Текст книги "Чужъ (СИ)"

Автор книги: Вадим Беликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Дверь. Входная. В два человеческих роста, сбитая из плах, грубо, без петель – просто приставлена к проёму. На ней – царапины. Глубокие, длинные, в пять полос. Будто кто-то скрёбся с той стороны.

Забор вокруг дома. Колья вбиты в землю – не в ряд, а как попало. Одни торчат прямо, другие под углом, третьи вкопаны верхушками вниз. На кольях – черепа. Звериные. Волчьи, медвежьи, лосиные. И человеческие. Выбеленные солнцем, с пустыми глазницами. Ветер дунул – один череп качнулся, стукнул о соседний. Глухо, как колокол.

– С черепами это он у меня подсмотрел, – сказал кот.

– Большой. Но это какая-то кривая хижина, – добавил Горислав.

– Ты дорогу запомнил? – спросил Секач.

– Да. Надо дальше по болотам идти. – Десятник глянул на кота. – Но без него через болото не перейти. Придётся с собой брать.

Я подошёл ближе. На пять шагов. Остановился.

Под ногами – следы. Огромные, в пол-аршина длиной. Босые. Пальцы вдавлены глубоко, пятка продавила глину до камня. Свежие. Утренние.

Взгляд поднял. Вокруг дома – подобие жизни. У стены – колода для рубки мяса. Вместо топора – огромный камень, примотанный жилами к оглобле. Рядом – туша. Шкура снята, растянута на кольях – сохла. Размером с телёнка, но форма – человечья.

Чуть дальше – очаг. Сложен из булыжников, неумело, с провалом в середине. Над ним – вертел. На вертеле – птица. Громадная, общипанная наполовину, обгорелая. Не ворона. Не гусь. Размером с орла, но клюв – как у баклана.

– Лукьян. Мы своё дело сделали. Уходим, – сказал Горислав.

– Да. Возвращаемся.

– А с хозяином знакомиться не будете? – спросил кот. И вдруг завизжал: – Илюша-а-а-а!!!

Птицы с деревьев сорвались. Мы замерли.

– Илюша-а-а-а!!! – рвал он глотку.

Я схватил серп, пошёл к нему. Замахнулся. Кот извернулся, пролез под ноги Секача, верёвка натянулась, опрокинула дружинника. Рванул в сторону, потащил Секача за собой по земле.

– Держи эту тварь! – тянул его назад Секач.

Над головой просвистел ветер. Гнилое, сухое бревно – в три человеческих роста – пролетело над нами. Врезалось в сосны, срубило верхушки. Щепки брызнули. Бревно ушло в чащу, ломая деревья. Только корни колючие торчали.

Глава 12. Богатырь

На возвышенности стояла фигура. Ноги тонкие, полусогнутые – колени вперёд, голени назад. Руки свисали до колен – крупные, жилистые, с узловатыми пальцами. Кольчуга висела кусками – кольца порваны, вбиты в тело, вросли в кожу. Шлем на голове с острым концом, ржавый, погнутый. Плащ красный – обрывок на плече, трепыхался на ветру. В руке палица – кривая, сучковатая, длиной в половину тела. Уперлась в землю.

Сделал шаг вперёд. Стопы косили внутрь – носки вместе, пятки врозь. Шаг плотный, с глухим звуком – земля дрогнула. Солнце светило в спину, он отбрасывал тень на нас. Длинную, чёрную, до самых кочек. Лица не видно – только чёрный провал под шлемом.

Мы замерли. Даже кот замолк, верёвка в пасти повисла.

– Б… б… богатырь. – Горислав рот открыл, побледнел. – Мы к тебе с миром… не вредить…

Тот сделал ещё шаг. Палица волочилась за ним, пропахивала землю.

– Ты Илья, да? – продолжил десятник. – Князь Мстислав тебе почтение своё шлёт…

– А-а-а-э-э-э-а-э-э-э-а-э-э-э… – поднял голову вверх богатырь. Рот висел раскрытым. Челюсть ходила сама по себе.

Я осматривал всё. Глаза бегали.

Слышал как река журчала позади. Сарай у дома – похожий на конюшню. Дом – дверь откинута. Болото рвом – слева и справа, не обойти.

Глаз метнулся к коту. Верёвка в пасти. Сейчас перегрызёт – и вырвется.

На руку богатыря. Пальцы сильнее сжали палицу. На голени. Тонкие, но крепкие. Мышцы торчат – жилы как канаты. Может прыгнуть.

Руки длинные. Если палицей ударит – достанет нас через три шага. Предплечье крупное, вены набухли, пульсируют. Правая рука больше левой – с оружием не расстаётся.

