Текст книги "Чужъ (СИ)"

Автор книги: Вадим Беликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Я опустил глаза. Белая макушка. Пахла цветами. Такими, которые на лугу, после дождя.

– Увидел? – голос её мягкий. Не шелохнулась.

– Да.

– Грустно?

– Нет.

– А было?

– Я не знаю.

Над головой смыкались кроны. Сосны и ели – тёмная зелень, почти чёрная. Ветви переплетались, качались. Листья берёз вплетались в хвою – жёлтые, редкие. Ветер ходил поверху, шумел мягко. То стихал, то налетал снова – и тогда верхушки деревьев кланялись, сыпали сухие иголки.

Птицы пели где-то справа – синицы, тонко, переливчато. Далеко стучал дятел – мерно, как сердце.

Постепенно свет менялся. Серое небо над кронами желтело, потом розовело. Тени удлинились. Ветер стал прохладнее, потянул сыростью. Птицы смолкли одна за другой. Последняя синица пискнула и затихла.

Мы лежали в одной позе. Я на спине, рука на боку. Мара – головой у меня на груди, обняв. Не шевелилась. Не дышала. Боль в рёбрах утихала – медленно, как вода уходит в песок. Шея не горела. Холод от земли перестал подниматься.

Свет ушёл. Небо стало синим, потом чёрным. Звёзды проступили – сперва одна, потом россыпью. Луна взошла – полная, жёлтая, залила лес своим холодным светом. Тени ветвей легли на нас полосами – белое на чёрном.

Глава 8. Велиж

Солнце только вышло из-за леса, грело спину. Ветер свежий тянул с реки. Трава у плетня блестела, ещё влажная от росы.

Я сидел на колоде у поленницы. Тело перевязано – чистая ряднина вокруг рёбер, туго, но уже не давило. Шея заживала, корка сошла, остался бледный след. Рубаха нараспашку. Серп висел на поясе.

Взял топор. Выставил чурбак. Размахнулся. Лезвие вошло ровно – полено развалилось надвое, сухое, звонкое. Отложил половинки. Выставил следующее. Ударил. Ещё. Щепки летели в траву. Рёбра тянули при замахе.

У крыльца сидела курица, клевала что-то в земле. Петух прошёл по плетню, тряхнул гребнем. Со стороны реки доносился плеск – утки шлёпали по воде. Я опустил топор, вытер лоб рукавом.

Зоря подошла. В руке – глиняная кружка, отвар. Пар поднимался, пахло горьким – зверобой, полынь. Я взял. Отпил. Горечь обожгла язык, прокатилась в горло, застряла. Прокашлялся.

– Полегче уже? – спросила она. Стояла боком, смотрела в сторону.

– Боль тупая. Скоро пройдёт.

За плетнём, на дороге, показался сосед. Шёл шатаясь, ноги заплетались. Рубаха выбилась из портов, шапка съехала на затылок. Руками размахивал, что-то бормотал. Потом заорал – грубо, матерно, в пустоту. Сплюнул под ноги. Постоял, покачался. И побрёл дальше, цепляясь за плетень.

– Ты нашёл то, о чём я говорила?

– Да.

– И как?

– Сейчас трудно сказать. Но тогда…

– Там страшно было?

Я повернулся к ней. Встретились глазами. У неё серые, ясные. Капля пота скатилась по лбу, упала на нос.

– Да, – ответил я. Кивнул.

Зоря улыбнулась. Руки скрестила на груди. Пальцы легли на локти.

– Расскажешь?

Калитка скрипнула. Я поднял голову.

У забора стояли люди. Пятеро дружинников в доспехах: кольчуги до колен, шлемы островерхие с бармицами. У двоих – мечи на поясе, у одного – копьё. У четвёртого – щит круглый, с медной бляхой. Пятый держал коня под уздцы. За их спинами – несколько селян. Мялись, шапки мяли в руках. Заглядывали через плетень.

На коне сидел десятник. Спрыгнул легко. Шлем снял, сунул под локоть. Мужчина лет тридцати. Волосы русые, стрижены коротко. Борода ухожена, с проседью на подбородке. Лицо обветренное. Глаза светлые, с прищуром. Улыбался.

Вошёл во двор. Оглядел всё – поленницу, топор в колоде, курицу у крыльца, меня с перевязанными рёбрами, Зорю на крыльце. Лицо довольное.

– Горислав, – процедила Зоря. Вышла вперёд, стала перед ним.

Тот смотрел на неё снизу вверх. Осматривал. Руку положил на рукоять меча, опёрся. Спину выгнул чуть назад, ногу выставил вперёд.

– Зоря, милая моя, сколько лет. – Пальцами почесал бороду.

