Текст книги "Родная старина"

Автор книги: В. Сиповский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 95 страниц) [доступный отрывок для чтения: 39 страниц]

Детство царя Ивана

Брань, побои, грубое насилие, дикая расправа, убийство – вот что совершалось пред глазами ребенка – великого князя. Восьми лет остался он без нежного материнского призора. Была у него любимая няня – Аграфена Оболенская; ее заботы и ласки могли бы хоть сколько-нибудь заменить материнские; но ее вырывают из объятий ребенка, засылают в далекий монастырь. Привязался всей душой Иван к молодому Воронцову, и вот этот Воронцов на его глазах схвачен, оскорблен, избит, а затем сослан из Москвы. Ни слезы Ивана, ни мольбы его не действуют. Очевидно, вокруг него люди чужие, даже его враги: они всячески оскорбляют его.

Чуткий, впечатлительный, он глубоко таил чувства мести и злобы, которые рано, вероятно, зашевелились в его сердце. Детские потехи его были уже недобрые, зловещие: любил он смотреть на мучения домашних животных, сам мучил их, кидал с высоты терема. Его не только не удерживали от этого, но потакали ему.

Он пошел дальше. Пятнадцати лет от роду он с ватагой своих сверстников, верхом на коне, носился по улицам Москвы и потехи ради пускал своего коня на народ, забавляясь ужасом разбегавшихся во все стороны людей и стонами ушибленных.

Льстецы-придворные не сдерживали юношу и от этих возмутительных потех, даже приговаривали:

– Храбрый это будет царь и мужественный!

Еще в детские годы Иван мог задумываться над своим странным положением: те самые люди, которые во дворце не обращали на него никакого внимания, которые всячески оскорбляли его, во время посольских приемов, при разных торжествах, на глазах народа величали его своим государем, низко преклонялись пред ним, выказывая себя его покорными слугами. Он был государем – он это знал; об этом ему беспрестанно твердили, он это видел при разных торжественных случаях.

Все, что ни делалось, делалось его именем. И в то же время у себя во дворце он чувствовал себя беспомощным сиротою, жизнь которого – в руках чужих людей, даже врагов его. Пред собою ребенок видел своих недругов, похитителей власти, но бороться с ними не мог. Бессильная злоба, жажда мести гнездились в его сердце, но выказать их было ему страшно, и он таил их, таил до поры до времени.

Научившись читать, он с жадностью кинулся на книги, прочел все, что мог прочесть, изучил Священную историю, церковную, прочел Римскую историю, русские летописи, творения Святых Отцов. Пытливый ум его особенно занимали те страницы, где говорилось о царях, их власти, о том, как государи относились к вельможам. (Впоследствии он умел кстати приводить эти места.) Доброго примера Иван в детстве вовсе не видел. Насилия могучих бояр связывали в его уме понятия о власти с понятием о грубой, дикой расправе; своекорыстные действия вельмож заставляли и его думать только о самом себе, о своих только выгодах. Научиться уважать человеческое достоинство и заботиться о других ему было не у кого.

Такое воспитание не обещало ничего хорошего в будущем. Бояре и не предчувствовали, какая гроза на них собиралась в сердце Ивана.

Ему было 13 лет, когда он впервые решился попытать свою силу на боярах, как пытал ее над бессловесными животными и над беспомощным народом. 29 декабря 1543 г. Иван вдруг приказал за что-то схватить князя Андрея Шуйского, главу Боярской думы, и отдал своим псарям для наказания; псари замучили его, волоча в темницу. Проба была сделана. Молодой сокол расправлял свои крылья. Советники Шуйского были по приказу Ивана схвачены и разосланы из Москвы.

Бояре были ошеломлены. Такого решительного нападения со стороны тринадцатилетнего ребенка они не ждали. Понятно, что у него нашлись советники, которые стали направлять его волю; это были его дядья: Юрий и Михаил Васильевичи Глинские. Они могли внушить ему уверенность в его силе и решимость действовать. Погубивши Шуйского, они теперь захватили правление в свои руки.

Опалы следовали за опалами. Многие бояре поплатились за свое властолюбие, за неумение угодить Глинским: одних выслали в ссылку, других казнили, а одному отрезали язык за «невежливые слова».

