. Без рук. Без ног. Лихо не отпускает. Никого. Как только решил остаться здесь, всё.

– Что ему с этого?

– Почем знать мне. Говорит, уговор такой был. Вот и живи…

– Почему попадали все, когда тварь явила себя?

– Страх. – Добромир потёр лицо ладонями. – Ударяет в ноги, в руки. Падаем и двигаться не можем. Дезертиры приходили однажды, хотели разжиться. Попадали все. Тварь выбежала, затоптала всех. Пятеро с ума сошли, наши. Другие, кто бежать пытался, – в лесу остались. Не убежали. – Он поднял голову, посмотрел на меня. – Но ты стоял.

– Стоял.

– Значит, и убить его можешь?

– Кто знает. Если оно раньше не убьёт меня. – Я оперся о стену. Потрогал перевязанные рёбра. Боль стрельнула в бок. Скривился чуть. – Лихо – это не чудище. Это не бес. Это судьба. Которую человек сам навлекает на себя. И она не радует.

– Судьба, значит… верно сказано… – Добромир опустил глаза. – У нас нет голода. Болезней. Тишь и спокойствие. Да вот только…

– Да уж.

Я прикрыл глаза. Дышал мелко, осторожно. Земляная стена холодила затылок. Милава сидела в углу, обхватив колени.

– Тварь бьёт телом, парализует страхом, а тело можно порезать. Пытается затоптать, но долго вне отражений находиться не может, – я почесал бороду. – Да и зубы такие, что череп расколют.

Милава взялась за голову, закачалась из стороны в сторону.

– Добромир, может, тебя убить – и всё спадёт?

Староста поднял голову. Лицо вспотело, глаза растопырил на меня.

– Хотя нет. – Я оттолкнулся от стены. – Ты просто повод. А нужно ему что-то другое.

Глава 7. Лихо

В подвале стояла тишина. Земляные стены глушили звуки. Воздух тяжёлый, воняло сыростью. С потолка свисали корни – тонкие, сухие, как мёртвые жилы.

Добромир сидел, отвернувшись к стене. Спина сгорблена. По щекам текли влажные дорожки. Капли скатывались в бороду, застревали.

Милава держалась за голову. Пальцы сомкнулись на волосах. Не двигалась. Глаза открыты, смотрели в земляной пол. Дышала тихо, поверху.

Снаружи – ничего. Будто деревня вымерла. Я сидел у лестницы, привалившись спиной к холодной глине. Серп лежал на коленях.

– Добромир, – сказал я.

Его голова дёрнулась.

– Ты говорил, что Лихо лишает ног и рук тех, кто пытался сбежать.

– Да. Говорил.

Милава приподняла голову.

– Те, кто наблюдали за наказанием мальчишки, – все целы.

Добромир дышал глубоко. Ноздри раздувались. Глаза в пол. Руками обхватил колени.

– Как ты встретил Бояна и Хоря? – добавил я.

– Они… ну… они пришли. – Староста нахмурил брови. – Наёмники. Пришли, я нанял… чтобы дела всегда шли хорошо… но…

Милава кинула на меня взгляд – сквозь сальные волосы.

– В какой момент? – уточнил я.

– Будто всегда были тут. Я уже и не припомню.

– А Милава? – Я посмотрел на неё. Она сидела не шелохнувшись. – Как она стала твоей служанкой?

Добромир поднял глаза. Рот открылся. Всматривался в неё – долго, будто впервые видел. Глаза щурил, бровь дёргалась. Слеза катилась по щеке.

– Лукьян, – сказала Милава. – Скажи, почему все падают от страха, а ты нет?

– Милава… зачем ты… – пробормотал Добромир.

– Потому что тварь воздействует на дух. Она отражает то, что у человека внутри, и искажает это в угоду себе. – Я смотрел ей в глаза. – У меня духа нет.

– Как нет? – Добромир поднял голову.

– Когда я был младенцем, мою душу принесли в жертву.

Староста сглотнул. Девушка продолжала смотреть – не моргая.

– Значит, она у тебя когда-то была…

Воздух гуще. Давил на грудь, на виски.

– Это тебе не поможет, – сказал я. – Лихо…

Её зрачки застыли на мне. Волосы не шевелились, закрыли пол-лица. Добромир переводил взгляд с меня на неё и обратно.

– Лукьян, что ты… – выжал из себя староста. Слеза блеснула на щеке, покатилась в бороду.

Я провёл пальцем по его щеке. Вытер. Потёр влажный палец о другой. Милава улыбнулась.

– Что это значит, Лукьян? – спросил Добромир. Голос дрогнул, сорвался в шёпот.

– Это значит, что нет никакой деревни. Такая огромная тварь, живущая в зеркалах, рассеивающая жителей в момент выхода, чтобы убить. А сейчас оно сидит перед нами.