Я подошёл ближе. Дружинники шелохнулись. Кольчуги звякнули.

Горислав окинул меня взглядом.

– Лукьян, ты меня не помнишь?

– Нет.

– Мы в детстве играли. Ты, конечно, меньше был. Наверное, не запомнил друга. – Он улыбнулся шире. – Лягушек вместе ловили у ручья. Ты ещё в воду упал, я тебя за рубаху вытащил. А вон там жил. – Он кивнул на дом соседа-пьянчугу, что пошёл шатаясь по дороге. – Пока не уехал в Велиж. Поживать.

– Не запомнил.

– Что тебе здесь нужно? – спросила Зоря.

– Ну, не спеши ты меня так прогонять. – Горислав развёл руками. – Стол бы накрыла. Жениха бы своего угостила.

Дружинники переглянулись. Кто-то хмыкнул.

– Не жених ты мне.

Он пошёл по двору медленно, вразвалку.

– Конечно, не жених. – Осматривал дом, поленницу, крыльцо. – Мамка твоя выперла меня за двор. С цветами. Думал, прокляла меня. Даже подходить к твоему двору боялся. А сейчас, ничего не боюсь.

Остановился у поленницы. Взял топор, повертел. Провёл пальцем по лезвию. Положил обратно. Дёрнул плетень. Постучал сапогом по колоде – глухо, надёжно.

– Ты мне не говорил.

– Да и ни к чему. – Он повернулся ко мне. Улыбка сошла с лица. Глаза стали твёрдые. – За братом я твоим пришёл. Он убийца.

Зоря дрогнула. Лицо побелело.

– Что ты мелешь?

Горислав подошёл ко мне вплотную. Руки в бока. Смотрел пристально. Глаза светлые, с красными прожилками. Дыхание ровное, глубокое. Пахло от него луком.

– Я всегда знал, что с тобой что-то не так. И дело вовсе, – он провёл пальцем по своему лицу, – не в твоей роже. А в том, что ты бесноватый. Или головой болен. Убить троих мужиков – это какой силищей владеть надо…Злобой.

Зоря дышала часто. Синюшность под глазами стала ярче.

– Убийца! – женский голос из толпы.

Из-за спин дружинников выбежала женщина. Та самая, с поля. Настя. Платье простое, серое, подол в грязи. Лицо заплаканное, красное. Ткнула в меня пальцем.

– Он мужа моего пришиб! Это он был! Он!

– Лукьян, – сказала Зоря. Голос тихий, надтреснутый. – Что случилось?

Горислав ухмыльнулся.

– Как только сказали мне, что мужик пришёл – полуседой, полустарый, с глазом мёртвым, – сразу понял, кто это.

– Он пришёл, мы его кормили, поили. Я ушла работать, а он… – Настя захлёбывалась слезами. – Придавил телегой мужа моего! Любимого! Да ещё и в лесу потом наших забил.

– Лука. – Зоря коснулась моего плеча. Лица на ней не было. – Это правда?

– Да. – Я смотрел ей в глаза. – Я убил их.

Она отошла. Пальцы дрогнули, упали с моего плеча.

– За что? – голос дрожал.

– Какая разница, за что. – Горислав махнул своим. – Он и сам, видать, не знает. Таких надо держать подальше, Зоря.

Двое дружинников подошли. Взяли мои руки за спину. Верёвка врезалась в запястья – грубая, пеньковая. Я стоял и не двигался. Смотрел на сестру. Взяли под руки, повели.

Горислав подошёл к Зоре.

– О тебе беспокоюсь, Зоря. Не дай Господь навредит. Или ещё кому. Знаю, он не родной брат тебе. Может, твоя мать-колдунья его вывела из самого…

Хлест. Зоря ударила его по лицу. Щека стала красной, налилась. Он отвернул голову, оскалился. Дружинник дёрнулся вперёд, но Горислав поднял руку. Погладил щёку.

– Увидите его! Князь Мстислав сам судить губителя будет. Идём в Велиж!

Я посмотрел на сестру. Слёзы её капали на фартук. Руки дрожали.

– Прости меня, – сказал я. – Иначе не мог.

Она бросилась за мной. Селяне удержали – повисли на плечах, на руках. Она кричала что-то, но ветер унёс слова. Меня уводили по дороге. Горислав ехал рядом на коне. Вокруг – дружина. Впереди – пыльный тракт. Я шёл, связанный.

Дорога пыльная, в колеях от телег. По сторонам – поля. Рожь уже сжали, стерня торчала жёлтая, колкая. Ветер гнал по ней сухие листья. Небо высокое, белое от зноя. Солнце стояло в зените – пекло плечи, макушку. Птиц не слыхать. Пыль под сапогами да звяканье кольчуг.