С годами у Ивана дикие наклонности все росли и росли. Никто его не сдерживал, никто не приучал к делу; он с толпою разгульных удальцов то тешился охотой, попойками, буйствовал, то ездил на богомолье по далеким монастырям (в Новгород, Тихвин, Псков и т. д.) и на пути творил всякие бесчинства. Прихотливый нрав его искал развлечений, новых ощущений: то внезапно поражал он сановников своей опалой, то так же неожиданно миловал их. Он словно тешился, словно играл своею властью; ему любо было чувствовать свою силу и в гневе, и в милости.

Венчание на царство Ивана IV и первые годы его правления

Когда исполнилось великому князю 17 лет, он призвал к себе митрополита и заявил ему, что хочет жениться, и притом на русской.

– Если я возьму себе жену, – сказал он, – из чужой земли и в нравах мы не сойдемся, то между нами дурное житье будет, потому хочу жениться в своем государстве, у кого Бог даст, по твоему благословению!

По словам летописца, митрополит и бояре даже заплакали от радости, видя, что государь так молод и между тем так мудр, что ни с кем не советуется. Пожелал он вместе с тем торжественно венчаться на царство и принять царский титул. Венчание было совершено в Успенском соборе, подобно тому как происходило венчание Димитрия, внука Иоанна III. Юного самодержца, очевидно, тешила мысль уподобиться и по власти, и по титулу царям Давиду, Соломону, Константину и другим, о которых он много читал.

Вскоре за венчанием на царство совершена была и царская свадьба. По всем областям к князьям и боярам была разослана следующая грамота:

«Когда к вам эта наша грамота придет, и у которых из вас будут дочери-девицы, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим наместникам на смотр, а дочерей-девиц у себя ни под каким видом не таили бы. Кто же из вас дочь-девицу утаит и к наместникам нашим не повезет, тому от меня быть в великой опале и казни. Грамоту пересылайте между собою сами, не задерживая ни часу».

Были собраны девицы со всего государства. Выбор царя пал на Анастасию, дочь умершего окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина. 3 февраля была отпразднована царская свадьба.

Женитьба не изменила царя. Он продолжал вести разгульную, беспорядочную жизнь. Глинские по-прежнему заправляли всеми делами. Наместники их творили всякие насилия и неправды. Управы на них искать было негде: юный царь не любил, чтобы его беспокоили просьбами или жалобами. Некоторые, впрочем, пытались жаловаться ему. Явились к нему 70 псковских людей с жалобой на своего наместника. Это не понравилось царю; он стал издеваться над жалобщиками, велел им поджигать волосы и бороды.

Это происходило в одном подмосковном сельце, где был на ту пору царь. В это время пришла к нему весть, что в Москве с одной колокольни сорвался большой колокол. Падение колокола считалось предвестием большой беды, и царь поспешил в Москву.

Было и другое предзнаменование. Жил в то время в Москве юродивый Василий Блаженный. Ходил он обнаженный, «как Адам первозданный» и в стужу, и в летний зной. Его чтил народ, как угодника Божия. В полдень 20 июня прихожане видели его в церкви

Воздвижения на Арбате, – глядел он на церковь и громко плакал…

– Это не к добру, чует он беду, – говорили в народе. Все были напуганы и в страхе ждали неведомого несчастья.

На другой день, 21 июня, в этой самой церкви вспыхнул пожар. В то время была такая буря, что выворачивало с корнем деревья, срывало крыши. Огонь ветром переносился с кровли на кровлю. Скоро запылала большая часть Москвы. Буря занесла пламя и в Кремль; загорелся верх соборной церкви, а потом занялись и царские палаты; погорели оружничая палата с оружием, постельная палата с казною. Митрополит Макарий, который молился в это время в соборе, чуть было не задохся от дыма и едва спасся через тайный, подземный ход.

Сгорели в Кремле монастыри и много дворцовых зданий. Огонь добрался до пороховых погребов в кремлевских стенах; их разрывало с ужасным треском. Нередко бывали пожары в Москве, но такого еще не бывало. Большая часть города обратилась в пепел. В огне погибло, говорят, около 1700 взрослых людей и множество детей. Царь с семейством жил в это время в своем загородном доме, в селе Воробьеве. Отсюда, с Воробьевых гор, он мог видеть ужасный пожар.