Молодой глаз закрыл. Старый открылся. Красная дымка шла по позвоночнику богатыря. Трепетала, как пламя. Тело его было отсюда.

Ещё шаг.

– Разбегаемся в стороны, – сказал я, – Как только шагнёт вперёд.

– Куда нам бежать-то? – прошептал Горислав.

Секач застыл на месте. Кот пастью щёлкнул, верёвка разошлась. Прыгнул в сторону, завалился на бок, перебирал ногами. Дружинник хотел к нему рвануть, да глаза прилипли к великану.

– Бежим врассыпную, за кем-то кинется, остальные в конюшню, – добавил я.

Великан дышал. Воздух выходил из-под шлема с сипением – неровно, толчками. Ногти жёлтые, в трещинах, вбиты в дерево. Кольчуга на груди натянулась.

Стопа двинулась. Пятка оторвалась от земли – мокрая глина чавкнула. Пальцы ног растопырились, ушли в почву. Горислав сглотнул. Кадык дёрнулся. Секач присел на полусогнутых.

Лицо открылось. Сухое, в глубоких морщинах – как потрескавшаяся глина на дне пересохшего русла. Кожа обтягивала череп туго, до блеска. Глаза раскрыты, но вместо зрачков – сухая кожа с белыми сучками, будто сухожилия вросли в глазницы и затвердели. Нос высох – две точки, забитые грязью, края рваные. Рот раскрыт, челюсть отвисла, слюна текла – густая, тягучая, слипалась с грудью, на которой свисала длинными нитями.

– Аэаэааэаэааээа, – выдавил он.

Рука замахнулась в тот же миг. Палица пошла по дуге – сучковатая, со свистом рассекла воздух. Я прыгнул в сторону. Перекат через плечо, трава хлестнула по лицу. Вскочил на ноги.

Горислав побежал за дерево, спрятался за столб. Секач бросился к конюшне, пригибаясь, руками загребая воздух.

Глухой удар. Палица вошла в землю. Гул пошёл под ногами. Комья грязи брызнули веером – мне в спину, в затылок. Ошмётки мха повисли на ветвях.

Голову повернул. Шлем поплыл над плечами – ржавый, погнутый. Уставился на Секача.

Дружинник застыл. Тень великана накрыла его целиком – от сапог до макушки. Лицо Секача побелело. Руку выставил перед собой.

Я вынул серп. Рванул к ноге богатыря – сапоги скользили по грязи. Лезвие вошло под колено, где сухожилия натянуты. Резанул наискось. Кожа разошлась с треском. Сухожилия лопнули – одно, второе. Кровь выступила густая, комками, как студень. Медленно поползла по голени.

Он замычал. Голову запрокинул к небу. Руки поднял, пальцы растопырил. Мычание перешло в вой. Секач отмер. Вскочил, побежал к Гориславу – тот уже был у конюшни, махал рукой.

Богатырь ударил руками в землю. Кулаки вошли глубоко. Рванул. Земля разошлась бороздами. Развернулся резко – тело крутанулось на коленях, руки рыхлили грязь, выворачивали комья. Удар под ноги. Я свалился на спину.

Ладонь поднялась надо мной. Огромная, в трещинах, с обломанными ногтями. Тень накрыла. Он сидел на коленях, нависал. Слюна капала с челюсти – тягучая, горячая, шлёпалась рядом.

Я покатился в сторону. Хлоп. Ладонь ударила в землю. Уши заложило. Воздух толкнуло в спину. Грязь брызнула в глаза, в рот.

Великан поднялся. Колени хрустнули. Сухожилия, что я перерезал, болтались лоскутами, но нога держала. Он встал во весь рост – туша закрыла полнеба. Палица в руке качнулась.

Я приготовился. Серп перед грудью. Глаза нащупали трещину в кольчуге – у рёбер, слева. Кольца разошлись, край рваный, кожа под ними серая. Он прыгнул. Через меня. Тень мелькнула над головой. Воздух ударил в спину. Приземлился у конюшни. Земля ушла из-под ног Секача – дружинника снесло волной, опрокинуло на спину. Палица взлетела над ним.

Ударил. Секач выкатился – вбок, под рукоять, чудом. Палица вошла в землю.

Я смотрел на спину чудища. Кольчуга распорота напрочь – от шеи до поясницы. Края рваные, кольца вбиты в мясо, вросли в кожу. Горб торчал – бугром. Но больше всего – позвонки. Каждый в разные стороны. Выпирали под кожей, натягивали её до блеска. Медленно переливались, менялись местами – один уходил вглубь, другой выплывал наружу. Кожа ходила волнами.