Повязка на запястьях тугая. Пенька врезалась в кожу, жгла. Я пробовал шевелить пальцами – немели. Двое дружинников шли по бокам. Один держал меня под локоть.

Впереди ехал Горислав. Конь под ним чёрный, сытый, грива заплетена. Сидел в седле прямо, повод в левой руке, правая хлопала слегка по бедру. Шлем висел у седла, качался. Над ним дрожал нагретый воздух. Пыль оседала на плечах, на ресницах, на губах.

– Горислав! – буркнул дружинник рядом со мной. Грузный, голос как из бочки. – Мелковат он. Может, не тот, кого ищем?

– Хорош тебе. – Десятник не обернулся. – Троих убить, мужиков крепких, сила нужна.

Дружинник осмотрел меня. Взгляд прошёлся по рукам, по плечам.

– Такой человека не переломит. Да и те забиты были.

Тот, что держал меня за локоть, напряг пальцы. Наклонился и спросил:

– Ты по что их убил-то? И сам не знаешь, да?

– Они убили девушку. Молодую. Изнасиловали и бросили в реку. Я наткнулся на неё, когда брёл мимо поля.

– Что… – Дружинник выпучил глаза, посмотрел на десятника. – Десятник, слышал? Ту девку гниющую, которую местные нашли.

– Кого ты слушаешь? – фыркнул Горислав. – Может, он и её тоже?

– Нет. Её раньше порешили. Я уже давно на службе, таких сразу вижу. Кто сегодня, кто вчера… а кто завтра.

Вояки засмеялись. Все, кроме Горислава. Тот смотрел косо, натянул повод. Конь пошёл боком, приблизился. Круп лоснился, хвост смахивал мух.

– Слушай, мужик, – обратился ко мне грузный. – А чего это ты так… выглядишь? Проклят?

– Скажи так – и не ошибёшься. – ответил я.

Тот отшатнулся.

– Ты так просто об этом говоришь…

Второй, что держал меня, чуть ослабил хватку, но руку не убрал.

– Хочешь сказать, что за девку чужую мстил? Троим мужикам? – спросил Горислав. Лошадь шла боком, фыркала, косила глазом.

Я промолчал. Опустил голову.

– Чего молчишь? Она тебе кем-то была? Знал её?

– Нет.

– Тогда почему никого не позвал на помощь? Кто в здравом уме пойдёт убивать сразу же? Не странно ли это?

– Ты прав. Странно.

– Старик у неё был. Дед. Когда мы туда по зову пришли, повесился он у себя на дрыне. Внучка его была.

Я встал. Ноги будто в землю вросли. Дружинники замерли, потянули за верёвку – не сдвинули. Я смотрел в глаза Гориславу. Он натянул повод, конь всхрапнул, остановился.

– Что встал? – спросил десятник.

Я прищурил глаза. Ноги тяжёлые, как сталь. Рот открыл слегка. Воздух вокруг сгустился.

За руки дёрнули. Верёвка впилась в запястья.

– Пошли уже, – сказал грузный.

Вечерело. Солнце скатилось за верхушки сосен, небо налилось рыжим, потом сизым. Тени вытянулись, легли поперёк тракта. Ветер стих.

Свернули с дороги. Остановились на поляне у ручья. Меня привязали к сосне – верёвку обмотали вокруг ствола, затянули на запястьях. Кора липкая, в смоле. Я стоял, прижавшись спиной к дереву.

Дружинники разложились быстро. Костёр не разводили – Горислав запретил. Достали из мешков сухари, вяленое мясо, лук. Сели на поваленный ствол.

Грузный подошёл ко мне. В руке – полоска вяленого мяса, тёмная, жёсткая. Сунул мне в рот. Я жевал – солёное, сухое, с привкусом дыма. Потом поднёс бурдюк, наклонил. Вода потекла по губам, по подбородку. Он убрал бурдюк, вытер мне лицо рукавом – грубо, по-мужицки. Отошёл.

Лес вокруг стоял тихий. Сосны высокие, прямые. Ветви наверху качались – слабо. Ручей журчал по камням. Где-то в чаще треснула ветка. Дружинники доедали, переговаривались вполголоса. Один зевнул, перекрестил рот. Другой вытянул ноги, привалился к мешку. Горислав сидел поодаль. Голову запрокинул о ствол сосны.

Дружинник без шлема – рыжий, конопатый. Волосы кудрявые, короткие, торчали в стороны. Борода рыжая, редкая, клочьями. Нос широкий, облупленный от солнца. Глаза светлые, водянистые. Плечи широкие, руки как кувалды. Выпил воды из бурдюка, вытер рот. Посмотрел на меня. Пальцем показал.