Добромир посмотрел на Милаву. Лицо побледнело – серое, как зола.

– Но как? – Губы его затряслись. Он подполз ко мне, вцепился в рукав. – Тут нет зеркал…

– Слеза.

Девушка склонила голову набок, прижала колени к груди.

– Выйди отсюда. Я выпотрошу тебя. Ты, наверное, гнилой внутри.

– Милава… ты… – Добромир сглотнул.

– Воздух такой спёртый тут. Скоро кончится. – Её рука дрогнула. С пояса вышел нож.

Она бросилась на меня одним рывком. Я сжал её запястье у лица. Староста отполз к стене. Она смотрела на меня, оскалившись. Шея вытянулась длиннее – кожа натянулась, позвонки проступили. Вцепилась зубами мне в шею.

Боль. Зубы сомкнулись, потянули кожу. Я вставил ей пальцы в рот – она прикусила их, хрустнуло. Второй рукой вцепился в челюсть, сжал до хруста. Рот раскрылся. Отцепилась.

Я отодвинул её. Схватил за горло и ударил о стену. Глина осыпалась. Её повело – руки упали. Ещё раз. Ещё. Тело рухнуло на пол, распласталось. Кровавый след на стене. Ноги бились в судорогах.

Староста перекрестился.

– Господи. Всё кончено?

– Нет. – Я потёр палец, жгло. – Оно снаружи. Надо идти.

– Может… я тут посижу? Ты справишься?

– Без тебя нет. Ты нужен. Всё на тебе завязано.

– Но ты же сказал…

– Для твари сказал. – Я присел напротив него. Вытер пот с лица рукавом. – Скажи, ты намерен избавиться от него?

– Да… да… за девочку мою, за доченьку. Не хочу я этого проклятья. Господь свидетель.

– Тогда, что бы я ни сделал, прими это с мужеством. Уговор?

– Что ты имеешь в виду?

– Уговор?

Он сжал глаза. Морщины на висках сложились. Открыл. Кивнул.

– Тогда на выход.

Я встал, поднялся по лестнице.

– Лукьян. – Он остановил меня. Голос тихий, надтреснутый. – Скажи, зачем ты помогаешь? Я ведь никто. Обычный дурак, который наделал делов, загубил всех.

– Я думал, что найду здесь того, кого давно ищу. Не нашёл. Видать, сон сестры и предсказание – ошибка.

– А что искал ты?

– Кто его знает. Я сам и не скажу. – Я положил руку на ручку двери. Махнул Добромиру.

Он встал. Деревяшки стукнули о доски. Подошёл, тяжело, с хрипом. Доска под его стопой скрипнула. Я толкнул дверь.

В горнице темно – свечи погасли, только серый свет сочился сквозь мутные стёкла. Стол пуст. Скатерть сорвана, подсвечник валялся на полу. Тело Бояна лежало там же, где я его оставил. Кровь запеклась чёрной коркой на виске.

Я перешагнул через него. Добромир – следом. Деревяшки глухо стучали о половицы.

Вышли на крыльцо. Двор накрыла пасмурная темнота – хотя вдалеке, над полями, светилась узкая полоса ясного неба. Воздух кружит, душный. Ни птиц, ни голосов.

Улица серая. Ветер колыхал вывеску на кузне – скрип, скрип. Где-то звенела цепь на колодце, билась о сруб.

Я ступил на землю. Мягкая, влажная – дождь прошёл, но грязь уже остыла, холодила сквозь сапоги. Смотрел по сторонам. Двери распахнуты, окна чернеют. Ни огонька. Ни движения. Только тени в окнах – неподвижные. И моё отражение – в каждом. Я перехватил серп.

Я вступил в лужу. Вода сомкнулась над сапогом – мутная, холодная. Посмотрел вниз. Отражение плыло. За спиной – силуэт Добромира. Он подошёл, дышал через рот, грудь ходила.

– Ничего… где оно? – шептал он.

Я ступил ещё раз. Окна молчали. Схватил Добромира за шиворот и затащил в лужу. Вода плеснула под его деревяшками. Серп блеснул – я замахнулся у его горла. Староста застыл, рот открыт, глаза распахнуты.

Вода забурлила. Взметнулась в стороны. Я отпрыгнул назад. Между мной и Добромиром взмыла длинная культя – вверх, к небу. Я рубанул по ней. Часть отсёк. Кровь хлынула струёй – красная, густая. Рёв раздался отовсюду. Окна загудели, доски на домах забили, застучали. Культя ушла обратно в лужу, оставив красные густые разводы.

– Ближе к плоти человека. Возможно, чужая. Не её.

– Ты чуть не убил меня! – Добромир упал на землю.

– Убью. Будь готов.

– Что?!