– Сюда! – крикнул Горислав. Голова мелькнула под досками, в проёме конюшни. Он махал рукой, лицо белое, губы тряслись.

Секач побежал. Сапоги скользили по грязи. Дышал хрипло. Великан рванул палицу. Та застряла – глубоко ушла в землю, в глину. Он посмотрел на неё, помычал. Пальцы сжались, разжались.

С дерева спрыгнула чёрная туша. Кот. Врезался в спину Секача, сбил с ног. Дружинник вскрикнул, покатился по земле. Я побежал к нему.

Голова богатыря поднялась резко, когда я был возле него. Обернулся. Рука пошла наотмашь. Я пригнул голову. Ладонь пронеслась над затылком – воздух ударил по шее. Упал наземь.

Секач кричал. Лежал на животе, уткнувшись лицом в грязь. Кот стоял над ним, вцепившись всеми четырьмя лапами в спину. Когти вошли глубоко, рвали мясо. Ошмётки летели в стороны – клочья кафтана, кожа, кровь. Секач визжал пытался ударить его мечом наотмашь – вслепую. Кот схватил руку лапой, прижал к земле. Второй ударил по локтю. Хруст. Рука выгнулась в другую сторону, повисла плетью.

Я наметил серп на кота. Замахнулся. Бросил. Лезвие пошло ровно. Кот перехватил его хвостом – обвил рукоять, сжал. Серп замер в воздухе. Кот повернул морду ко мне. Оскалился. Глаза-пузыри блестели. Будто улыбнулся.

Богатырь вырвал палицу. Земля чавкнула, отпуская дерево. Встал на две ноги. Смотрел на Секача. Голова чуть наклонена, шлем блестел на солнце.

Кот мотнул головой. Усы дёрнулись. Богатырь присел. Колени согнулись, спина выгнулась. Готовился к прыжку.

Баюн попытался сделать прыжок. Лапы оттолкнулись от спины Секача. Но дружинник вцепился в него – здоровой рукой, мёртвой хваткой. Пальцы ушли в шерсть, сжались.

Кот развернулся с шипением. Когти вышли из подушек. Ударил в голову Секача – пробил шлем. Железо хрустнуло. Когти вошли глубоко. Секач кричал, но не отпускал. Держал.

Богатырь прыгнул. Тень накрыла обоих.

Кот рванулся снова. Бесполезно. Палица пошла вниз. Удар. Земля дрогнула. Кровь брызнула в стороны – веером, на траву, на стены конюшни, на меня. Серп вылетел из месива, воткнулся в землю в двух шагах.

Густое красное месиво растекалось под палицей. Кости. Мясо. Шерсть кота торчала поверх оружия.

Я приметил серп. Лезвие торчало из земли в десяти шагах. Рукоять в грязи, зелёная тряпка намокла, потемнела.

Богатырь встал во весь рост. Палица в руке. Повернулся ко мне. Шлем качнулся. Чёрный провал уставился на меня. Слюна тянулась из-под шлема.

– Ээээээээээээээээээ, – протянул он. Грудь вздымалась. Рёбра под кольчугой ходили ходуном.

Горислава не видно. Залез поглубже. Доски конюшни скрипнули.

Я рывком к серпу. Ноги скользили по грязи. Богатырь замахнулся. Палица пошла вверх. Я следил за плечом – правое ушло назад, мышцы на предплечье вздулись буграми. Удар будет слева направо, наотмашь, низом.

Я упал на колени. Палица прошла над головой. Ветер ударил по затылку. Вскочил. Бежал. Три шага. Четыре.

Он разворачивался. Левая нога ушла вперёд, носок врылся в землю. Корпус повернулся тяжело. Палица волочилась за ним, пропахивала борозду. Удар будет сверху. Прямой. Я метнулся вправо. Палица вошла в землю. Грязь брызнула в спину.

Серп. Близко. Ещё два шага. Богатырь выдирал палицу. Мышцы на спине напряглись, горб вздулся, позвонки под кожей перекатились, меняясь местами. Левое плечо дёрнулось. Значит, следующий удар – боковой, слева, на уровне груди.

Я не стал уклоняться. Рванул вперёд, под самый замах, туда, где мёртвая зона. Палица прошла за спиной, чиркнула воздухом по кафтану. Пальцы сомкнулись на рукояти. Серп вышел из земли с чавканьем.

Я побежал. Не оглядывался. Ноги несли к дому.

Внутри темно. Свет пробивался сквозь щели в стенах – косые полосы резали пыльный воздух. Пахло прелой соломой и кислым потом. И ещё чем-то – сладким, тяжёлым, как от пропавшего мяса.