– Слушайте, да не он это! – глянул на десятника. – Князь сказал, ему доложили, что тот как дуб широк и как дом ростом. Богатырь. А этот… пахарь. Хоть и выглядит странно.

– Помолчи. Убил всё равно он, – ответил Горислав.

– Дак если они девку насиловали и удавили, то поделом им так. Я бы и сам их вырезал! – добавил рыжий.

– Ты что языком своим чешешь, дурень! – Горислав встал. – Права нет ни у кого самосуд делать.

– Ты как со мной говоришь! – Рыжий вскочил, сплюнул. – Ты сопляк. Какой я тебе дурень? Я с погаными бился, пока ты за бумагами сидел! Выслуживался там!

– Митька, придержи язык свой, – кинул ему грузный.

Десятник багровел. Свёл брови.

– Не лезь ты! Князь нам сказал богатыря достать, который дружины ломает пополам, головы откусывает. А этот… – рыжий ткнул в меня рукой, – этого я сразу понял: не тот! А мы приволокём князю сейчас, этот лизоблюд скажет, мол, поймали богатыря, а то чудище опять кого-то раздавит в чаще!

– Ты своё место знай, Митька, – сказал Горислав. – Не то будешь в патруль в тот лес ходить.

– Буду! Ты думаешь, что я испугался?! – Рыжий подошёл ближе. – То чудище моего брата раздавило! И это уж точно не этот двулицый мужик. А ты придёшь и скажешь Мстиславу: вот, привёл, какой я хороший, какой я служивый!

– Хватит! – Горислав поднял руку. Губы сцепил. – Поднимаемся. Привал окончен.

– Десятник, мы не доели, – рявкнул грузный.

Горислав сел на коня. Сбрую рванул резко.

– По дороге жрать будете!

Утром вышли к Велижу.

Город стоял на холме, над рекой. Стены дубовые, высокие, в два обхвата. По углам – башни, крытые тёсом, с бойницами. Над воротами – надвратная церковь, купол деревянный, крытый лемехом, крест блестел на солнце. Ворота обиты железом, створки открыты. У входа – стража, четверо, в кольчугах, при копьях.

За стенами – теснота. Дымы из труб поднимались десятками. Купола церквей серебрились над городом. Посад раскинулся и за стенами: избы, огороды, кузни, амбары. Дальше – пристань. Река широкая, серая, в утренней дымке. У причалов – струги, ладьи, дощаники.

Пахло дымом, рекой и свежим хлебом. Стучали топоры, лаяли собаки, кричали петухи. Телеги скрипели по дороге, везли сено, горшки, рыбу. У ворот толпился люд – купцы, селяне. Стража проверяла возы, ругалась, пропускала.

Горислав тронул коня. Дружина двинулась к воротам. Меня вели под руки. Никто не обращал внимание.

Через рынок пошли – шумный, пёстрый, вонючий. Крики, хохот, скрип телег.

Лавки стояли рядами – дощатые, с навесами от солнца. На одних – ткани: лён, сукно, крашенина. На других – посуда: горшки, миски, кувшины. Мясной ряд – туши на крюках, кровь капала в опилки. Рыбный – щука, лещ, осётр, засыпанные солью. У одной лавки монах торговал свечами и ладаном. У другой – старуха продавала травы: пучки зверобоя, мяты, ромашки.

Женщин было больше, чем мужиков. Бабы в платках, с корзинами, щупали ткани, спорили о цене. Девки стреляли глазами, прикрывали улыбки ладонями. Одна, в красном сарафане, прошла мимо, задела плечом – и обернулась.

Горислав остановился у лавки кожевенника. Долго щупал пояс – тиснёный, с серебряной пряжкой. Торговался. Продавец закатывал глаза, разводил руками. Десятник сунул монету, забрал пояс. Снял старый, надел новый. Оглядел себя. Поправил пряжку. Улыбнулся. Пошёл дальше – спина прямее, шаг шире.

Ждали у княжьего терема. Дом высокий, в два жилья, рубленый из толстых брёвен. Крыльцо с резными столбами, навес крыт тёсом. Над крышей – стяг с золотым солнцем. Окна в свинцовых переплётах, стёкла мутные, но целые. У входа – двое стражников в бахтерцах. Дверь дубовая, обитая железными полосами.

Дружинники разошлись кто куда. Рыжий Митька ушёл на рынок. Двое других – в корчму. Только грузный остался. Сидел на лавке у входа, верёвку мою намотал на кулак. Подпёр подбородок, смотрел на корчму.