Тысячи москвичей остались без крова и без хлеба. Многие не могли найти своих близких, пропавших без вести. Особенно плохо пришлось, конечно, бедному, простому народу. Пошли ходить слухи, что лихие люди напустили колдовством беду на Москву, и начались волнения. Народ особенно не любил Глинских, которые всячески теснили его. Было много врагов у них и среди бояр. Когда царь приказал произвести розыск, какие чародеи причинили беду, и бояре стали спрашивать народ, кто зажигал Москву, то в толпе закричали:

– Княгиня Анна Глинская волхвовала с детьми своими и людьми: вынимала человечьи сердца, клала в воду да тою водою по Москве кропила; от этого Москва и выгорела!

Один из Глинских, князь Юрий, был в это время вместе с боярами на площади; почуял он беду, когда услышал такие речи в народе, и поспешил укрыться в Успенском соборе; но враги Глинских натравили толпу на него. Разъяренная чернь ворвалась в собор, убила Юрия, выволокла труп и кинула на том месте, где казнили преступников. Расходившаяся толпа бросилась затем на двор Глинского, разграбила все имущество, людей его перебила. Но этого было мало. На третий день после убийства князя Юрия чернь толпами повалила в село Воробьево, к царскому дворцу, и громкими криками требовала, чтобы царь выдал ей на расправу свою бабку, Анну Глинскую, и другого сына ее, Михаила, которые будто бы спрятаны в царских покоях. Царь был поражен этим страшным движением народа, однако не потерял решимости – велел разогнать мятежников выстрелами; испуганная толпа рассеялась. Но главные коноводы, которые направили ярость толпы на Глинских, остались невредимы. Напуганный Михаил Глинский уже и не думал о борьбе, он хотел было даже бежать в Литву.

Царь был, конечно, сильно потрясен всеми этими событиями: перед ним стояла грозная толпа народа, в котором была вся его сила и опора, которым по воле Божией он был призван править, и эта толпа совершила дикую расправу с его дядей; он, государь, своими ушами слышал грозные крики разъяренной черни, которая требовала от него, от своего владыки, выдачи остальных родичей. Было над чем задуматься! Не кара ли это небесная за тяжкие грехи? Не внушение ли это свыше ему, царю, забывшему о своем царстве? Такие потрясающие события не проходят даром. Иван словно очнулся. Совесть заговорила в нем.

Венчание Ивана IV на царство. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.

В это время подле юного царя является Сильвестр, священник Благовещенского собора. Это был человек умный, благомыслящий, проникнутый суровым благочестием, твердый нравом. Явился он к царю, быть может, в такую минуту, когда тяжелое раздумье давило впечатлительную душу Ивана. Сильвестр говорил ему о несчастном положении Московской земли, указывал, что причина бедствий – нерадение и пороки царя; что кара Божия висит над ним; начал строго уличать его Священным Писанием и заклинать страшным Божиим именем, рассказывал ему о чудесах и знамениях. Видно, красноречиво говорил суровый обличитель: Иван признался потом, что речь Сильвестра сильно подействовала на него. (Есть мнение, что не речь, а послание Сильвестра произвело сильное впечатление на царя; но так было дело или иначе, сущность его от этого не изменяется.) Царь раскаялся, решился отдаться всею душою своим высоким обязанностям. Нуждался он в твердой опоре и совете, и Сильвестр стал главным его советчиком.

Сдружился царь в это время и с Алексеем Адашевым, случайно попавшим в число молодых людей, которых набирал к себе Иван для своих забав. Адашев был очень умный и высокочестный человек. Он и Сильвестр мало-помалу собирают вокруг Ивана лучших и способнейших людей того времени. Были в числе их знатные бояре: князья Воротынский, Одоевский, Курлятов, Андрей Курбский, Серебряный, Горбатый-Шуйский, Шереметев и др. Адашев и Сильвестр возвышали и незнатных людей, но честных и способных, и давали им важные должности. И эти лучшие люди стали заправлять государством. Иван Васильевич без совещания с этой «избранной радой» (думой) ничего не делал.