Потолок высокий – в три моих роста. Балки кривые, неотёсанные, кое-где просто стволы с обрубленными сучьями. На них висели пучки трав сухих, старых – полынь, крапива. Стены – брёвна вповалку, щели заткнуты мхом и тряпьём. Пол дощатый, широкие плахи, грубо струганные. Многие гнилые. Под ногами хлюпало, прогибалось.

В углу – очаг. Сложен из булыжников. За ним котёл – чёрный, в саже, размером с бочку. Рядом – груда костей. Рёбра, позвонки, череп.

Я пробежал дальше. Глаза шарили по полу. Дыра. В углу, у дальней стены. Доски разошлись, одна лежала поперёк. Я ударил ногой – доска отлетела, грохнулась в темноту. Прыгнул.

Земля под домом холодная. Сырая глина. Воняло мышиным помётом. Я перекатился в угол, прижался спиной к бревну. Сверху – балки, доски пола надо мной. Щели между ними – узкие полосы света.

Удар снаружи – тяжёлый, с треском. Богатырь ворвался внутрь. Половицы взвыли под его весом, прогнулись глубоко. Пыль посыпалась сквозь щели, закружилась в свете.

Он застыл. Дышал. Сипло, с присвистом. Воздух ходил под шлемом. Слюна капала на пол – тяжёлые капли били по доскам.

Я замер. Ладонь зажала рот. Дыхание – тише, ровнее. Только сердце стучало в висках.

Он стоял надо мной. Доски скрипели. Пальцы ног вдавливались в плахи – я видел их сквозь щель. Грязные, с жёлтыми ногтями. Кровь из перерезанных сухожилий ещё сочилась, оставляла тёмные пятна на дереве.

– Ммммм, – промычал он тихо.

Шаг. Доски заскрипели слева. Ещё шаг. Теперь справа. Он ходил по комнате. Останавливался. Мычал. Потом снова шаги. Медленные, тяжёлые. Пол ходил ходуном над головой. Пыль сыпалась в глаза, в волосы. Я не шевелился.

Смотрел на него сквозь щель в половицах. Свет падал на его ступни, на голени, на края рваной кольчуги. Пыль кружилась в этих полосах, оседала на его коже.

Он подошёл к углу. Остановился. Босые, грязные пальцы ног в двух ладонях от моей головы. Сухожилия на левой ноге болтались лоскутами. Кровь запеклась чёрной коркой.

Грудь под кольчугой вздымалась и опадала.

Потом запрокинул голову. Шлем ушёл назад, открыл шею – толстую, в складках, с набухшими жилами. Ноздри раздувались. Он нюхал воздух. Медленно, глубоко… Мычание стало тише, перешло в урчание.

Опустил голову. Повернулся. Шаг. Ещё шаг. Доски заскрипели прямо надо мной. Тень накрыла моё лицо.

Он стоял надо мной. Пальцы ног вдавились в доски по обе стороны от моих плеч. Плаха прогнулась, посыпалась труха.

Опустился на колени. Медленно, тяжело. Половицы согнулись. Я видел его колени – огромные, бугристые, кожа стёрта до мяса, пролежни. Сел. Замер.

Голову прижал к доскам. Ухом. Шлем мешал – он мотнул головой, сбрасывая его. Шлем упал рядом, глухо ударился о плаху. Голова легла на доски боком. Ухо – рваное, с засохшей кровью – прижалось к щели. Волосы местами покрывали кожу, язвы раходились по ней.

Я сидел тихо. Задержал дыхание. Грудь застыла. Пальцы сжали серп. Пыль висела в воздухе. Труха перестала сыпаться.

Он встал. Колени хрустнули. Плаха под ним выгнулась, заскрипела. Палицу бросил в угол, та упала с глухим стуком. Шаг. Ещё шаг. Половицы прогибались под его весом, одна треснула с сухим щелчком.

Дверной проём потемнел – он заслонил свет. Вышел на улицу. Шаги затихали. Земля перестала дрожать.

Я подождал. Затем высунул голову через дыру в половицах. Огляделся.

Комната была просторной, но запущенной. Брёвна стен почернели от времени, кое-где поросли белым, пушистым грибком. Пыль лежала слоем в палец толщиной. В углах – паутина, старая, многослойная, свисала клочьями.

Печь стояла у восточной стены. Сложена из дикого камня, грубо, неумело. Устье забито грязью – спекшейся, в трещинах. Зола не выгребалась давно, лежала серым холмом. На печи – подобие детской кроватки. Прутья ивовые, гнилые, переломанные. Один бок провалился внутрь. Тряпьё, что было постелью, истлело до серых лохмотьев.