Солнце поднялось выше. Ждали долго. Из терема доносились голоса – приглушённые, то громче, то тише. Потом дверь распахнулась. Толпа вышла гурьбой. Бояре, купцы, старшины – одетые богато: кафтаны крытые парчой, шапки с собольей опушкой, сапоги сафьяновые. На пальцах перстни. Говорили громко, смеялись. Проходя мимо, косились на меня. Один перекрестился. Другой сплюнул через плечо. Третий что-то шепнул соседу – тот поморщился и отвёл глаза.

Горислав вышел последним. Кивнул грузному. Тот поднялся, потянул верёвку.

– Пошли. Князь ждёт.

Вошли внутрь. Глаза с непривычки зажмурил – темно. Окна узкие, свет скупой, только свечи горели в железных подсвечниках.

Палата просторная, стены брёвна – тёмные, проконопаченные мхом. На стенах – щиты, мечи. Пол дощатый, устлан медвежьей шкурой у княжьего места. В углу – печь, белёная, с изразцами. Жарко.

Князь Мстислав сидел на дубовом стуле с высокой спинкой. Старик, но ещё не седой. Волосы русые с проседью, стрижены коротко. Борода окладистая, расчёсана. Лицо в глубоких морщинах. Тело крепкое, плечи широкие, но сидел чуть набок, потирал поясницу. Потом колени – ладонью, медленно. Пальцы узловатые, но не дрожали.

Горислав вышел вперёд. Плечи расправил, шаг чеканный. Поклонился – низко, руку к груди прижал.

– Князь Мстислав, дозволь слово молвить. По твоему указу искали мы богатыря-душегуба, что дружины ломает и головы откусывает. Прошли сёла, опросили люд. И вот – привели. Муж сей, Лукьяном звать, повинен в смерти троих. Сознался сам. Вид его странный, сила нечеловечья. Мыслю я…

Князь поднял руку. Горислав осёкся на полуслове.

Старик смотрел на меня. Глаза светлые, выцветшие, но цепкие. Упёр ладонь в подлокотник, подался чуть вперёд.

– Ты… – Голос низкий, с хрипотцой. – Сын Весняны. Знахарки.

Глава 9. Волчий лес

Князь поднялся со стула. С натугой – ладонь упёр в поясницу, выпрямился. Шагнул вперёд.

У кресла остались двое из свиты. Первый – молодой, лет двадцати, с писчей дощечкой в руках. Кафтан синий, суконный, без украшений. Волосы русые, зачёсаны назад. Глаза быстрые, цепкие. Второй – постарше, лет сорока. Борода тёмная. Одет богаче: кафтан тёмно-зелёный, расшитый серебром по вороту. На поясе – нож в дорогих ножнах. Смотрел исподлобья, руки скрестил на груди.

Князь остановился в двух шагах от меня. Руки за спину сложил. Лицо в глубоких морщинах – лоб, щёки, уголки глаз. Кожа сухая, обветренная, в старческих пятнах. Нос крупный, с горбинкой. Губы тонкие, сжаты. Глаза светлые, серые, как вода в пасмурный день.

– Откуда вы знаете её? – спросил я.

– Встречались. И тебя я видел. По рынку бродил. Лицо такое не забыть. – Мстислав чуть склонил голову, разглядывал меня. – Ты не помнишь. Мал был ещё. А Весняна… Она детей моих спасла. От язв гнилых. Двое их у меня – мальчик и девочка. У обоих горели руки, ноги. Уже не вставали. Знахари со всей волости приходили – никто не помог. А твоя мать пришла. Травы какие-то варила, мазь делала. Две недели с ними сидела. Выходила. Ничего не взяла. Сказала: «Бог заплатит». Я ей грамоту дал охранную. На дом её, на семью. Чтобы никто не тронул.

Он помолчал, потирая большим пальцем поясницу.

– А теперь её сына ко мне ведут. Убийцей. Связанным. Скажи, ты преступник?

– Да, я убил. Троих.

Князь посмотрел на Горислава. Тот отвёл взгляд.

– Я за богатырём отправлял тебя, Горислав. Чтобы след хотя бы взял. Дружинников толковых дал. – Мстислав развернулся и сел на стул. – Ты по что мне его привёл? Да ещё и вернулся с видом, что мол, богатыря и поймал?

– Убил он. Троих мужиков-пахарей.

– За что? – Князь повернул голову ко мне. – Напали, может, на тебя? Спьяну? Или оклеветали?

– Есть свидетель, – добавил Горислав.

Мстислав поднял палец. Десятник замолчал. Князь смотрел на меня.

– Убили девушку они. Не мог оставить их в живых. Ноги сами понесли.