Стекло брызнуло в дребезги. Тварь выскочила из разбитого окна – узкая дыра, осколки шкрябали её тело. Кожа рвалась, кровь капала на землю. Одна конечность прижата к туловищу. Рычала. Побежала на меня на трёх длинных ногах.

Я побежал навстречу. Упал на колени, покатился. Пасть щёлкнула над головой. Серп вставил вверх – конец зацепился за кожу и рванул её, разрезая рёбра. Дыра зияла. Часть внутренностей торчала кучей, но не вываливалась.

Лихо завопило. Ноги подкосились, врезалось в стену дома. Доски вонзились в белую кожу. Из живота торчало тело – свежёванное, скользкое. Рука свисала замертво через дыру в брюхе. Добромир сгорбился – рвота вышла слизью наружу.

Лихо упёрлось ногами в землю, голову в осколок стекла. Отталкиваясь, пихало тело в окно. Я бросился к нему, занёс серп над головой, целясь в шею. Не успел. Половина тела ушла в окно. Я рубанул по ноге. Отрезал. Тварь исчезла в стекле. Нога дрыгалась в пыли, как живая.

– Почему ты не дрожишь?! Почему ты не умираешь?! Как ты можешь биться со мной?! – Голос будто из сотни глоток. Налетел с ветром, с пылью, со звоном осколков.

Добромир задрожал. Прикрыл уши руками, вжал голову в плечи.

– Добромир. – Я встал, вытер кровь серпа о траву у стены. – Оно ранено. Я убью тебя – и всё это кончится.

Пошёл к нему. Он смотрел на меня. Глаза в слезах, лицо красное. Щёки надувал, часто дышал.

Стена напротив разорвалась. Конечность как хлыст – длинная, плотная – врезалась мне в бок. Я влетел в дом через разбитую дыру. Прокатился по полу. Под руками осколки, пыль, битые тарелки, дырявая скатерть, ножка от стола. Поднялся, встал на колено. Поднял голову.

Вокруг – пять зеркал. Стояли у стен, большие, в деревянных рамках. В каждом – моё отражение. Оно поплыло.

Отражение исчезло. Мои руки задрожали. Пять зеркал застыли.

В стекле – ночь. Колосья на ветру под лунным светом. Волнами ходили – туда, сюда. Свечи стояли вокруг уложенных ростков – десятки огоньков, дрожащих.

В груди выскакивало. Дыхание перехватило.

«Что это? Почему руки немеют… что с моей головой. Откуда это. Почему в висках стучит. Что это там, в зеркале».

Факелы за высокими колосьями приближались. Разошлись в стороны. Толпа, деревенские. Окружили свечи, расступились. Шапки поснимали. Женщина с младенцем на руках. Стояла в платье, закрыв лицо. Смотрела на малыша, пальцем игралась у его глаз. Улыбалась.

«Что это такое. Откуда это».

Губы затряслись. Тело вспотело. Одежда прилипла, пропиталась холодным потом.

Мужчина подошёл следом. Высокий, плечистый. Кафтан тёмно-синего сукна, расшитый серебряной нитью по вороту. Пояс кожаный, с золочёной пряжкой. Сапоги, голенища выше колен. Борода густая, тёмно-русая, расчёсана на две стороны. Глаза светлые.

Взял младенца из рук женщины. Та поцеловала малыша в щёку. Руки скрестила на груди. Улыбалась. Горько улыбалась.

Мужчина подошёл к свечам. Опустил младенца на землю, между огоньками. Колосья сомкнулись над ним.

«Мама. Папа. Зачем меня? Почему? Зачем меня туда положили…»

Слёзы закатывали взгляд. В затылок дышало что-то – жаром, смрадом. Голова не поворачивалась. Руки в оцепенении. Даже дышать забывал. Грудь застыла. Воздух застрял в горле.

Толпа запела. Свечи вспыхнули выше. Колосья занялись огнём. Женщина всё улыбалась. Мужчина стоял, опустив голову. А младенец лежал в огне, закричал. Огонь стал алым.

Над плечом показалась голова Лиха. Зубы скалились, язык длинный, серый, ходил по моей шее – жгучий след, как крапива. Я не мог отвести глаз. Застыл как камень.

«Боже. Господи. Оно тут, над ухом. Я не хочу умереть. Пожалуйста. Мама. Папа. Почему оставили меня?»

Колосья в зеркалах забились. Ветер поднимал одежду толпе, шапки срывал, уносил в темноту. Мужчина с бородой повернулся к остальным, махнул рукой. Все стали уходить. Он показал – прочь. Мать бросила взгляд через плечо. И ушла.

Отец подошёл, наклонился над малышом. Прикрыл грудь пелёнкой. Ручки бились, ножки вверх, тёрлись друг о друга. Плакал. Отец ушёл следом.