В углу, у печи, – вешалка. Две жерди, вбитые в стену, с перекладиной. На ней висели человеческие вещи. Сарафан – рваный, выцветший, бывший красным, теперь бурый. Рубаха льняная, с длинными рукавами, пропитанная потом, пожелтевшая. Платок изорванный в клочья, свисал бахромой. Всё покрыто пылью. Паутина оплетала рукава, соединяла их в один кокон.

Шуршание приближалось. Тяжёлое, влажное – волокли что-то по земле. Звук тёрся о стены дома, нарастал. Я вжался обратно в подпол. Глаза прилипли к щели в досках.

Дверной проём снова потемнел. Он вошёл. В одной руке – тело. Вернее, то, что от него осталось. Мужская рука торчала из обрывков кольчуги – кисть свисала на сухожилиях, пальцы ещё сжимались, будто хватали воздух. Кольца доспеха звенели тихо, волочились по полу. Ноги волоклись следом, сапоги скребли по доскам – один сорвался, остался у порога.

Во второй руке – другой ошмёток. Чёрная шерсть слиплась от крови. Хвост висел плетью, обрубок. Голова болталась, пасть приоткрыта, язык вывален. Глаза-пузыри лопнули, стекли слизью по морде. Лапы перебиты.

Он бросил тела на стол. Глухой удар – мясо о дерево. Рука в кольчуге скатилась на край, пальцы зацепились за щербину и замерли. Кот растянулся рядом, шерсть накрыла столешницу.

Богатырь стоял над ними. Смотрел долго. Потом протянул руку. Пальцы тронули мужскую ладонь. Подняли её. Повертели. Опустили. Перешли на кольчугу. Ноготь поддел кольца, потянул – железо лязгнуло.

Пальцы двинулись дальше. Коснулись шерсти. Погладили. Зарылись глубже. Коготь чиркнул по кости. Он надавил – ребро хрустнуло. Замер. Убрал руку. Стоял неподвижно. Слюна капала на стол, разбавляя кровь.

Он развернулся. Шагнул к очагу. Пальцы сомкнулись на ручке котла – чёрной, в саже. Рванул. Котёл оторвался от камней с глухим скрежетом. Зола взметнулась облаком.

Донёс до стола. Поставил. Доски взвыли, прогнулись. Котёл качнулся. Гул пошёл по комнате, отдался в стенах, в половицах, в моей груди.

Взял мужское тело. Рука в кольчуге зацепилась за край стола – рванул, кольца посыпались на пол. Поднял. Бросил в котёл. Кости ударились о чугун – глухо, влажно. Ноги свесились через край. Он надавил ладонью, утрамбовал. Хруст. Суставы подались, вошли внутрь.

Взял кота. Шерсть скользила в пальцах. Скомкал, запихнул следом. Хвост торчал. Он подогнул его пальцем, вдавил. Ещё раз нажал. Котёл загудел снова. Кровь потекла через край – тёмная, густая, закапала на пол.

Он обхватил котёл обеими руками. Пальцы сомкнулись на краях – чугун заскрежетал. Поднял. Мышцы на руках вздулись, натянули кожу. Котёл поплыл вверх – к лицу.

Поставил над собой. Край упёрся в подбородок. Голова запрокинулась. Рот раскрылся – широко, до треска в челюсти. Слюна потекла обильнее. Густая, тягучая. Тянулась из-под языка, из глубины глотки. Стекала по губам, по подбородку, прямо в котёл. Текла – не останавливалась. Будто внутри него что-то открылось, разверзлось, и теперь выходило наружу. Котёл наполнялся. Жижа поднималась выше, заполняя утварь.

Глава 13. Жилы

Он закрыл рот. Челюсть встала на место с влажным хрустом. Губы сомкнулись, слюна ещё текла по подбородку, капала на кольчугу. Котёл опустился на стол. Доски заскрипели.

Правая ладонь поднялась над котлом. Пальцы растопырились. Опустилась внутрь. Плоть подалась под ней, захлюпала. Кровь и слюна смешались, потекли через край – тёмные, бурые струйки побежали по чугуну, закапали на пол.

Он начал месить. Ладонь ходила по кругу с натугой. Мясо, шерсть, кольца кольчуги перетирались вместе. Хруст костей. Скрип железа о чугун. Влажное чавканье – плоть расходилась под пальцами, смыкалась снова. Он надавливал глубже. Жижа поднималась, пузырилась, лопалась с мокрым звуком. Пальцы сжимались в кулак, разжимались. Кольцо кольчуги застряло между костяшками – он потянул, железо лязгнуло, вышло с хлюпом.