Князь почесал бровь. Оглянулся на бородатого из свиты. Тот кашлянул, голос скрипучий:

– Убийство есть убийство. По Русской Правде, князь, за душегубство без разбоя – вира. Сорок гривен. Ежели не заплатит – головой отвечает. Но тут трое… За каждого – вира. А он гол, как вижу. Платить нечем. Да и свидетели есть. Значит – суд. Либо казнь, либо поруб.

– Ты слышал, двулицый? – сказал князь. – Готов расплатиться?

– Готов.

– И казни не боишься?

– Нет.

Мстислав выдохнул. Тяжело, с хрипом. Поправил ворот кафтана, одёрнул рукава.

Молодой из свиты вышел чуть вперёд. Глаза – щели, почти без ресниц. Улыбка тонкая, как порез. Одет просто, но чисто: кафтан серый, ворот застёгнут до горла. Пальцы длинные, перебирали писало.

– Князь. Слыхал я как-то историю. О мужике с серпом за поясом. Будто в Суходоле упыря в ловушку с кольями осиновыми загнал. А взамен не взял ничего – только вещицу, безделушку, как плату. И ушёл. Говорят, выглядит как чумной: прямой, грубый, волосы надвое поделены – одни белые, другие тёмные. Среди всех жителей по нюху упыря нашёл – того, что не упокоился после смерти и кровь детскую пил по ночам. А троих мужиков вовсе по косточкам разобрал. Обглодал до блеска. Думал, брехня мужицкая.

– К чему клонишь, Радко? – спросил Мстислав.

– Пусть грех исправит и службу сослужит. Богатыря бесноватого отыщет. Дружину нашу к нему проведёт. Вы же посмотрите на него – он сам-то и не человек вовсе. Как богатыря низложим, пусть идёт к себе.

Мужик с чёрной бородой глаза прикрыл, кивал в стороны. Губы поджал, но молчал.

– Ты, – князь посмотрел на меня, – правда про упыря-то история?

– Было дело. Год назад.

Горислав рот раскрыл. Виски вспотели.

– Князь, прошу, это же моя задача, – он развёл руками.

– Твоя. Так и остаётся. Заодно присмотришь, чтобы он дёру не дал. – Радко улыбнулся уголком рта. – Так ведь, князь?

Мстислав кивнул.

– Ты сам-то что скажешь? – обратился он ко мне.

– К богатырю приведу.

– Ты главное дружину с Гориславом выведи на него, а они сами всё сделают. – Князь откинулся на стуле. – В Волчьем лесу заблудиться – как пить дать. Те, кого отсылал, не вернулись. Задачу выполнишь – и пойдёшь своей дорогой. Богатырь тот, может, и не человек вовсе. Такими люди не бывают. Следы огромные находили. Тела пополам ломанные, друг на друге молодцы лежали кучей. Уже больше трёх дюжин унёс на тот свет. Охотники пропадают. Там дичи столько и меха – да вот не добыть уже. Думали по началу, что разбойники или поганые засели, да нет, вряд ли.

– Кто он такой? – спросил я.

– Почем мне знать-то? Видели его как-то. Может, врут. Может, с ума сошли. – Князь потёр колено. – Охотник старый, что теперь стены скребёт до костей да слова смолвить не может, говорил, что богатырь в лесу живёт. Бродит, воет по округе. Даже дом у него есть – больше, чем моя обитель. Под стать его росту.

– Значит, дорогу к нему находили уже?

– Те, кто нашёл, – мёртв. А те, кто вернулся, слова без бреда промолвить не могли.

– Говорят, в лесу, в глуши, песни поют, что в сон клонят, – добавил Радко. Глаза-щёлки блеснули. – И не просыпаются потом. Ну это так, сплетни мол.

Стражник по знаку князя подошёл, разрезал путы на моих запястьях. Верёвка упала на пол. Я потёр руки. Следы остались – красные полосы, кожа стёрта до мяса. Пальцы покалывало.

– Дружины мало будет, – сказал я.

– Мы лучшие, – отрезал Горислав.

Князь прокашлялся залпом, встал со стула впопыхах. Спина хрустнула. Бородатый подхватил его под локоть, помог идти. Мстислав переваливался с ноги на ногу. Скрылся в боковой двери.

Радко вышел к нам. Голову поднял – он был ниже Горислава на полголовы.

– Горислав, ты справишься?

– Конечно. – Десятник поднял верёвки с пола, сжал в кулаке. Челюсть свёл. Смотрел в сторону.

– Путь к советнику князя тернист. Ты же туда метишь. – Радко прошёл мимо. Шаги стихли.

Мы вышли на улицу. Солнце ударило в глаза. Горислав встал посреди двора, руки в боки. Стоял, смотрел на княжий терем, на стяг с золотым солнцем. Потом обернулся. Глянул на меня.