Задумал юный царь, вероятно, по внушению своих добрых советников, дело еще небывалое в Москве – велел собрать к себе со всей земли избранных людей, для того чтобы этот «Земский собор» обсудил разные дела.

Когда все излюбленные люди собрались, царь в один воскресный день после обедни вышел из Кремля с духовенством, боярами и дружиною на Лобное место. Отслужили здесь молебен. Тогда царь обратился к митрополиту с такой речью:

– Молю тебя, святой владыка, будь мой пособник и наставник. Знаю, что ты добрых дел и любви желатель. Ведаешь сам, что я после отца моего остался четырех лет, а после матери – восьми. Родственники обо мне не заботились; сильные бояре и вельможи не радели обо мне, властвовали как хотели и сами себе саны и почести давали именем моим. Много корысти, хищений и обид творили; я же по моей молодости и беспомощности словно глухой не слышал, как немой не имел слова обличения против них. О нечестивые лихоимцы и хищники и судьи неправедные! Какой ответ дадите нам за то, что много из-за вас пролито слез и крови? Я чист от сей крови; вы же ждите воздаяния за нее…

Затем, поклонившись на все стороны, царь обратился к народу:

– Люди Божьи, дарованные нам Богом, молю вас ради Бога и любви к нам!.. Теперь нам ваших обид, разорений и налогов исправить нельзя вследствие продолжительного моего несовершеннолетия, пустоты и беспомощности, вследствие неправд бояр моих и властей, бессудства, лихоимства и сребролюбия. Молю вас, отпустите друг другу вражды и тягости, кроме разве очень больших дел. В этих делах и в новых я сам буду вам, насколько можно, судья и оборона; буду неправду уничтожать и похищения возвращать.

Так каялся царь и такие обещания давал народу.

В тот же день он пожаловал Адашева в окольничьи и сказал ему при этом:

– Алексей! Взял я тебя из нищих и самых незначительных людей. Слышал я о твоих добрых делах и взыскал тебя выше меры для помощи душе моей… Поручаю тебе принимать челобитные от бедных и обиженных и разбирать их внимательно. Не бойся сильных и знатных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных. Не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых, злобными слезами хотящего быть правым; но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь суда Божьего. Избери судей праведных из бояр и вельмож.

С этого времени стали заботиться о правосудии и законности, и народу стало гораздо легче, чем прежде.

Суд и управление

Восстановить суд и правду, умиротворить народ, потерявший терпение от бессудия, неправды и всяческих насилий во время злосчастного правления бояр, – вот что стало первою заботою советников юного царя.

Должностные лица, запятнавшие себя лихоимством и насилием, были лишены своих мест; их заменили лучшие люди, «судьи правдивые». Законы Ивана III снова были пересмотрены и дополнены, и в 1550 г. явился новый, более подробный Судебник; притом были изданы «Уставные грамоты», дополнявшие его.

Суд был по-прежнему наместничий, боярский и царский. Церковные дела подлежали суду святительскому.

Уже Иван III строго запрещал судьям брать посулы и лихву с подсудимых и творить неправды и насилия. Но, видно, зло было все еще слишком сильно и давало себя чувствовать: в новом Судебнике уже постановлены строгие наказания за неправый суд и посулы.

«Если окажется, – говорится здесь, – что боярин и дьяк взяли посулы и обвинили не по суду, то на них доправить весь иск и все судебные пошлины втрое и сверх того пеню, какую сам государь назначит. Если дьяк, взявши посул, запишет дело не так, как было на суде, то на нем доправить половину против боярина, и сверх того посадить в тюрьму. Если подьячий без судьи и без дьяка что-либо запишет не так, как нужно по суду, то подвергается за это торговой казни – битью кнутом».

Чтобы избавить народ от насилий и неправд должностных лиц, решено было дать городским и сельским общинам прежнее право выбирать из своей среды доверенных лиц, «излюбленных людей», земских старост и целовальников (присяжных), которые должны были всегда присутствовать при судах наместников и волостелей и блюсти справедливость. При них обыкновенно был свой дьяк, который записывал все производство дела, а они скрепляли список своей печатью.