Я лежал один.

«За что? За что? За что?»

Ветер в отражении стих. Из колосьев вышла рука. Длинная, чёрная, пальцы вытянутые, когтистые. Оперлась о землю, как животное. Потянула тело. Отражение мутнело. Лихо убрало язык. Смотрело в зеркало.

Силуэт тёмный, как ночь. Тело длинное, ползло медленно к младенцу. На четвереньках. Нависло надо ним. Голова – что-то напоминающее голову – склонилась над головкой малыша. Ручки и ножки младенца застыли на весу.

«Что ты такое… Зачем вы все… забрали у меня… Я не хочу жить таким».

Дребезги. Зеркало разлетелось. За ним второе, третье. Камни, топор – всё летело в стёкла. Образы исчезли. Лихо обернулось.

Добромир стоял в проёме, держал горсть камней. Дрожал.

– Лукьян! Убей его!

Тварь повернулась ко мне. Серп вошёл ей в горло. Застрял. Она раскрыла пасть, визжала как стадо свиней. Я придавил ногой шею, рванул оружие на себя. Голова покатилась по полу.

Огромное тело лежало на полу дома, занимая всю комнату. Стёкла выбиты. Я стоял над Лихом. Посмотрел в осколки. Потом на Добромира. Изо рта у него текла струйка крови.

Я положил пальцы на своё запястье. Сердце билось ровно. Мотнул головой.

– Добромир, пока ты жив…

– Лукьян. – Он опёрся о проём двери. Дом разрушен, расколот пополам. Поднял кафтан. Под рёбрами, слева, торчал нож. Его ноги подкосились. Упал на пол. Дрожал. Губы бледные, круги под глазами впалые.

Я подошёл, стекло трещало под ногами, присел рядом. Положил руку ему на шею. Глухо.

– Ты сам.

Он не ответил. Лежал в проёме, глаза смотрели в небо через прореху в крыше. Посветлело.

Я вышел во двор. Дождь кончился. Трупы лежали у домов. Кожа спуталась со скелетом – высохшая, как пергамент, обтягивала кости. Рты раскрыты. Глазницы пусты. Пальцы скрючены, вцепились в землю. Кто лежал ничком, кто на боку, кто скорчившись, обхватив колени. У многих не было стоп.

Дома гнилые. Брёвна почернели, поросли мхом – зелёным, бурым. Крыши провалились, стропила торчали рёбрами в небо. У некоторых стен не было – только остов. Окна без стёкол, пустые проёмы. Плетни завалились, крапива в рост человека поднялась у порогов.

Во дворах – тела. Людские и собачьи. Псы лежали у будок, высохшие, шерсть клочьями. В сарае – груда костей. Сложены друг на друге. Черепа отдельно, рёбра отдельно, руки и ноги в общую кучу. Старые, в пыли.

Дом старосты стоял разваленный. Крыша дырявая – балки рухнули внутрь, солома сгнила. Стены просели, одна завалилась набок. Крыльцо провалилось. Дверь висела на одной петле. Внутри – темнота, пыль, запах тлена. И зеркала. Осколки. Ни одного целого.

Я стоял посреди улицы. Ветер нёс пыль и сухую листву. Где-то скрипела вывеска Благой погост.

Вышел из деревни медленно. Прихрамывал. Рёбра ныли при каждом шаге – тупая боль под повязкой. Шея горела там, где Лихо вцепилось зубами. Кровь запеклась коркой, стягивала кожу. Серп висел на поясе, бил по бедру.

Пошёл дальше. Тропинки, что вела сюда, не было. Ни дороги, ни колеи. Бурьян – сухой, в рост человека, шуршал под сапогами. Лес стоял стеной – сосны, ели, тёмные, молчаливые. Птицы не пели.

Поля лежали мёртвые. Чёрная стерня, сухая земля в трещинах. Я перешагнул через поваленный плетень и вошёл под кроны. Ветки сомкнулись за спиной.

Ветки цепляли плечи. Корни выпирали из земли, сапоги запинались. Выдохнул – боль прострелила в боку, острая, глубокая. Остановился. Присел на колени. Потом завалился на спину.

Земля холодная. Хвоя под затылком. Смотрел в небо – серое сквозь кроны, без просвета. Рукой сжимал бок, там где рёбра. Пальцы влажные – кровь проступила сквозь повязку.

Глаза прикрыл. Отражение в зеркале. Пять зеркал. Колосья. Свечи. Женщина с младенцем. Пытался вспомнить. Мутное всё перед глазами. Ни мыслей. Ни чувств.

Тепло на груди. Белые волосы защекотали бороду, шею. Голова её легла мягко – невесомая. Рука легла у моей щеки, тёплая. Кожа нежная. Пальцем водила по лицу. Приобняла, прижалась.