– Слушай, Лукьян. – Горислав взял меня за локоть, отвёл в сторону. Голос мягкий, бархатистый. – Ты не серчай на меня. Работа такая, понимаешь?

– Понимаю.

– Давай забудем то, что было. Мы же теперь… братья по оружию.

– Ты делал то, что должен был. Но не в тот момент, когда к Зоре подошёл.

Я пошёл вперёд. Десятник остался позади, посмеялся неловко. Бросил вслед:

– Жди на выходе. Я мужиков из корчмы притащу.

Я пошёл через толпу к воротам. Движение большое. Люди текли сплошным потоком. Макушки мелькали повсюду: шапки, платки, колпаки, непокрытые головы. Голоса сливались в гул – крики торговцев, смех, ругань, детский плач. Пахло рыбой и пылью. Телега вывернула из проулка – оглобля чиркнула по плечу. Я отшагнул. Колесо проехало в двух пальцах от сапога. Возница оглянулся, что-то крикнул. Я не слышал. Толпа сомкнулась снова.

Запах полыни ударил в нос – резкий, горький, ни с чем не спутать. В ладонь вошла рукоять. Пальцы сжались сами. Я остановился. Посмотрел на руку. В ней лежал мой серп. Рукоять, обмотанная зелёной тряпкой. Лезвие тусклое, в старых зазубринах. Тёплый ещё.

Обернулся в толпу. Головы, шапки, платки. Мелькнули светлые волосы. Белые, как колос на свету. Далеко, у рыбного ряда.

Позже стал у ворот, опершись спиной о деревянную башню. Брёвна тёплые, нагретые солнцем. Серп висел на поясе.

Из толпы показался Горислав. За ним – пятеро ратников. Грузный шёл первым, на плече у него висел Митька – рыжий, пьяный, ноги заплетались. Шапка съехала на ухо, глаза мутные.

Трое других шли следом. Один – молодой, безусый, с копьём. Второй – постарше, с луком через плечо. Третий – жилистый, с мешком за спиной, откуда торчала краюха хлеба и вяленая рыбина. Все при оружии: мечи, ножи, у одного – топорик на поясе.

– Какого чёрта ты тащишь нас так быстро в глушь? – буркнул жилистый. – Мы даже доесть не успели.

– Князь приказ отдал, – отрезал Горислав. – В Волчий лес идём. Богатыря брать.

– Среди ночи? – молодой переглянулся с лучником.

– Сейчас. Этот поведёт. – Десятник кивнул на меня.

Митька поднял голову с плеча грузного. Посмотрел на Горислава. Потом на меня. Потом снова на Горислава. И рассмеялся взахлёб.

– Ты чего ржёшь? – Горислав нахмурился.

– С тебя, – ответил Митька и закатился снова.

Повёл Горислав. Я пошёл рядом. Дружина растянулась за спинами. Дорога пошла под уклон. Впереди мелкий, но быстрый ручей. Вода мутная, коричневая от глины. Переходили медленно. Камни скользкие, сапоги разъезжались. Митька отставал – нога подвернулась на переправе, хромал, матерился сквозь зубы. Грузный его подхватил под локоть, потащил. Остальные ждали на том берегу.

Дальше – овраг. Спустились, поднялись. Земля осыпалась из-под ног, хватались за корни. Вылезли.

И тут лес открылся.

Стоял как тёмно-зелёная туча. Дубы, буки, грабы – стволы в три обхвата, кроны сплетались наверху, не пускали свет. Тень лежала плотная, сырая. Мох висел с веток, как бороды. Папоротник в рост человека. Лес уходил то ввысь, по склону холма, то вниз, в низину, где клубился туман. Ни просвета, ни тропы.

Дубы и буки стояли стеной. Кора тёмная, в трещинах, поросшая мхом. Ветви переплетались, свисали. Под ногами – папоротник, прелые листья, гнилые стволы, что падали давно и уже врастали в землю. Грибы с широкими шапками впились в корни.

Ни ветерка, ни птичьего голоса. Сапоги по мху, звяканье кольчуг, дыхание. Митька хромал сзади, ругался шёпотом. Слева что-то хрустнуло. Все замерли. Тишина. Мох под сапогом чавкнул. Пошли дальше. Лес становился гуще. Стволы стояли так плотно, что приходилось пролезать боком. Ветки цепляли за плечи, за шлемы.

– Лукьян. – Голос Горислава за спиной, приглушённый. – Ты знаешь, куда идти?

– Нет.

– Тогда куда ведёшь? – спросил грузный.

– Подальше, вглубь.