Выборные люди не только были при суде, но участвовали и в других делах общины. Опись имущества, раскладка податей, сбор их производились при участии «излюбленных» земских людей. Хозяйственные дела общин, наблюдение за порядком и тишиною (то есть полицейский надзор), предупреждение преступлений, поимка воров и разбойников – все это лежало на обязанности «выборных людей»: земских старост, сотских и десятских.

Важные судебные дела (уголовные) были в руках губных старост. Их избирали из детей боярских целым уездом. Уездом назывался город с волостями, а волость составляли несколько земледельческих сел с их землями. В городах и волостях по-прежнему были государевы наместники и волостели, которые по старине «кормились» за счет местного населения; но при выборных людях творить злоупотребления им было трудно: они могли судить без земских старост только служилых государевых людей. Город или волость могли даже и совсем не зависеть от государевых наместников в своих домашних делах, стоило лишь вносить в казну столько денег, сколько их шло на содержание наместника и волостеля.

Таким образом, юный царь и его советники думали совершить великое дело: наряду с государственным управлением создать еще земское самоуправление.

При таком строе сами общины ведались бы со своими делами, управлялись бы своими выборными властями под высшим наблюдением государевых чиновников.

Казалось, что при этом дело управления должно было бы улучшиться: выборные лица, земские люди лучше знали местные нужды, лучше могли соблюсти выгоды своей волости, чем заезжие московские наместники, а правительство избавлялось от множества мелких дел и беспрестанных жалоб на несправедливость чиновников.

Но беда была в том, что во многих местностях, где уже давно уничтожено было самоуправление, жители отвыкли совсем от него, так что им, привыкшим заботиться только о своих личных делах, было в тягость хлопотать об общих выгодах. Трудно при этом было и выбрать таких старост и целовальников, которые радели бы об общей пользе.

Установлено было строже, чем прежде, отбывание воинской повинности. Кроме духовных лиц, все прочие делились на два разряда: служилых людей и неслужилых.

К разряду неслужилых относились купцы, посадские (мещане) и волостные крестьяне.

Служилые люди делились на высших и низших; первые (бояре, окольничьи, дьяки и дети боярские) занимали видные места и должности, владели землею и пр.; низшие являлись простыми ратниками.

Теперь установлено было, чтобы каждый помещик приводил по требованию известное число ратников, смотря по количеству населенной земли в его поместье (обыкновенно со 100 четвертей – один конный воин); при этом определялось, как должны быть вооружены ратники.

Каждый прибывший на службу помещик должен был явиться к воеводе своего города на смотр; воевода отмечал в списке, кто и как приходил на службу. Тех, которые являлись в исправности, «конны, людны и оружны», записывали в высший разряд; им выдавались от царя награды – прибавка поместий; у неисправных уменьшали земли. «Нети», то есть вовсе не явившиеся на службу, наказывались еще строже, если не было уважительных причин неявки. Для заведования службою помещиков учрежден Разряд, или Разрядный приказ, то есть присутственное место, где вели дело обыкновенно боярин и дьяк с подьячими, которым царь приказывал ведать то дело. Каждый помещик, достигнув совершеннолетия, являлся или к воеводе своего города записаться в служилый список, или отправлялся в Москву, в Разрядный приказ, при этом объявлял, с чего он будет служить, то есть владеет ли он вотчинами ли, поместьями или нуждается в новом наделе. В последнем случае ему давалось поместье и он назывался «новик».

С. В. Иванов. «В приказе московских времен». XIX в.

Именитые и богатые бояре, приводя на войну большие отряды, назначались обыкновенно начальниками на главные места. Мало-помалу вошло в обычай считаться местами: знатный по происхождению находил для себя унизительным подчиняться менее знатному. Как прежде удельные князья спорили об уделах, ссылаясь на свое старшинство в роде, так теперь спорили их потомки бояре о начальственных местах в войске. Этот обычай, конечно, нередко сильно вредил делу.

Царь хотел уничтожить местничество. По его указу только начальники полков могли «местничаться» между собой, остальные же, не дослужившие еще до начальственных должностей, должны были служить «без мест». Местничество начинало уже сказываться и в других случаях – в управлении городов, в придворной жизни и причиняло много вреда и хлопот.