Ладонь ходила быстрее. Будто глину месят. Будто тесто для хлеба, только с хрустом. Кровь со слюной стекали по его запястью, по локтю, капали с локтя на пол. Он месил, пока содержимое не стало однородным – серо-бурым, с осколками костей и клоками шерсти.

Он отошёл от стола. Ладонь вышла из котла с влажным звуком. По руке стекали сгустки – серые, бурые, с осколками костей.

Дошёл до угла. Там, где печь и вешалка с женскими вещами. Упал на колени. Голову поднял чуть вверх. Смотрел перед собой.

В углу стояла подставка. Три доски, сбитые криво. Одна переломана посередине, щепа торчала в стороны. На подставке – икона. Кусок. Доска треснута, угол отколот. Лик почти не виден – грязь забилась в трещины, покрыла коркой. Глаз угадывался тёмным пятном на потемневшем дереве. Край нимба – тусклое золото под слоем пыли.

Он смотрел на икону. Грудь вздымалась и опадала. Воздух выходил из-под шлема с присвистом. Пальцы сомкнулись – левая ладонь легла в правую. Сжались. Переплелись. Кровь и слюна сочились между пальцев.

Сидел спиной ко мне. Громадная туша закрыла полкомнаты. Горб торчал, кольчуга на спине распорота. Позвонки под кожей переливались, менялись местами. Один уходил вглубь, другой выплывал наружу. Кожа ходила волнами.

– Аааааааааа, – выдохнул он тише. – Аааааааааааааааааа.

Опустил голову на пол. Шею натянул – жилы вздулись, затряслись. Ударил лбом в доски. Глухой гул. Ещё раз. Ещё. Половицы затрещали. Схватился за голову, пальцы впились в шлем, и бился – снова и снова, с воем.

Потом поднял голову. Руки сцепил в замок на груди. Застыл.

Я отодвинул доску. Дерево пошло без скрипа – сырое, податливое. Выполз наружу. Не дышал. Пятки приподнял, держал на весу. Серп в руке. Шея его оголилась – там, где кожа складками уходила к плечам. Тварь не дёргалась.

Чуть приподнял руку. И остановился.

Позвоночник его выглядывал сквозь кожу. Кожа лопнула вдоль – края рваные, сухие. Позвонки торчали наружу, белые, в трещинах. Вокруг кости обвито что-то. Белые, прозрачные верёвки. Жгутики. Тонкие, в палец толщиной. Извивались сами по себе – медленно, как черви в земле. Впивались между позвонками, уходили вглубь. Под кожей шевелилось что-то однородное. Серое. Скользкое.

За двором палки упали. Гул раздался по двору. Богатырь одёрнулся. Встал.

Я стоял за ним. Он схватил палицу, протянул руку. Медленно развернулся. Я прижался к его ноге – к голени, к холодной коже в шрамах – и развернулся вместе с ней. Не увидел. Рванул наружу за два шага. Загудел. Удар. Доски разлетелись.

– Горислав…

Я огляделся. Угол, где икона. Рядом с ней – место на досках. Колени стёрли дерево добела, несколько отпечаток ног впившихся сквозь время. Две большие вмятины в половицах – глубокие, с тёмными разводами. Тут стояли на коленях. Год за годом. Чуть дальше – следы ладоней. Пальцы вдавились в доски, оставили борозды. Воск свечной застыл лужицами.

Позади этого места – дыра в полу. Доски раздвинуты, край одной обломан. Чернела пустота.

Я опустился на колени. Голову сунул в дыру. Пахнуло гнилой, застоявшейся водой. Тина. Плесень. Гнилое дерево. Снизу донеслось бульканье.

Я метнулся к дыре. Пальцы вцепились в край половицы – доска подалась с сухим треском, гвозди вышли из гнезд. Я рванул сильнее. Щепки брызнули в лицо. Доска отошла, открыла чёрный провал.

Из дыры пахнуло холодом и землёй. Запах густой, влажный как в погребе, который не открывали годами. Я сунул голову вниз – темнота плотная, без дна.

Снаружи редкие, тяжёлые шаги. Земля дрожала. Богатырь возвращался.

Я спустил ноги в дыру. Носки сапог нащупали глиняную стену – скользкую, мокрую. Повернулся на животе, упёрся локтями в края. Тело пошло вниз. Глина холодила грудь, живот, бёдра. Дыра была тесная – плечи застревали, я выдыхал, протискивался. Рёбра тёрлись о стены, повязка цеплялась за корни. Глина крошилась под пальцами, осыпалась за ворот.