– Годный план, – пробормотал Митька. Посмеялся, закашлялся. – Веди нас, прямо к вражине…

Шли ещё немного. Лес расступился – впереди поляна. Небольшая, круглая, залитая серым светом. Трава примята. Посреди – чёрное пятно старого кострища.

Я поднял руку. Дружина встала. Пошёл один.

Опустился на корточки у кострища. Угли холодные, слипшиеся, втоптанные в землю. Дожди их не смыли – значит, сверху прикрывали. Провёл пальцем по краю – сажа сухая, глубокая. Месяца два прошло.

Обошёл поляну по кругу. Трава примята в семи местах – сидели, лежали. Следы сапог, глубокие, широкие. Не охотники – те ходят легче. Дружинники. Вот здесь точили меч – на коре бука насечки. Вот здесь втыкали нож в землю – дырка узкая, ржавый след. Костёр жгли, веток много подкидывали.

– Станем тут, – сказал я. – Пусть пьяница протрезвеет. Да и вы отдохните.

– Какой я тебе пьяница… ты знаешь, в каком аду я побывал? – вырвалось у Митьки.

Его уложили возле бревна. Захрапел сразу.

Дружинники разошлись по поляне. Сбросили мешки, расстегнули пояса. Кто сел на поваленный ствол, кто прямо на мох. Достали хлеб, вяленое мясо, лук. Ели молча, отрезали ножами. Воду не пили, бурдюки берегли. Грузный вытянул ноги, привалился спиной к дереву, закрыл глаза. Двое молодых перешёптывались у края поляны, крутили головами – всматривались в чащу. Горислав сидел на корточках, ковырял ножом землю.

– Лукьян… – Горислав посмотрел на меня. Хотел добавить пару слов.

Ветер подул. За спиной, в чаще, что-то заколотилось. Я поднял палец, прикрыл молодое ухо.

Сперва – дятел. Стук частый, резкий. Не то.

В стволе зашуршало. Белка грызла кору, шелушила. Не то.

Под бревном, в норе, возилось что-то – барсук. Не то.

Ветер качнул стволы. Дерево большое, судя по дуновению – дуб, массивный. Кора тяжёлая билась, висела. Черепа на привязи. Бились друг о друга. Вывешено в ровень. Стук, стук, стук.

Я убрал палец.

– Надо пойти посмотреть. – Показал за сосны.

– Куда? Что посмотреть? – Горислав вскинул брови.

Я пошёл. Серп достал. За спиной – шаги. Горислав и двое ратников. Пригнулись. Крались следом.

Шли тихо. Сапоги по мху и не звука. Ветки раздвигали медленно, чтобы не треснули. Дышали через нос.

Дуб вырос из темноты. Огромный, старый. Ствол в пять обхватов, кора в трещинах, местами содрана, висела лоскутами. Корни выпирали из земли, как жилы. Ветви раскинулись широко, накрывала поляну тенью.

На них – черепа. Белые, блестели даже в сумраке. Каждая ветвь увешана. Волчьи. Вытянутые морды, клыки наружу. Около сотни. Висели на верёвках, на жилах. Ветер качал их – кость стучала о кость.

Я подошёл. Снял один. Понюхал. Палец провёл по лбу. Чищенный. До белизны. Мясо срезано, кость выварена.

– Волчий лес, значит, – сказал я.

Дружинники задрали головы. Один побледнел, отступил на шаг. Горислав стоял, сжав челюсть.

– Это что, всё волчьи, что ли? – спросил один, голос дрогнул.

– Не все. – Я подошёл ближе.

Среди дюжины связок две отличались. Кости короче, толще, суставы шире. Собачьи. Лобная кость – выпуклая, носовые пазухи – узкие. Псы. Крупные. Волкодавы.

– Эти собачьи.

– Кто будет такое делать? – Горислав перевёл взгляд с костей на меня. – Богатырь?

– Не он.

Я подошёл к ветви самой низкой. Толстая, старая. Место на коре вычищено – тут сидели, и не раз. Мох стёрт, дерево гладкое. Рядом, на сучке, клок шерсти. Гладкая, пышная, длинная. Взял в пальцы. Поднёс к носу. Запах сладковатый, мускусный, с кислинкой. Так пахнет зверь, что метит территорию. Или самка, что зовёт самца.

– Кошатина. – Я крутил в пальцах комок.

Горислав застыл. Двое ратников за его спиной побелели. Один отступил на шаг, задел ветку – черепа качнулись, застучали громче.

– Что ты хочешь сказать, Лукьян? – спросил Горислав.

– Смотри. Все черепа – волчьи и собачьи. Мех на ветви – кошачий, без сомнений. Но место на ветви – так сидит человек. Наполовину, по крайней мере.