Ноги нашли опору – выступ, узкий, в полступни. Я упёрся спиной в одну стену, коленями в другую. Дыра уходила вниз под углом. Глина влажная, податливая. Корни деревьев прошивали её насквозь – толстые, скользкие, как мёртвые змеи. Я хватался за них, они вырывались из глины, оставляли в ладонях мокрую землю.

Темнота давила на глаза – хоть режь. Я не видел ни стен, ни собственных рук. Только чувствовал: глина холодит спину, корни царапают шею, воздух тяжёлый, спёртый, пахнет прелью и чем-то сладким, как от старой могилы. Дышать трудно – грудь сжимало, каждый вдох давался с усилием. Глина пропиталась водой, сочилась, капала за шиворот холодными каплями.

Я лез вглубь. Локоть – упор, колено – толчок. Ещё. Ещё. Плечи застревали – я выдыхал, протискивался. Глина скребла по спине, по груди, забивалась под доспех. Один раз застрял намертво: ни вперёд, ни назад. Я рванулся, корень лопнул под пальцами, и я провалился на пол-аршина вниз.

Сверху – грохот. Богатырь вошёл в дом. Пыль посыпалась в дыру, запорошила глаза. Я замер. Он сделал шаг. Ещё шаг. Доски скрипели прямо надо мной. Потом – глухой удар. Он упал на колени у иконы.

Я полез дальше. Дыра сужалась. Глина стала суше, холоднее. Где-то внизу булькнуло. Я спускался, пока ноги не нащупали пустоту. Дыра кончилась. Я повис на руках, держась за корень, и спрыгнул.

Сверху пробивался свет. Узкий, серый луч падал через дыру в полу, рассеивался в пыли. Я стоял по щиколотку в воде – чёрной, маслянистой, неподвижной. Колодец уходил вверх сажени на три. Стены земляные, но не ровные – их покрывали ходы. Десятки тоннелей, круглых, в локоть шириной, местами больше. Они разбегались в стороны, ветвились, уходили в темноту. Края их были оплавлены – будто землю не рыли, а выедали. Поверхность спеклась в твёрдую корку, блестела в скудном свете.

Вдоль стен тянулись полосы. Глубокие, в два пальца, закрученные спиралью. Следы тысяч ног. Они поднимались от дна, оплетали стены, уходили в тоннели. Частые, ритмичные – будто здесь кто-то бегал кругами. Год за годом. Пока не протёр канавы в глине. Не вырос.

На своде, у самой дыры, висел кокон. Огромный, в мой рост. Оболочка полупрозрачная, пустая. Края рваные – изнутри. Он лопнул, когда тварь вылезала. Ссохшиеся лоскуты свисали вниз, покачивались от движения воздуха. Внутри – остатки шкуры. Хитиновые пластины, сложенные гармошкой, грязно-жёлтые, с чёрными пятнами. От них тянуло кислым.

На дне, под водой, лежали кости. Мелкие – мыши, крысы, птицы. И крупнее. Собачий череп скалился из грязи. Рядом – человечья кисть, обглоданная дочиста.

Я опустился на корточки. Вода колыхнулась, пошла кругами. Пальцы ушли в жижу, нащупали дно. Скользкая глина и кости в ней.

Первая – мелкая, лёгкая. Ребро. Детское. Провёл пальцем по краю – тонкое, неокрепшее. Рядом ещё одно. И ещё. Фаланги пальцев. Череп – маленький, с несросшимися швами. Лежал на боку, глазницами ко мне.

Я отложил его. Рука наткнулась на что-то холодное. Стеклянное. Бусы. Нанизанные на гнилую нить – красные, синие, жёлтые. Нить порвалась, когда я поднял их, бусины посыпались в воду, застучали по костям.

Свет падал сверху – тот самый луч, который бил точно в центр колодца, в самое глубокое место. Вода там была чище и прозрачнее. И на дне, под водой, лежало то, что сюда кидали.

Я разгрёб глину. Глиняные горшки, разбитые, но составленные в круг. В каждом – остатки еды: заплесневевшее зерно, кости птиц, комки слипшейся соли. Вокруг горшков – угли. Старые, слипшиеся, но уложенные узором – спиралью, расходящейся от центра. Вода не смыла их.

В центре круга – камень. Плоский, тёмный, с выбитыми знаками. Изогнутые линии расходились от центра, как ноги сороконожки. Под камнем – пучок волос. Русые, длинные, перевязанные красной нитью. Рядом – нож. Ржавый, с костяной рукоятью. Лезвие сломано.

Ведро лежало у стены. Старое, деревянное, обручи ржавые, но целые. Цепь уходила вверх – к вороту, к свету. Я взялся за неё. Холодная. Потянул. Звенья натянулись, но выдержали. Ворот наверху скрипнул, но не шелохнулся – заклинило намертво.

Я полез.

Пальцы сомкнулись на цепи. Ржавчина крошилась в ладони, осыпалась в глаза. Ноги упёрлись в стену колодца – глина влажная, скользкая. Подтянулся. Раз. Другой. Я замирал после каждого движения, слушал. Наверху – тихо.

Лез медленно. Ноги скользили по глине, сапоги оставляли глубокие борозды. Цепь врезалась в ладони. Подтяг – замер. Подтяг – замер. Свет становился ближе.

Голова вышла из дыры. Я пригнулся и огляделся.

Я вылез до пояса. Упёрся локтями в край дыры, подтянул ноги. Перекатился на спину, замер.

Двор пуст. Конюшня разрушена – стена пробита, доски висели на гвоздях. Земля истоптана огромными следами. Ворота повалены. За ними – болото, кочки, мёртвые деревья.

И река. Вдали, за болотом, блестела вода. Широкая, светлая. Течение играло на солнце, дробило лучи.

Я пошёл к конюшне. Земля под сапогами мягкая, влажная, глушила шаг. Дверь висела на одной петле. Я протиснулся боком, не задев.

Внутри пахло смертью. Половина коня лежала у дальней стены. Передние ноги, грудь, шея. Голова запрокинута, глазницы пусты, губы оттянуты от зубов – жёлтых, сточенных. Шкура натянулась на рёбрах, просела между ними. Задней половины не было – только рваный край, где мясо отрублено или оторвано. Внутренностей нет. Сухо. Даже мухи не кружили.

Рядом – бадья для корма. Деревянная, грубо сколоченная, с обгрызенным краем. Внутри – овёс. Сыпали недавно. Зёрна лежали горкой, чистые, не заплесневелые. Половина просыпана мимо, на пол, на грязную солому. Овёс смешался с землёй, с конским волосом

– Лукьян.

Шёпот из-под пола. Я присел. Доска отошла. Под ней, в неглубокой яме, на спине лежал Горислав. Землёй засыпался наполовину – только грудь и лицо торчали. Грязный, бледный. Глаза красные.

– Хорошо, что ты жив, – прошептал он. – Думал, найдёт меня.

– Надо убить его, – сказал я.

– Бежать надо. – Горислав раскрыл шире глаза. Зрачки дрожали.

– Ты приманишь его. А я ему голову снесу.

– Ты видел, что он сделал с Секачом и котом? – Он завозился под досками, земля посыпалась с плеч. – Я лучше тут. Мне так спокойнее. Правда, жрать хочу. У него в доме не будет ничего съестного?

Он горько посмеялся. С натугой.

– Не двигаться не хочу, ничего не хочу.

Я смотрел на него. Грязный. Мелко дрожал. В яме, под досками, как мышь в норе.

– Он молится у иконы, – сказал я. – В доме. Стоит на коленях. Ты выйдешь во двор. Он услышит. Он выйдет. Я буду ждать наверху, у крыши. Когда он появится – я спрыгну ему на спину и снесу голову. Кожа у него поддается на срез, сухая.

– А вдруг не выйдет задумка твоя? – Горислав сглотнул. Кадык дёрнулся. – Прибьет меня… и тебя потом.

– Да.

Он выдохнул. Зажмурился на миг. Открыл глаза.

– Ладно. Я верю тебе. Что мне остаётся.

– Как только голову ему отсеку – беги. Сразу к реке. Он с той стороны.

– Зачем бежать, если поляжет он?

– Я не уверен, что сдохнет сразу.

– Понял…

– Хорошо. Как на крышу залезу, над дверью – кричи.

Горислав губы сжал, закивал.

Крыша высокая, двускатная, крыта корой и дранкой. Над дверью – выступ. Балка поперечная торчала из стены, на ней держался навес.

Я подошёл к углу дома. Брёвна грубые, в зазорах – мох, пакля. Пальцы нащупали щель. Подтянулся. Сапог упёрся в выступ, в трещину между брёвен. Тело пошло вверх.

Бревно под пальцами скрипнуло. Я застыл. Тихо. Добрался до навеса. Балка поперечная – толстая, в два обхвата, грубо тёсанная. Я ухватился за неё, подтянулся. Мышцы на спине загорелись. Перекинул ногу. Сел верхом. Перевёл дух.

Дальше – выше. По скату крыши. Кора скользила под сапогами. Я полез на четвереньках, цепляясь за дранку, за мох. Один раз нога поехала – я припал к крыше грудью, замер. Выждал. Пополз дальше.